Право на разговор

После той ночи, когда Снейп впервые за десять лет нарушил молчание, жизнь Гарри разделилась на две половины. Дневная - привычная, размеренная, наполненная голосами студентов, скрипом мела по доске, запахами Большого зала и шумом коридоров. Он просыпался в своей спальне, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь задернутые шторы, высвечивая из полумрака бордовые цветы гриффиндорских знамен, и еще несколько мгновений лежал, глядя в потолок, слушая, как где-то внизу, в Большой башне, начинается движение. Едва слышные шаги домовиков где-то между стенами, далекий звон посуды, скрип дверей, которые открывались и закрывались, впуская новый день. Потом он вставал, умывался ледяной водой из медного рукомойника, и смотрел в зеркало, пытаясь разглядеть в своем отражении те перемены, которые чувствовал внутри. Но зеркало показывало то же лицо - зеленые глаза, обрамленные заметными синяками, черные взлохмаченные волосы, отросшие уже до плеч, и шрам, который за годы стал почти незаметной, тонкой белесой линией на лбу. Только взгляд, пожалуй, стал другим. В нем больше не было той тяжелой, свинцовой усталости, которая поселилась там после войны и никак не хотела уходить. Теперь в них тлел огонек - слабый, осторожный, но живой. В Большой зал он спускался одним из первых, садился за преподавательский стол, перед ним в ту же секунду появлялся крепкий черный чай, и смотрел, как за высокими окнами розовеет небо, как озеро за замком переливается серебром, как далекий лес стоит темной стеной, хранящей свои вековые тайны. Завтрак проходил в привычном шуме - студенты переговаривались, совы влетали в окна с утренней почтой, коллеги кивали ему, иногда подсаживаясь поговорить о планах или просто о погоде. Флитвик рассказывал о своих котах. Их у него, вопреки запретам школы на содержание трех и более животных, оказалось чуть меньше десятка. Некоторые найденыши, прятавшиеся в подворотнях Косого переулка, а некоторые взяты из приютов. Спраут, с неисчерпаемым энтузиазмом обсуждала новый сорт тыкв, который решила выращивать в теплицах. Даже Слизнорт, который с годами, кажется, стал только толще и громче, время от времени заводил разговоры о бывших учениках, добившихся успехов. Гарри слушал, кивал, иногда вставлял замечания, но его мысли часто блуждали где-то далеко - там, где заканчивался день и начиналась ночь. После завтрака он поднимался в свой кабинет - бывшую классную комнату ЗОТИ, которую когда-то занимали Люпин, Грюм, стервозная дамочка Амбридж, потом Снейп, потом Кэрроу, а вот… теперь он. Гарри так и не решился менять интерьер. Аудитория оставалась почти такой же, как в его школьные годы - высокие окна, выходящие на озеро, длинные столы для студентов, доска, на которой он выводил мелом формулы и схемы. Только портретов на стенах почти не было. Гарри не мог смотреть на них так часто. Его личный кабинет примыкал к самому помещению класса - маленькая, уютная комната с письменным столом, заваленным домашними работами, и креслом, в котором он проводил часы, проверяя эссе и готовясь к урокам. Здесь пахло старой бумагой, чернилами и чем-то еще, что Гарри не мог определить - возможно, просто временем, осевшим на книгах и пергаментах. Уроки шли своим чередом. Он объяснял третьекурсникам основы щитовой магии, показывал шестикурсникам сложные контрзаклятия, разбирал с выпускниками теории боевой трансфигурации. Голос его звучал ровно и уверенно, руки двигались плавно, когда он рисовал палочкой в воздухе светящиеся схемы. Студенты слушали, записывали, иногда задавали вопросы. Он отвечал терпеливо, иногда с легкой усмешкой, когда чей-то вопрос был наивен или, наоборот, слишком глубок. В такие моменты он чувствовал себя почти нормальным. Профессор Поттер. Герой войны. Человек, который умеет улыбаться, шутить, терпеливо объяснять разницу между Протего и щитовыми чарами, основанными на этом самом Протего. Человек, у которого есть лучшие друзья, любимая работа, нормальная, казалось бы, жизнь. Но стоило солнцу начать клониться к закату, стоило последнему уроку закончиться, а студентам разойтись по гостиным, как в нем просыпалось что-то другое. Он ужинал с коллегами, слушал их разговоры, иногда участвовал в оживленных дискуссиях, но его мысли уже были там - в кабинете директора, где на стене висел портрет, который молчал десять лет, а теперь… А теперь они говорили каждую ночь. Ночная жизнь была другой. Тихая, тайная, принадлежащая только ему и тому, кто ждал его в полумраке кабинета. Первые несколько дней после того, как Снейп заговорил, Гарри боялся, что это был сон. Что он просто сошел с ума от одиночества, и его больное сознание подарило ему иллюзию такого желанного ответа. Поэтому следующей ночью он вошел в кабинет с замирающим сердцем, и когда его губы прошептали привычное «Здравствуй, Северус», портрет ответил: - Ты опять здесь. Неужели у живых нет других развлечений? Голос был все таким же - низким, с легкой хрипотцой, в которой сквозила вечная усталость. Но в нем не было прежней язвительности. Только усталая ирония человека, который слишком долго наблюдал за миром из-за стекла. Гарри тогда рассмеялся - облегченно, почти счастливо, и опустился в кресло напротив. С того момента не проходило ни одной ночи, чтобы они не говорили. Казалось, бы о чем можно было так много и часто говорить, не надоедая друг другу. Гарри приходил, когда замок затихал, когда коридоры погружались в полумрак, освещаемый лишь редкими факелами, а Большой зал пустел до утра. Он поднимался по винтовой лестнице, и каждый шаг отдавался в груди странным, щемящим