Обладая уничтожающей силой – не теряй сердце, стремящееся сберечь цветок.

Только что Хуа Чэн задавал тот же вопрос, а теперь он обратился к Се Ляню. Лан Цяньцю приготовился слушать. Сердце Се Ляня сжалось, он не мог сразу ответить. Ци Жун медленно приподнялся и сел, опираясь на каменную статую, затем произнёс: – После смерти Аньлэ я вскрыл его тело. Все его внутренности были повреждены невероятно свирепым потоком Ци меча, но внешних ранений не было, лишь непрекращающееся кровохарканье. Обычный мечник не способен на такой изощрённый приём. Тогда я решил, что предатели из Юнань наняли иноземного мастера, чтобы всё выглядело как естественная смерть. Но теперь… становится ясно, что был ещё один, кто мог совершить подобное. Мой дражайший, беспристрастный и справедливый двоюродный братец. Наш Бог Войны в короне из цветов, Его Высочество наследный принц – словно белый лотос с горы Тяньшань, в чистоте и непорочности не имеющий равных…       Но он не успел договорить, как глаза Лан Цяньцю налились кровью, голова раскалывалась от боли. Он схватился за неё и вскрикнул: – Замолчи! Что тебе стало ясно? Кто убийца? Что случилось на Пиру Чистого Золота? Что произошло с князем Аньлэ? Что вообще происходит?! Ци Жун ответил: – Лан Цяньцю, неужели ты до сих пор не догадался? Даже до меня дошло. Видимо, ты и правда ничего не знал о своём наставнике. Позволь мне раскрыть тебе правду о своём братце. Этот бывший Его Высочество наследный принц государства Сяньлэ перебежал на сторону Юнань, стал вашим советником и обучал тебя фехтованию пять лет…       Едва Ци Жун раскрыл рот, как Се Лянь рванул Фансинь из ножен. Но Лан Цяньцю среагировал мгновенно – широкое, тяжелое лезвие его меча преградило путь принцу, отсекая его от демона. – Дай ему договорить! – рявкнул Цяньцю, его голос дрожал от сдерживаемой бури. – Он безумен! – в отчаянии воскликнул Се Лянь. – Ты же видишь, он несёт бред, лишь бы стравить нас! Не слушай его.       Фансинь сверкнул тонкой молнией, обрушившись на меч Лан Цяньцю с такой сокрушительной силой, что тот едва устоял на ногах, а его клинок жалобно звякнул. Се Лянь уже готов был нанести следующий удар, чтобы навсегда заставить Ци Жуна замолчать, но в этот миг между ними скользнула серебряная дуга. Изящный изгиб Эмина мягко, но неоспоримо подцепил лезвие Фансиня и отвёл его в сторону. Се Лянь застыл, не веря своим глазам. Остолбенев, он во все глаза уставился на того, кто только что преградил ему путь. – Сань Лань!.. – в этом крике было всё: отчаяние, непонимание и горькая обида.       Ци Жун, видя, что его "святой братец" мечется, точно загнанный зверь, расплылся в ядовитой ухмылке. Поняв, что Хуа Чэн дает ему карт-бланш, он затараторил еще быстрее, выплевывая слова, как яд: – О, как ты задергался! Князь Аньлэ был умнее тебя. Послушно следуя моим наставлениям, он втерся к тебе в доверие, прикинулся другом, а потом… на Пиру Чистого Золота он разом перерезал глотки всему выводку этих неблагодарных юнаньских псов! Когда твой "великий наставник" застал его на месте бойни, Аньлэ успел сбежать. А ты, явившись во дворец и увидев трупы, на всю страну объявил охоту на советника Фансиня.       Се Лянь снова и снова пытался прорваться к нему, готовый на всё, лишь бы заткнуть этот фонтан лжи и правды, ставших неразличимыми. Но Хуа Чэн стоял нерушимой преградой. – Сань Лань, уйди! – голос Се Ляня сорвался.       Но Хуа Чэн безмолвствовал. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Он не давал принцу сделать и шагу. И чем яростнее Се Лянь бился в эту невидимую стену, тем громче торжествовал Ци Жун: – Но когда мой праведный братец увидел, что натворил Аньлэ, он ведь не мог просто промолчать, верно? "Так нельзя! Это неправильно!" – передразнил он тонким голосом. – Он погнался за князем, чтобы "наставить его на путь истинный" . Но вот незадача – Аньлэ не собирался останавливаться на паре трупов! И тогда… тогда наш святоша собрал волю в кулак и своими руками прикончил последнего отпрыска собственной императорской крови! Вырезал корень своего же рода, чтобы защитить врагов! А потом позволил тебе, Цяньцю, заколотить себя в гроб, лишь бы тайна ушла в землю вместе с ним. Братец, ну же, не молчи! Скажи своему ученику – разве я хоть в чем-то соврал?       