чувством - предвкушением, смешанным с осторожностью. Он никогда не знал, каким будет Снейп сегодня - молчаливым или разговорчивым, язвительным или задумчивым. И от этого ожидания сердце билось быстрее, а дыхание становилось глубже. Он входил в кабинет, зажигал свечи на столе директора - теперь они с Макгонагалл делили это пространство, и она оставляла ему ключ и разрешение пользоваться кабинетом по ночам, - садился в кресло, смотрел на портрет и начинал говорить. Сначала Гарри боялся переступить какую-то невидимую границу. Начинал о пустяках. О погоде, о студентах, о новых методиках преподавания, о политике Министерства, о Роне и Гермионе. Снейп слушал, изредка вставляя короткие реплики, которые становились все длиннее с каждой ночью. Как оказалось, Северус обладал убийственным чувством юмора, которое при жизни прятал за маской холодного безразличия. - Твой метод объяснения Патронуса весьма странен, - заметил он как-то раз, когда Гарри жаловался на особенно бестолковый третий курс. - Ты говоришь им: «Вспомните самое счастливое воспоминание». А надо было говорить: «Представьте, что вы едите шоколадную лягушку, а она оживает и выпрыгивает». На детей их возраста это сработало бы лучше. - Ты издеваешься? – Гарри на секунду представил Снейпа, открывающего шоколадную лягушку и наблюдающего, как она ускакивает от него, виляя лапками. - Я никогда не издеваюсь, Поттер. Я делюсь бесценным педагогическим опытом, который даже такой болван, как ты, уже мог давно впитать. - Гарри тогда смеялся до слез, и впервые за много лет его смех не казался ему чужим. А потом разговоры стали глубже. Гарри начал задавать вопросы -  о прошлом Снейпа, о его жизни после школы, о том, как он выживал, балансируя между двумя хозяевами. Северус отвечал - неохотно, с долгими паузами, иногда обрывая фразу на полуслове, словно натыкаясь на что-то, о чем не мог говорить даже спустя десятилетия. - Тебе не обязательно знать все, - сказал он однажды, когда Гарри спросил о первом годе после падения Волдеморта, когда Снейп только начал шпионить. - Некоторые вещи лучше оставить в прошлом. - Но ты же хранишь их в себе, - возразил Гарри. - Я вижу. Снейп долго молчал, глядя куда-то в сторону, на спящие портреты. - Я храню, - наконец сказал он. - Потому что забыть - значит обесценить. Но рассказывать… рассказывать иногда больнее, чем помнить. Гарри не настаивал. Но в ту ночь он понял, что Снейп говорит с ним не потому, что ему одиноко или скучно. Он говорит потому, что Гарри стал для него - кем? Доверенным лицом? Собеседником? Или просто тем, кто приходит, не требуя ничего, кроме права сидеть напротив и слушать? Они говорили до тех пор, пока за окнами не начинало светать, пока серые предрассветные сумерки не заползали в кабинет, гася тени и делая реальность более отчетливой. И каждый раз Гарри уходил с чувством, что оставляет там, на стене, часть себя. А днем, среди шума, голосов, скрипа мела и запаха еды из Большого зала, он жил ожиданием. Ждал, когда солнце сядет, когда коридоры опустеют, когда он сможет подняться наверх, сесть в кресло и услышать этот низкий, чуть хрипловатый голос, который говорил: - Ты опять здесь, Поттер. Личной жизни не хватает? И он улыбался, потому что знал - это и была его жизнь. Тайна, о которой никто не знал. Та, в которой он, наконец, перестал быть героем для всех, профессором, спасителем. И стал просто Гарри. Тем, кто приходит, потому что не может не прийти. Тем, кто говорит, потому что молчание стало невыносимым. Тем, кто слушает, затаив дыхание, каждое слово, срывающееся с нарисованных губ. И не знает, куда это его приведет. Прошли недели. Может, месяц. Гарри перестал считать. Его дни наполнились странным, непривычным ощущением - ожиданием. Он просыпался утром и уже знал, что вечером, когда замок уснет, он снова поднимется в кабинет директора. Он ловил себя на том, что на уроках рассеян, что студенты переглядываются, когда он в третий раз за занятие смотрит на часы. - Выглядишь лучше, кстати, - заметил как-то Невилл за ужином. - Посвежел, что ли. Раньше ты вечно казался… не знаю… каким-то загруженным. Гарри не замечал своего состояния, его улучшения или, наоборот, ухудшения. Он привычно улыбнулся мужчине и ответил что-то вроде «Выспался, наверное, наконец». Невилл понимал, и поэтому с вопросами больше не приставал. А Поттер, расправившись вскоре с сочнейшей утиной грудкой, любезно поданной школьными домовиками сегодня, отправился в свои покои. В эту ночь он вновь собирался навестить Снейпа, не изменяя традиции докучать ему каждый день в неделю. Но прохладный воздух в комнате и умиротворяющий шепот, который он уже научился не замечать, решили все за него. Стоило его голове опуститься на подушку, глазам сомкнуться, казалось бы, всего на секунду, и сон сморил его моментально. Ему приснилось, что он сидит на жестком деревянном стуле, и поза его была привычна до боли в спине - так он проводил здесь долгие часы, глядя на портрет, который висел перед ним в тяжелой, почерневшей от времени раме, которую Поттер уже изучил до мельчайших деталей. Северус Снейп - бледный, точеный, одетый в безупречную черную мантию, с руками, сложенными на груди, и взглядом, устремленным в никуда, вновь смотрел на него. Гарри знал каждый миллиметр этого полотна: резкую складку тонких губ, темноту волос, падающих на высокий лоб, и бездонную черноту глаз, в которых, казалось, никогда не отражался свет. Воздух в комнате, где висел портрет, был тяжелым, пропахшим пылью, старым деревом и еще чем-то неуловимым, похожим на запах высохших трав, и единственным источником света служило мерцающее пламя камина, от которого по стенам плясали огромные, искаженные тени. Гарри чувствовал себя странно умиротворенным в этом застывшем царстве теней и тишины, но в этот раз все пошло иначе. Сначала он подумал, что ему показалось, что это просто игра света и переутомленного сознания, однако краски на портрете начали наливаться жизнью с пугающей медлительностью. Черный цвет мантии обрел бархатистую глубину, бледность кожи стала живой, наливаясь непривычным розовато-белым цветом, а черты лица - более четкими, словно кто-то старался и наводил резкость, выкручивая невидимые рычажки. Гарри замер, боясь дышать, чувствуя, как сердце пропускает удар. Тяжелая рама вдруг вспыхнула по краям золотистым светом и начала таять в воздухе, рассыпаясь на миллиарды теплых искр, подобно утреннему туману, и грань между изображением и реальностью исчезла. Пространство вокруг дрогнуло, вывернулось наизнанку, и Гарри, не успев испугаться, уже сидел на том же стуле, но в совершенно ином месте. Давящая тишина сменилась ощутимой, почти осязаемой прохладой, а воздух стал сырым и плотным, наполненным сотней едва уловимых запахов: терпких кореньев, тлеющих углей, озерной воды и сухой пыльцы, снятой с древних фолиантов. Это был класс зельеварения в подземельях Хогвартса. Свет здесь рождался не от камина, а от множества свечей. Их тонкие восковые тельца стояли на длинных медных подсвечниках, изогнутых, словно руки молящихся, и были расставлены вдоль столов. Пламя не дрожало, а горело ровно, спокойно, отбрасывая на низкий каменный сводчатый потолок мягкие, маслянистые блики, и в этом свете всё выглядело иначе: знакомые с детства котелки, склянки и ступки на столах лишились своей пугающей, суровой ауры. Они казались не инструментами для наказаний, а предметами какого-то древнего, таинственного действа, и было холодно, но это был не леденящий душу холод, а приятная, освежающая прохлада, заставляющая кровь течь быстрее. Гарри заметил его не сразу. Все его внимание было поглощено переменами, но потом он увидел фигуру у преподавательского стола. Снейп стоял к нему спиной, и этот силуэт был до боли знаком: длинные черные волосы, занавесом падающие на плечи, строгая, безупречная линия мантии. В воздухе висела та самая, свойственная только Снейпу, атмосфера сдержанной мощи и опасности, но сейчас в ней не было и намека на враждебность. Она ощущалась как напряжение перед бурей, которая принесет не разрушение, а долгожданный, живительный ливень. Северус медленно повернулся, и Гарри внутренне сжался, ожидая привычного, ледяного взгляда, который, казалось, пронзал его насквозь, выискивая недостатки. Но когда их глаза встретились, Гарри забыл, как дышать. Взгляд черных глаз был глубоким и спокойным, лишенным всякого притворства и усталости. В них не было насмешки, презрения или привычной обороны. Там была только удивительная, пугающая своей искренностью, тихая радость. Снейп смотрел на него так, будто видел перед собой не источник боли и напоминаний о прошлом, а нечто бесконечно долгожданное и родное. В руках у него был какой-то предмет. Гарри напряг зрение, но так и не смог разобрать, что именно: то ли старая книга в кожаном переплете с пожелтевшими страницами, которую он держал бережно, как величайшую драгоценность, то ли гусиное перо, которое он рассеянно крутил в длинных, тонких пальцах. Сейчас это было неважно. Важно было то, что Снейп не делал ни одного резкого движения, не стремился заполнить тишину словами обвинения или уничтожающим комментарием. Он просто стоял в полумраке свечей, и вся его суровая, колючая натура вдруг предстала перед Гарри с совершенно иной стороны - как доспехи, снятые после долгой битвы. Свечи отражались в его глазах, зажигая в них глубокие, теплые искры, и Гарри с изумлением понял, что никогда не видел этого человека таким. Не на занятиях, не в коридорах, не во время их бесчисленных стычек. Он казался молодым - не возрастом, а душой, освобожденной от груза, который нес на себе годами. - Ты пришел, - произнес Северус, и его низкий, шелестящий голос прозвучал в тишине подземелья как самый драгоценный аккорд. В нем не было привычной сухой, отстраненной нотки, которой тот обычно отмеривал каждое свое слово, словно порцию яда. Не было усталости. Голос звучал мягко, с неуловимой, но явственной теплотой, согревая воздух между ними, и звучал так, словно Снейп ждал этого момента целую вечность и наконец-то дождался. - Я ждал, - добавил он, делая едва заметный шаг навстречу, и в этом движении не было угрозы или желания доминировать, только открытость, которая пугала Гарри больше, чем любое заклятие. От этого голоса, от этого взгляда, от того, как свечи играли на бледном лице, в груди у Гарри разлилось странное, незнакомое чувство. Оно не было похоже ни на страх, ни на восторг от битвы. Это было сладкое, тягучее тепло, смешанное с ощущением, что он наконец-то вернулся домой, в место, о существовании которого даже не подозревал. Гарри проснулся резко, словно его выдернули из-под воды. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь, а в груди все еще пульсировало это странное, липкое и почему-то возбуждающее чувство. Он лежал в своей постели, вцепившись пальцами в небрежно наброшенное одеяло, и смотрел на балдахин над головой, чувствуя, как по лицу расползается глупая, ничем не объяснимая улыбка. Он не мог понять, что именно произошло, не мог найти названия этому новому, незнакомому ощущению, которое щекотало нервы, заставляя желать одного - провалиться обратно в сон и снова увидеть эти глаза, лишенные своей ледяной брони.