Се Лянь замер, его плечи мелко дрожали, а пальцы, сжимающие рукоять меча, побелели. Тишина, воцарившаяся в пещере, была тяжелее могильной плиты. Лан Цяньцю, чье лицо застыло от шока и нарастающего ужаса, наконец прервал тишину. Его голос звучал приглушенно, словно он говорил из-под воды: – Но я… я своими глазами видел, как советник пронзил мечом сердце моего отца. Как ты это объяснишь? Ци Жун, расплывшись в мерзкой ухмылке, отмахнулся, словно от назойливой мухи: – Если ты не сдурел окончательно и не ослеп от паники, то объяснение увиденному тобой может быть лишь одно. Аньлэ действительно поранил твоего отца мечом. Но не насмерть, глупец! Не насмерть! Голос Лан Цяньцю дрогнул. – И… и советник добил его? Ци Жун возмущенно вскрикнул, его тонкое лицо исказилось от притворного негодования: – Что за глупости ты несёшь?! Мой дражайший двоюродный братец – добрейшей души человек, разве мог он вот так, без предисловий, добить умирающего?! Нужен же был хоть какой-то пристойный вид, попытка помочь раненому! Вот только… хе-хе, боюсь, что твой отец сам себя погубил, Цяньцю. Сам себя! Лан Цяньцю, медленно бледнея, словно предчувствуя нечто страшное, спросил: – Что значит – сам себя погубил? Ци Жун наклонился вперед, его глаза блестели от предвкушения. – Что первым делом захочет совершить человек, которого едва не убили, но потом "спасли" ? Какое желание охватило тебя самого, как только ты увидел во Дворце Чистого Золота столько мертвых? Лан Цяньцю, всё еще пытаясь осмыслить услышанное, лишь прошептал: – … Схватить убийцу. – Вот и ответ! – Ци Жун хлопнул в ладоши, торжествуя. – После того как мой дражайший братец спас твоего отца, тот, едва переведя дух, наверняка первым делом зарычал: "Советник, скорее! Это сделал князь Аньлэ! Немедля убей князя Аньлэ!" Нет-нет, – Ци Жун покачал головой, его голос стал елейным, – не только его. Он наверняка потребовал нечто еще более ужасное, нечто такое, что заставило бы тебя содрогнуться! Например: "Советник! Позови Цяньцю! Созывай всех! Убейте каждого отпрыска Сяньлэ в моем государстве! Я хочу, чтобы они были погребены вместе с моими мертвыми!!!"       Ци Жун так мастерски изобразил полный гнева и отчаяния голос умирающего короля, что по спинам слушателей пробежали ледяные мурашки. Лан Цяньцю побледнел до мертвенной белизны, его глаза расширились от ужаса. Ци Жун, наслаждаясь произведенным эффектом, продолжал, повышая голос: – Но даже если он тогда не отдал бы такой приказ, твоя мать и вся твоя родня из этого выводка предателей были убиты Аньлэ прямо на его глазах! Рано или поздно государь всё равно приказал бы казнить всех потомков Сяньлэ! Твой драгоценный наставник, как это понял, тут же подумал: "Нет, так дело не пойдет. Как ни крути – старикашку нельзя оставлять в живых". Поэтому он, конечно же, – Ци Жун картинно изобразил удар, – и забрал у него последнюю надежду на месть! Такой он, мой братец, всё строит из себя святого, который не терпит несправедливости! А в итоге, каждый раз всё портит подобными выходками: и другим навредил, и себя погубил! Хотел двум господам угодить, а в итоге обоих прогневал! Хи-хи-хи, ха-ха-ха-ха-ха-ха! – Ци Жун, сейчас же закрой рот. – потребовал Се Лянь. – Да хватит уже мне указывать. – фыркнул Ци Жун. Но его тут же перебил Лан Цяньцю, предварительно повернувшись к принцу. – Почему ты постоянно требуешь, чтобы он закрыл рот? Значит, он не врёт? И вы все меня обманывали?! – Не слушай.. – было начал Се Лянь, но Ци Жун насмешливо выкрикнул: – Конечно, тебя все обманывали! Ты настолько глуп, что повёлся. Если бы нам тогда не помешали, то мы бы ещё в твои двенадцать лет забрали твою собачью жизнь! – Двенадцать лет? – переспросил Лан Цяньцю. – Так значит, это ты наслал тех разбойников? – Не только я, все люди Сяньлэ. – выплюнул Ци Жун. – Но признаюсь, Аньлэ не обошёлся бы без моей помощи! – Я понял. – кивнул Лан Цяньцю. – Дружба была ложью. Для людей Сяньлэ наша доброта ничего не значила. И князь Аньлэ оказался предателем. После он повернулся к Се Ляню. – Значит, и твои слова ложь. – начал он. – Ты же говорил, что простого люда не касаются розни правящих домов. Важно лишь, чтобы простые люди живи в мире, и тогда обе стороны смогут преодолеть вражду. Всё это полная ерунда, чушь! Се Лянь немедля возразил: – Это не ложь! Иначе стал бы твой отец стремиться к миру между народами? И ведь ты сам смог добиться изменений.       