***

Второй сон пришел через несколько дней, когда луна уже успела сменить свою фазу, а ночи стали длиннее и глубже. Гарри вновь очнулся в кабинете директора, но это был не тот кабинет, который он знал - не уютное убежище Минервы с кипами пергаментов на столе и горшочками с лимонными дольками, а какое-то иное, первозданное пространство, существовавшее вне времени. Портреты исчезли со стен. Там, где обычно висели тяжелые рамы с Дамблдором, Финеасом Блэком и всеми остальными, теперь зияли темные прямоугольники, словно окна в пустоту, и только слабый, неверный свет сочился откуда-то снизу, от пола, заставляя тени ползти по стенам медленно, тягуче, как густой сироп. В этом полумраке предметы теряли свои четкие очертания. Серебряные приборы на столе - те самые, хитроумные, изобретенные Альбусом, - не двигались, не дымились, а словно спали, покрытые тончайшей пленкой лунной пыли. Их силуэты расплывались на границе зрения, и когда Гарри пытался рассмотреть их яснее, они ускользали, превращаясь в смутные пятна, едва различимые в колеблющемся сумраке. Книжные шкафы по периметру казались сплошной черной стеной, из которой там и сям выступали золотые корешки, но стоило задержать на них взгляд - и они начинали мерцать, словно далекие звезды, готовые вот-вот погаснуть. Воздух в кабинете был плотным, почти осязаемым, насыщенным запахами старого воска, пыли и еще чем-то горьковатым, напоминающим полынь. Он не двигался, не шевелился даже от дыхания Гарри, и в этой неподвижности было что-то первобытное, словно время здесь остановилось много лет назад и не собиралось трогаться с места. Поттер сидел в кресле - том самом, директорском, огромном, обитом темным бархатом, - и чувствовал, как мягкая ткань прогибается под его весом, обволакивая тело, но не давая тепла. В комнате было прохладно, та особенная прохлада, которая пробирается под одежду и заставляет кожу покрываться мурашками. Он не знал, как здесь оказался. Не помнил момента перехода. Просто в какой-то миг он уже был здесь, в этой тишине, в этом полусне-полуяви, и сердце его билось ровно, но с каждым ударом - чуть громче, чуть отчетливее, предчувствуя что-то. И тогда он понял, что не один. Снейп был рядом. Не на портрете, не за стеклом, не в золотой раме на стене - а здесь, в этом же пространстве, в том же воздухе, так близко, что Гарри чувствовал его присутствие каждой клеткой тела, прежде чем увидел. Он стоял напротив, прямо перед портретом, который теперь зиял черной дырой за спиной Северуса. Он был совсем близко, и лишь узкая полоска паркета, на которой плясал призрачно-синеватый свет, разделяла их. Снейп был не таким, как на портрете. Не застывшим, не нарисованным, не заключенным в слои краски и лака. Он был живым. Гарри видел это по тому, как падали на его лицо тени, как двигались складки черной мантии при дыхании, как блестели глаза - не мертвым, холщовым блеском, а живым, влажным, отражающим огоньки свечей, которых в кабинете не было, но которые откуда-то все же давали свет. Его кожа была бледной, но не той мертвенной бледностью портрета, а той, что бывает у человека, редко видящего солнце, - фарфоровой, тонкой, с едва заметной синевой вен на висках. Он смотрел на Гарри. Просто смотрел, не отводя взгляда, и в этом взгляде не было ни привычной насмешки, ни той усталой иронии, которой мужчина прикрывался в их ночных разговорах. Там было что-то другое, тяжелое, невысказанное, что заставляло воздух между ними вибрировать, сгущаться, становиться почти непроходимым. Гарри заметил, что его собственная рука, лежащая на подлокотнике кресла, сжалась в кулак, но он не помнил, когда это произошло. Он не мог отвести взгляд от лица Снейпа, от резких скул, от длинного носа, от губ, сжатых в тонкую линию, но не в привычном жесте презрения, а как-то иначе - словно Снейп сдерживал себя, словно боролся с чем-то, что было сильнее его воли. Тени вокруг них медленно пульсировали. Гарри видел краем глаза, как очертания стола напротив начинают плыть, расплываться, превращаясь в нечто аморфное, будто кабинет постепенно растворялся, оставляя только их двоих в этом сгущающемся полумраке. Предметы теряли форму: тяжелые подсвечники на каминной полке вытягивались, становились призрачными свечами без огня, стопки пергаментов на столе шевелились, как живые, их края загибались, словно их обдувал ветер, которого Гарри не чувствовал. Все вокруг текло, дышало, жило своей, странной жизнью, и единственным неподвижным, единственным реальным в этом мире был Снейп. Гарри чувствовал холод. Не тот пронизывающий холод, который он помнил по стычкам с дементорами, а другой - тягучий, глубокий, исходящий от фигуры напротив. Он исходил от Снейпа волнами, пронизывал воздух, заставлял кожу на лице Гарри покрываться мурашками, но это не было неприятно. Это было похоже на прикосновение - далекое, едва ощутимое, но неумолимое. Гарри казалось, что если он протянет руку, то сможет коснуться этого холода, ощутить его пальцами, и тогда, возможно, он поймет, откуда он берется - из самого Снейпа или из того пространства между ними, которое стало таким узким, таким тесным. Снейп качнулся вперед. Движение было плавным, почти неуловимым, но Гарри заметил его всем своим существом. Рука Снейпа, длинная, бледная, с тонкими пальцами, поднялась и легла на спинку кресла Гарри, заставляя зельевара слегка наклониться. Запястье его едва заметно коснулось плеча - остановился в какой-то бесконечно малой толщине от него, и Гарри почувствовал этот почти-касание как удар. Там, где пальцы Снейпа нависали над тканью его мантии, кожа под ней начинала гореть, словно сам воздух между ними был раскаленным. - Ты боишься? - спросил Снейп. Голос его был низким, тихим, и в нем не было ничего от той ровной, размеренной интонации, которой он пользовался в их ночных разговорах. Он был другим - глубже, почти бархатным, и каждое слово падало в тишину кабинета, как капля в стоячую воду, расходясь кругами, заставляя пространство вокруг вибрировать. В этом голосе Гарри услышал что-то, отчего дыхание перехватило: осторожность, почти нежность, и странную, пугающую надежду, которую Снейп, казалось, не мог или не хотел прятать. Гарри поднял глаза. Их лица разделяли теперь не больше десяти сантиметров. Он видел каждую морщинку у глаз Снейпа, тонкую линию шрама на шее, то, как слабо пульсирует жилка на виске. Он видел выражение черных глаз - тяжелое, темное, но не враждебное, а скорее… ждущее. Снейп смотрел на него так, будто от ответа зависело все. - Нет, - ответил Гарри, и это была правда. Он не боялся. Ни этого холода, ни этой близости, ни того, что происходило между ними в полумраке тающего кабинета. Он боялся только одного: что сон закончится, что он проснется, и Снейп снова станет портретом на стене, отделенным от него слоем краски и гранью, которую нельзя пересечь. - Тогда почему не подходишь? - спросил Снейп, и его пальцы на спинке кресла чуть сжались, так что Гарри показалось, что он слышит, как скрипит дерево под этой невидимой силой. В его голосе не было упрека. Только вопрос, который, казалось, Снейп задавал не столько Гарри, сколько самому себе. Гарри хотел ответить. Хотел сказать что-то - о том, что он не знает, как подойти, что он не знает, позволено ли ему, что он боится разрушить это хрупкое, невозможное мгновение. Он открыл рот, но слова не пришли. Вместо них в груди поднялось что-то огромное, горячее, что не умещалось в слова, что требовало действия - движения вперед, преодоления того крошечного расстояния, которое их разделяло. Он подался вперед. И в этот миг - когда его рука почти коснулась Снейпа, когда он уже чувствовал на своей щеке дыхание, холодное и живое, тогда мир вокруг них начал терять последние очертания, превращаясь в сплошную тьму, пронизанную лишь двумя точками света в черных глазах, - сон остановился, выбрасывая Поттера из своих объятий. Гарри проснулся. В спальне было темно. Луна, должно быть, скрылась за тучами, потому что даже привычного серебристого света не было. Он лежал на спине, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдаваясь в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела, которое никак не могло понять, что оно снова в реальности, снова одно. Простыни сбились в комок под его руками. Он сильнее сжал их, пытаясь унять дрожь, которая шла не от холода - от того, что осталось там, во сне: от близости, от взгляда, от голоса, который все еще звучал в нем, не желая утихать. Его губы были приоткрыты, и на них замерло имя, которое он не произнес вслух, но которое было готово сорваться. Северус. Он не знал, сказал ли его во сне. Не знал, прозвучало ли это имя в тишине кабинета, когда сон уже рушился, или осталось только в его сознании, в том последнем, отчаянном движении вперед, которое так и не завершилось. Гарри лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как тепло, оставшееся от почти-касания, медленно уходит, сменяясь пустотой. Почему сейчас он чувствует опустошение? В груди постепенно успокаивалось бешено колотящееся сердце, а сам Поттер пытался прогнать в голове весь сон заново, хотел вспомнить, что сподвигло его так резко дернуться к Снейпу, и откуда взялось нестерпимое желание ощутить его призрачные губы на своих… Несколько ночей подряд Гарри не мог найти сил пойти к Снейпу вновь. Стоило выйти из своих покоев, ноги подкашивались, а в голове проскакивали абсолютно нетривиальные мысли по поводу профессора. Ему даже пришлось попросить Гермиону заменить его на уроках, благо, Минерва была не против и понимала, что с ним не все в порядке.

***

В один из вечеров в спальню ввалился Рон. Он был взлохмачен, потный и грязный, но с улыбкой, наверное, до ушей. - Гарри, прости, без приглашения – Уизли опустился на диван и откинул голову на спинку. – У нас гонка за бандитом одним была, и как раз в Хогсмиде поймали. Решил заскочить к тебе, проведать, так сказать, да и Герм погулять сводить хочу. – Рыжая шевелюра уже порядком отросла, приходилось уже и в хвостик собирать. Гарри усмехнулся. Рон выглядел достаточно взрослым, на безымянном пальце поблескивало кольцо, а в ухе прибавилась пара сережек. - И тебе не хворать, дружище. Как дети, как жизнь семейная? – Гарри опустился в кресло напротив, протягивая другу стакан тыквенного сока, который по привычке держал на столике. - Близняшки уже, поди, всю Нору на уши ставят? - Ох, не говори, - Рон с наслаждением сделал большой глоток, вытер рот тыльной стороной ладони и откинулся на спинку дивана. - Вчера такую кашу заварили с летучим порохом, что мама до сих пор золу из волос вычесывает. Гермиона говорит, они - моя копия, а я считаю - ее. Потому что я в детстве был послушным ребенком. - Конечно, - Гарри хмыкнул. - Я помню твое «послушание» на первом курсе. - То было исключительно из благородных побуждений, - отмахнулся Рон, но в глазах его плясали веселые искры. Он оглядел спальню, задержался взглядом на стопках домашних работ, на письменном столе, заваленном пергаментами, и вдруг спросил: - Слушай, а ты все еще ходишь к портрету Снейпа? Минерва говорила, вы теперь разговариваете. Гарри почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он не смотрел на друга, уставившись в пол. - Да, - сказал он тихо. - Хожу. Почти каждую ночь. - Каждую ночь? - Рон присвистнул. - И о чем можно говорить с портретом каждую ночь? Я бы с Фредом и Джорджем, может, и нашел бы, о чем поболтать, но со Снейпом… - Он помолчал, глядя на напряженные плечи Гарри, и голос его стал осторожнее. - Гарри? Ты какой-то… другой. Я же тебя знаю. Что-то случилось? Мужчина молчал несколько долгих мгновений. В комнате было тихо - только потрескивали угли в камине да где-то в коридоре переговаривались привидения. Он чувствовал, как слова подступают к горлу, как их хочется вытолкнуть наружу, поделиться, спросить совета. Но как сказать такое? Как объяснить, что мертвый человек, который при жизни ненавидел его, теперь снится ему по ночам живым, настоящим, с горячей кожей и тяжелым дыханием? Как признаться, что он просыпается с именем на губах и чувствует, как внутри разрастается что-то огромное, пугающее, не имеющее названия? - Рон, - наконец произнес он, и голос его прозвучал глуше, чем хотелось. - Ты когда-нибудь… путался в своих чувствах? Ну, то есть, чувствовал что-то, чего не должен чувствовать? Рон нахмурился, явно не ожидая такого поворота. - Эм… ну, когда я думал, что Гермиона с Крамом танцует на Святочном балу, я чувствовал, что готов прямо там ему начистить морду лица. Герм такая красивая была, разбудила во мне зверя. А что? - Он вдруг перестал усмехаться и насторожился. - У тебя кто-то появился? Я думал, после Джинни ты… - Нет, - быстро перебил Гарри. - Не появился. То есть… я сам не знаю. - Он провел рукой по волосам, взлохматив их еще больше, и посмотрел на друга с такой смесью растерянности и тоски, что Рон непроизвольно выпрямился. - Это сложно. Понимаешь, мне снятся сны. О нем. Рон моргнул. Потом моргнул еще раз, словно проверяя, правильно ли он расслышал. - О Снейпе, - медленно повторил он. - В смысле… о портрете? - Не о портрете, - Гарри покачал головой. - О живом Северусе. Он приходит ко мне во сне, и он… другой. Не тот, кого мы знали. Он говорит со мной, смотрит на меня, и я чувствую… - Он запнулся, подбирая слова, и они давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины. - Я чувствую, что мне это нравится. Что он мне нравится. Понимаешь? Во сне он настоящий, а когда я просыпаюсь, а наяву он - только портрет в кабинете директора… у меня внутри все переворачивается. Он замолчал, не глядя на Рона. В спальне стало тихо - так тихо, что Гарри слышал собственное дыхание, слишком частое, и стук сердца, который отдавался в висках. Рон долго молчал. Потом откинулся на спинку дивана, закинул руки за голову и уставился в потолок. - Ну, - наконец сказал он, и в голосе его не было того отвращения или недоумения, которых боялся Гарри. Только какая-то тяжелая, взрослая задумчивость. - Я в этом ничего не понимаю, честно. Я даже не знаю, как это - нравиться портрету. Или чтобы портрет нравился. Но, Гарри… - он повернул голову и посмотрел на друга в упор. - Ты десять лет приходил к нему. Десять лет говорил с пустым холстом. А теперь он заговорил, и ты выглядишь живее, чем я тебя видел с войны. Может, не надо искать в этом ничего неправильного? Гарри поднял на него удивленный взгляд. - Ты не считаешь это… странным? - Странным? - Рон хмыкнул. - Гарри, мы с тобой через такое прошли, что «странно» давно перестало быть каким-то значимым словом в моем лексиконе. Ты, перед тем, как мы Выручай-комнату нашли, смотрел на пустую стену так, будто там что-то есть. Я знаю этот взгляд. И если этот взгляд делает тебя счастливее - кого волнует, что там, с этим портретом? Гарри не нашелся, что ответить. В груди разливалось тепло - не то жаркое, липкое чувство, которое оставалось после снов, а другое, спокойное, почти забытое. Тепло от того, что кто-то наконец знает. Что тайна перестала быть только его. - А что ты будешь с этим