Лан Цяньцю долго молчал, а из его глаз покатились слёзы. Ци Жун презрительно съязвил: – Вас с моим святым двоюродным братцем будто по одному шаблону выкроили – он тоже, едва встретившись с бедой, так сразу в слёзы, ну что за мерзкая привычка! – О, в самом деле? – спросил Хуа Чэн, приподняв бровь. – Пф, конечно! – бросил Ци Жун. – Неужели ты не знал о его этой черте характера?       Взирая на молчание, ухмылка Ци Жуна постепенно сходила с лица. – А я ошибся, когда сказал, что вы в хороших отношениях. Видимо ты, одноглазый пёс, ничего не знаешь о моём Царственном братце. – внезапно он перевёл тему, смотря на Лан Цяньцю. – Что за бредни про объединение двух народов и дарование титула Аньлэ! Звучит красиво, Аньлэ, Аньлэ, да только Ань от Юнань впереди, а Лэ от Сяньлэ – в хвосте плетётся. Ты думаешь, я не разгадал, что вы просто хотели всю жизнь попирать ногами головы людей Сяньлэ! Се Лянь в гневе прикрикнул на него: – Ци Жун! Опять за старое!       Лан Цяньцю, обливаясь слезами, с ненавистью уставился на Ци Жуна. – Так это согласно твоим наставлениям были убиты мои родные? В том, что случилось на Пиру Чистого Золота, ты тоже замешан? Ци Жун, посмеиваясь, ответил: – Я же уже столько раз об этом сказал, неужели только сейчас дошло? Я, Аньлэ, твой наставник, мы, трое из Сяньлэ, – замешаны все вместе. Ха-ха-ха-ха-ха-ха… – Ты! Подлый предатель! – взорвался Лан Цяньцю повернувшись к Се Ляню, его голос дрожал от невыносимой боли и ярости. – Ты, кто притворялся моим верным советником! Ты, кому я доверял! Как ты смел скрывать от меня правду все эти годы?!       Видя, что всякий контроль над Цяньцю потерян, и тот полностью поглощён обвинениями в сторону советника, Ци Жун, не издав ни единого звука, незаметно скользнул в тень. Он сделал шаг назад, затем еще один, его движения были лёгкими и бесшумными, как у призрака. Он повернулся и, слившись с окружающей темнотой, быстро бросился прочь, растворяясь в сумраке у входа в пещеру, прежде чем кто-либо успел заметить его исчезновение. – Где он?! Где этот Ци Жун?! Се Лянь тоже обратил внимание, место, где прежде находился демон, пустовало.       Лан Цяньцю, понимая, что виновник кровавого торжества сбежал, на последок бросил последний, мучительный взгляд на Се Ляня, затем развернулся и побрел прочь из пещеры. – Цяньцю! – выкрикнул Се Лянь, его голос сорвался, наполненный отчаянием. Он бросился за ним, выбегая из мрака пещеры на залитую солнцем площадь. Но когда принц приблизился к выходу из пещеры, след Лан Цяньцю уже простыл.       Хуа Чэн размеренным шагов приближался к Се Ляню. – Не ходи за ним, Ваше Высочество, – его голос был спокоен, но тверд. – Пусть он обдумает все как следует. Сейчас он не способен воспринимать чьи-либо слова.       Се Лянь, разумеется, понимал это. Он стоял неподвижно, ощущая, как дрожь пронзает его тело. Мир вокруг казался призрачным, искаженным. Тихо, почти неслышно, он произнес: – Зачем нужно было это делать?       Внезапно на него нахлынула волна ярости, столь мощная, что она заставила его содрогнуться. Он не знал, на кого именно она была направлена – на Ци Жуна, на себя, на Хуа Чэна или на обстоятельства.       Хуа Чэн протянул руку, словно желая положить её на плечо Се Ляня. Но принц, в порыве этой бушующей в нём бури, оттолкнул его руку. – Он изначально должен был ненавидеть только меня! – его голос сорвался, став почти криком, полным боли и несправедливости. – Ну и ненавидел бы дальше, знаешь, сколько людей меня ненавидит? Одним больше, другим меньше, какая разница?! А теперь он знает, что все те, ради кого он боролся, проклинают его! Неужели нужно было заставить его поверить, что всё, чему я его учил, – это ложь, пустота, что ничего не стоит?!       Хуа Чэн пожал плечами, его взгляд был полон понимания, но в нём не было жалости. – Он должен был знать правду, Ваше Высочество. Правда, какой бы горькой она ни была, лучше лжи.       