делать? - спросил Рон, приподнимаясь на локте. - Не знаю, - честно ответил Гарри. - Он же портрет, Рон. Даже если я… если во сне он другой, наяву он остается на холсте. Я не могу просто прийти в кабинет и сказать: «Северус, ты мне нравишься». Это же безумие, он найдет способ меня прикончить. - А ты попробуй, - пожал плечами Рон. - Хуже-то не будет. Он и так десять лет молчал, что ты теряешь? Ну, помолчит еще пару годиков. Гарри хотел возразить, но в этот момент где-то в замке пробили часы, напоминая о том, что скоро ночь. Он невольно бросил взгляд в сторону двери - туда, где в кабинете директора на стене висел портрет. Рон проследил за его взглядом и тихо усмехнулся. - Ладно, - он поднялся с дивана, отряхивая мантию. - Пойду я. Гермиона заждалась уже. А ты… подумай. И, Гарри? - М? - Если это то, что ты чувствуешь, не надо это в себе хоронить. Ты всю жизнь хоронил то, чего боялся. Может, хватит уже. Он хлопнул друга по плечу, коротко, крепко, и вышел, оставив Гарри наедине с тишиной спальни. Гарри остался сидеть в кресле, глядя на закрытую дверь. Потом перевел взгляд на стену, где когда-нибудь, возможно, появится портрет, а пока была только пустота. Он думал о словах Рона, о том, что больше не нужно прятать то, что чувствуешь. И о том, что сегодня ночью, когда он поднимется в кабинет директора и сядет напротив черных глаз, которые наконец научились смотреть на него иначе, он, может быть, наберется смелости сказать что-то большее, чем просто «здравствуй». Но его ожиданиям сбыться было не суждено. Стоило ему подняться с удобного кресла, как голова резко закружилась и пришлось вновь отложить поход к Снейпу на неопределенный срок, забираясь под прохладное одеяло. Сон пришел медленно, окутывая тело приятной негой. Спустя мгновение сна он оказался в своей спальне. Это была его комната, но одновременно какая-то иная, неуловимо преображенная: та же кровать с тяжелым балдахином, тот же письменный стол у окна, тот же сундук в ногах. Но свечи, которых он не зажигал, горели на всех подсвечниках, отбрасывая на стены теплые, колеблющиеся тени, и воздух был наполнен запахами - полынью, старой бумагой, чем-то терпким, древесным, что напоминало о подземельях Хогвартса, о классе зельеварения. Лунный свет струился сквозь неплотно задернутые шторы, смешиваясь с мягким пламенем свечей, и в этом призрачном сиянии все предметы казались зыбкими, словно сотканными из сна и воспоминаний. Гарри лежал на кровати, и тело его было тяжелым, неподвижным, но не от усталости - от странного, щемящего ощущения, что он не один. Он чувствовал чье-то присутствие раньше, чем увидел его, - кожей, затылком, каждой клеткой, которая вдруг стала невероятно чуткой. И когда он открыл глаза, Снейп стоял рядом. Он был не на портрете. Не призраком, не полупрозрачным воспоминанием. Он был живым. Гарри понимал это сразу, безошибочно, потому что портреты не дышат, а он дышал - глубоко, ровно, и Гарри видел, как поднимается и опускается его грудь под черной тканью мантии. Потому что призраки не пахнут, а от Снейпа исходил запах - сложный, горьковатый, с нотками лаванды и чего-то еще, неуловимого, что заставляло сердце биться быстрее. Потому что в его лице не было той застывшей, мертвенной неподвижности, которая отличает нарисованные лица: мышцы двигались, морщины становились то глубже, то мельче, и в углах рта залегла тень выражения, которое Гарри не умел читать. Снейп стоял у кровати, совсем близко, так близко, что Гарри мог бы протянуть руку и коснуться его. Его черные волосы падали на плечи, обрамляя бледное, острое лицо, и в глазах - живых, настоящих, с влажным блеском и глубокой чернотой зрачков - не было ничего от той отстраненной усталости, к которой Гарри привык за ночные разговоры. Не было маски. Не было защиты. Там, в глубине, горело что-то такое, от чего у Гарри перехватывало дыхание, - тяжелое, жаркое, давно сдерживаемое, что наконец вырвалось на свободу. Снейп смотрел на него так, как никогда не смотрел при жизни. Тогда были только презрение, ненависть, изредка - усталость и горечь. Теперь же в его взгляде читалось что-то иное: напряженное, почти болезненное внимание, будто он видел перед собой не Гарри Поттера, героя войны и профессора ЗОТИ, а что-то бесконечно более важное, то, что искал всю жизнь и наконец нашел. Губы его были чуть приоткрыты, и Гарри заметил, как быстро он дышит - не ровно, как показалось сначала, а неровно, сбивчиво, словно он только что бежал или боролся с чем-то, что было сильнее его воли. Тени от свечей плясали на его лице, и Гарри видел каждую морщинку у глаз, каждую линию на лбу, то, как свет играет на высоких скулах, как мерцает черный шелк волос. Он никогда не видел Снейпа так близко. Никогда не замечал, что у него длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледную кожу, что в уголках губ есть едва заметные складки, которые появляются, когда человек часто сдерживает улыбку, что шея его, там, где мантия расходится, тонкая и жилистая, с бьющейся жилкой, которую Гарри вдруг захотелось коснуться. Воздух между ними стал тяжелым, почти осязаемым. Гарри чувствовал жар, исходящий от тела Снейпа, - тот самый жар, которого не могло быть у портрета, у призрака, у воспоминания. Это было живое тепло, настоящее, почти обжигающее, и оно тянулось к Гарри, обволакивало его, заставляло кожу гореть даже там, где не было прикосновения. Гарри слышал его дыхание - низкое, чуть хрипловатое, - и каждый выдох отдавался где-то глубоко в груди, вызывая дрожь, которую он не мог унять. Он видел, как пальцы Снейпа, длинные, бледные, чуть заметно дрожат, сжимаясь в кулаки и разжимаясь, словно он боролся с желанием протянуть руку. Снейп наклонился - медленно, плавно, словно во сне, который не хотел разрушать, - и теперь его лицо было так близко, что Гарри чувствовал его дыхание на своей щеке, теплое, с горьковатым привкусом зелий и чего-то еще, сладковатого, что кружило голову. Он смотрел в черные глаза, и в них, в этой непроглядной глубине, Гарри видел свое отражение - растерянное, завороженное, с широко раскрытыми глазами, в которых не было страха. Только желание. Огромное, всепоглощающее желание, которому он наконец перестал сопротивляться. - Чего ты хочешь? - спросил Снейп. Голос его был низким, почти бархатным, и в нем не было ни следа той сухой, отстраненной интонации, которой он привык отмерять слова. Он звучал глубже, чем в их ночных разговорах, чем в любых воспоминаниях Гарри, - с хрипотцой, которая заставляла мурашки бежать по коже, с теплотой, которая согревала лучше любого огня. В этом голосе было все: напряжение долгих лет, сдерживаемое дыхание, вопрос, который Снейп, возможно, задавал себе так же часто, как и Гарри. И прежде чем Гарри успел ответить, Снейп коснулся его. Это было легкое касание - кончики пальцев скользнули по щеке, от скулы к подбородку, и Гарри показалось, что от этого прикосновения его тело пронзило током. Кожа под пальцами Снейпа горела, плавилась, и Гарри выдохнул - громко, почти со стоном, - чувствуя, как где-то внизу живота разливается тягучее, жаркое тепло. Пальцы Снейпа были прохладными, но в этой прохладе ощущалось скрытое пламя, и Гарри потянулся к нему, приподнимаясь на локтях, приближаясь, сокращая последние дюймы, которые их разделяли. Снейп опустился на край кровати, и матрас прогнулся под его весом. Гарри чувствовал, как близко его тело - твердое, напряженное, живое. Он видел, как падают пряди черных волос, закрывая лицо, и не выдержал - протянул руку, отводя их, касаясь пальцами гладкой, прохладной кожи виска. Снейп замер, и Гарри услышал, как перехватило его дыхание. Потом Снейп накрыл его руку своей, и они замерли так - ладонь на ладони, пальцы сплетены, и Гарри чувствовал каждый шрам, каждый бугорок, каждую линию на этой руке, которую так хорошо знал по взмахам палочкой, по тому, как она держала нож для зелий, по тому, как она когда-то, в другой жизни, сжималась в кулак от ненависти. - Гарри, - выдохнул Снейп, и его лицо приблизилось настолько, что их губы почти соприкоснулись. Поцелуй был долгим, глубоким, и Гарри забыл, как дышать. Губы Снейпа оказались не холодными, как он ожидал, а горячими, жадными, и от них пахло полынью и чем-то сладким, от чего кружилась голова. Снейп целовал его так, будто ждал этого десятилетиями - властно, нетерпеливо, но в этой нетерпеливости была такая отчаянная нежность, что у Гарри защипало в глазах. Он обхватил лицо Снейпа руками, чувствуя под пальцами острую скулу, жесткую щетину, и отвечал на поцелуй с той же жадностью, с тем же голодом, который нарастал в нем все эти недели, все эти сны, все эти годы молчания перед портретом. Руки Снейпа скользнули ниже - по шее, по плечам, по груди, - и Гарри выгнулся под этими прикосновениями, чувствуя, как каждая клетка тела оживает, как кожа плавится под прохладными пальцами. Снейп расстегивал пуговицы его рубашки - медленно, почти благоговейно, и Гарри слышал его дыхание, прерывистое, горячее, чувствовал, как его пальцы дрожат. Когда рубашка распахнулась, и прохладный воздух коснулся обнаженной кожи, Гарри вздрогнул, но не от холода - от того, как Снейп смотрел на него: тяжело, темно, с чем-то таким, от чего внутри все переворачивалось. - Ты даже не представляешь, - прошептал Снейп, проводя пальцами по животу Гарри, по ребрам, по ключицам, - как долго я этого ждал. Гарри хотел спросить - чего? Этого? Его? Но слова застряли в горле, потому что Снейп наклонился и поцеловал его в шею, туда, где билась жилка, и мир вокруг сузился до точки - до губ, языка, зубов, легко прикусывающих кожу, до рук, скользящих по телу, до тяжелого, сбивчивого дыхания, которое смешивалось с его собственным. Он откинул голову, вцепившись пальцами в плечи Снейпа, чувствуя под тканью мантии твердые мышцы, жар живого тела, и позволил себе провалиться в это ощущение - в запах полыни и лаванды, в тяжесть чужого тела, нависающего над ним, в прикосновения, которые становились все смелее, все настойчивее. Снейп прижимал его к постели, и Гарри чувствовал каждую линию его тела - твердую, напряженную, такую же жаждущую, как его собственное. Их ноги сплелись, бедра соприкоснулись, и Гарри выдохнул громко, почти простонал, когда почувствовал ответное движение, такое же нетерпеливое, такое же отчаянное. Снейп целовал его - в губы, в скулу, в уголок рта, в шею, спускаясь ниже, к ключицам, к груди, и каждый поцелуй оставлял на коже огненный след. Пальцы Гарри запутались в черных волосах, и он тянул Снейпа на себя, ближе, еще ближе, чувствуя, как жар между ними нарастает, как тело требует разрядки, как все мысли уходят, оставляя только одно - хочу, хочу, хочу. Снейп поднял голову, и Гарри увидел его лицо - раскрасневшееся, с припухшими губами, с глазами, в которых горело что-то первобытное, неистовое. Он смотрел на Гарри сверху вниз, и в этом взгляде было обещание, от которого кровь закипала в жилах. Его рука скользнула