Се Лянь вдруг почувствовал, что не может больше это выносить. Все было невыносимо. Ему было невыносимо от самого себя, от того, что он потерял контроль, от того, что его прошлое принесло столько боли. И еще более невыносимо было видеть, как Хуа Чэн смотрит на него – с пониманием, но без осуждения, словно наблюдая за спектаклем, который он сам же и поставил. Он закрыл лицо руками, его плечи затряслись. – Уходи, — прошептал он, голос его был приглушен ладонями. Хуа Чэн не двинулся. Се Лянь, обхватив голову, сказал, его голос был полон отчаяния: – Уходи! Считай, что я тебя умоляю, просто уходи, хорошо?! Оставь меня одного.       Только тогда Хуа Чэн ответил. – Ты всё ещё мой должник, Ваше Высочество. – Я помню! Я тебе всё возмещу! – воскликнул Се Лянь. – А сейчас просто оставь меня в покое. Пожалуйста.       Хуа Чэн напоследок взглянул на него, его единственный видимый глаз скользнул по лицу Се Ляня, задержавшись на его испачканных слезами щеках. – Хорошо.       Он, казалось, ушел бесшумно, как тень, растворившись в ярком солнечном свете, оставив Се Ляня одного.       Се Лянь наконец почувствовал себя немного лучше, хотя гнетущее чувство в груди никуда не исчезло. Он всё ещё стоял, обхватив голову, пытаясь унять дрожь. Он резко взмахнул рукой, намереваясь влепить себе пощёчину, но внезапно из его прически вылетел прозрачный предмет. Это была изящная нефритовая шпилька, подарок от Хуа Чэна, украшение, которое он всегда носил.       Он увидел, как та, сверкая на солнце, пролетела над горным покровом и устремилась вниз, к бурлящим водам у подножия. Сердце Се Ляня сжалось: «Плохо дело!» – и, не раздумывая, он прыгнул следом. Им движило лишь желание вернуть подарок. Однако ещё в воздухе, когда он мчался навстречу неизвестности, чья-то рука схватила его за запястье и резко, с силой, потянула обратно.       Ещё в воздухе Се Лянь услышал знакомый бархатный голос, окутавший его, словно шелковый платок: – Куда собрался? Неужто решил, что долг сам себя выплатит?       Коснувшись ногами земли, он поднял голову, и сердце его забилось быстрее. Перед ним стоял Хуа Чэн, внешне спокойный, но в его единственном глазу отражалось одновременно и легкое злорадство, и что-то напоминающее испуг. Се Лянь, забыв обо всем на свете, тут же воскликнул: – Сань Лан, я уронил шпильку!       Хуа Чэн, не теряя ни секунды, обвил рукой его талию, мягко, но уверенно притягивая к себе, чтобы принц не решил вновь броситься с обрыва. Его спокойный голос прозвучал рядом с ухом Се Ляня: – Уронил значит уронил, не то, чтобы это была ценная вещь.       Но для Се Ляня это было куда больше, чем просто «ценная вещь». Поблескивающая точка уже исчезла из виду, утонула в бездне горного ущелья, а хватка на его талии только усилилась. Се Лянь едва не запаниковал, его голос дрожал: – Его нельзя терять, это…       Он осёкся. Это была та самая шпилька, которую Хуа Чэн подарил ему перед уходом. Холодный пот выступил у него на спине, а душа словно вырвалась из тела. Только теперь он, наконец, осознал, что Хуа Чэн, оказывается, не ушёл. Он был здесь. Все это время. Вспомнив, как грубо и отчаянно он разговаривал с ним всего несколько минут назад, он ошеломлённо пробормотал: – Сань Лан, ты… ты не ушёл.       Хуа Чэн ничего не ответил. Он лишь молча смотрел на Се Ляня, в его глазах читалось что-то, что Се Лянь не мог расшифровать. Се Лянь снова подумал обо всем, что наговорил ранее, о своем отчаянии, о своем гневе, о своих попытках оттолкнуть того, кто, как он теперь понимал, остался рядом. Он почувствовал ещё большую вину, его голова опустилась, и он не решался заговорить, боясь произнести еще одно неверное слово.       Прошло несколько мгновений, наполненных тишиной и невысказанными эмоциями. Затем Хуа Чэн тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал для Се Ляня как раскат грома. Тихо, почти шепотом, он произнес: – Если гэгэ смог меня прогнать, разве не сможет ли он так же спокойно расстаться с безделушкой?       Эти слова мгновенно встрепенули Се Ляня. – Это не безделушка! – воскликнул он, его голос был искренним и полным раскаяния. – Это ценная вещь, и я не хотел тебя прогонять! Я… просто был в смятении. Хуа Чэн глухо произнёс, его голос был почти лишен эмоций: – Почему же эта вещь ценна?