по животу Гарри ниже, к поясу пижамных штанов, пальцы задержались на завязках, и Гарри замер, не дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. - Скажи, - прошептал Снейп, и голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. - Скажи, чего ты хочешь. Гарри открыл рот, чтобы ответить, но в этот миг - когда пальцы Снейпа уже потянули завязки, когда их тела были так близки, что казалось, еще мгновение - и они сольются, когда жар внутри достиг предела и мир сузился до точки, где были только они двое, - сон будто схлопнулся. Гарри проснулся резко, словно его выдернули из глубокой воды на поверхность. Он резко сел на кровати, хватая ртом воздух, и несколько мгновений не мог понять, где он, что происходит, почему сердце колотится где-то в горле, а тело горит, будто он пробежал марафон. Простыни сбились в комок под его руками, он сжимал их так сильно, что побелели костяшки пальцев, и не мог разжать, не мог заставить себя дышать ровно. Лицо горело. Он чувствовал, как кровь прилила к щекам, к шее, к ушам, как пульсирует где-то в висках, как дрожь пробегает по спине, оставляя за собой мурашки. В спальне было темно - свечи погасли, луна скрылась за тучами, и только слабый, сероватый свет едва пробивался сквозь шторы, делая очертания предметов размытыми, призрачными. Где-то далеко, за стенами замка, ухал филин - одинокий, протяжный звук, который только подчеркивал тишину, навалившуюся на комнату. Он сидел, тяжело дыша, и чувствовал, как сон еще пульсирует в нем - в каждом ударе сердца, в каждой клетке, которая помнила жар, близость, губы, руки, голос, шепчущий его имя. Тело требовало разрядки с такой силой, что Гарри не мог усидеть на месте. Он провел рукой по лицу, по мокрому лбу, по волосам, слипшимся от пота, и пальцы его дрожали. Простыни под ним были влажными, пижамные штаны предательски тесны, и каждая мысль о том, что осталось там, во сне, только усиливала пульсирующее, томительное напряжение, которое невозможно было игнорировать. Он откинул одеяло, встал на непослушные ноги и, не зажигая света, двинулся к ванной комнате. Пол был холодным под босыми ступнями, и этот холод отрезвлял, но не гасил пожар, разгоревшийся внутри. Гарри шел почти на ощупь, натыкаясь на стул, задевая плечом косяк, и наконец добрался до двери, толкнул ее и шагнул в прохладный полумрак ванной. Он включил воду - холодную, насколько это было возможно, - и разделся, сбрасывая с себя намокшую рубашку, пижамные штаны, которые прилипали к телу, и остался стоять под струями, чувствуя, как ледяная вода обжигает кожу, как она стекает по плечам, по груди, по животу, не в силах погасить жар, который скопился где-то глубоко. Он прислонился лбом к прохладному кафелю, закрыл глаза, и перед ними снова возникло лицо Снейпа - живое, близкое, с этим взглядом, от которого перехватывало дыхание. Губы, которые целовали его. Руки, которые скользили по телу. Голос, шепчущий: «Скажи, чего ты хочешь». Он застонал - тихо, сквозь зубы, - и его собственная рука скользнула вниз, туда, где напряжение было почти невыносимым. Вода лилась на него, холодная, безжалостная, но она не могла заглушить жар, который требовал выхода. Гарри закрыл глаза и позволил себе вспомнить - каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово. Пальцы Снейпа, расстегивающие рубашку. Его губы на шее. Тяжесть его тела, прижимающего Гарри к постели. Имя, произнесенное хриплым шепотом. Он кончил с глухим выдохом, прижимаясь лбом к холодной плитке, чувствуя, как напряжение уходит волнами, как дрожь пробегает по телу, как сердце постепенно замедляет бешеный ритм. Вода все лилась, холодная, очищающая, и Гарри стоял под ней, восстанавливая дыхание, чувствуя, как реальность возвращается - медленно, неохотно, будто и не хотела возвращаться. Потом он закрыл воду, вытерся насухо, натянул сухую пижаму, которая нашлась в шкафчике, и вернулся в спальню. Было все еще темно, все еще тихо, только филин где-то вдалеке продолжал свой одинокий крик. Гарри опустился на край кровати и провел рукой по влажным волосам . - Это просто сон, - прошептал он в пустоту, и голос его прозвучал хрипло, чуждо, будто принадлежал не ему. - Просто сон. Но он знал, что это не так. Не могло быть просто снами то, что заставляло его просыпаться с именем на губах, с дрожью в теле, с желанием, которое не уходило даже днем, когда он стоял перед классом и объяснял студентам разницу между Протего и щитовыми чарами. Не могло быть просто снами то, что меняло его, перекраивало изнутри, заставляя смотреть на портрет в кабинете директора совсем иначе - с надеждой, с тоской, с чем-то таким, чему он пока не решался дать имя. Гарри лег, глядя в темный потолок, и долго лежал так, слушая, как бьется его собственное сердце, все еще не успокоившееся до конца. Он закрыл глаза, и перед ними снова возникло лицо Снейпа - живое, близкое, с этим взглядом, от которого перехватывало дыхание. Он снова слышал его голос: «Чего ты хочешь, Гарри?» - и знал ответ. Знал так же ясно, как то, что он дышит, что сердце его бьется, что ночь за окном постепенно уступает место рассвету. Он хотел Северуса. Не портрет, не воспоминание, не сон. Живого, настоящего, с горячей кожей и тяжелым дыханием, с этим голосом, который шептал его имя. И где-то в глубине, там, где тишина становилась шепотом, а шепот - обещанием, Гарри знал: когда-нибудь, возможно уже скоро, он найдет в себе силы произнести это вслух. Тому, кто сможет услышать.