Уверуя

Мы все хотим кому-то доверять и чаще всего вынуждены. Верить на слово тем, кого не знаем, а если и знаем, то, проведя аналогию с собой, точно ли мы уверены, что знаем человека, а не то, что он нам показывает? Услуга за услугу, правила и решения. А что насчёт приказа? Если доверять человеку во всём, станет ли его совет что-то сделать приказом, чем-то обязательным, от чего в тишине своей ты не откажешься? И тогда почему нам не нравятся приказы? Почему люди вокруг так искренне уверены, что их манера жить, поведение и слова — именно правильные? Ведь так считал и я, точнее считал. Но тогда почему люди ждут того, что их услышат? Всё вокруг изменилось, даже начиная с ландшафта. Там, где я жил раньше, было жарко и душно, но не так, как здесь. Сейчас меня душат стены и люди, единственное, что даёт передышку — это правила и манеры, кое-что от места к месту не меняется. Я не могу жаловаться на жизнь, нет, и этого я делать, наверное, не собираюсь. У меня была небольшая семья: любимая мать и отец, который занимал высокую должность в финансах южного отделения, так что на жизнь жаловаться точно не мне. Я был старшим ребёнком, мать во мне души не чаяла и постоянно была рядом, всегда следила, чтобы ко мне, не дай бог, плохо не отнеслись. Спустя пять лет такой жизни появилась моя сестра. После этого фокус внимания ушёл в сторону сестры, мать нарадоваться не могла различным платьицам и причёскам и уже предвкушала все мероприятия, что будет устраивать. Всё-таки с чем-то я был согласен: чудо было на порядок милее, ну, когда не орало, то есть милой она была часа два, из которых я заставал, наверное, от силы минут двадцать. Но мама меня любила, целовала в лоб, когда я уезжал куда-то с отцом, и дула мне на руки, когда мы с зимы возвращались с храма. У неё были мягкие руки, и они всегда пахли травами. Эли, или же Элиан, так назвали вездесущую проказу в нашем доме, время от времени обижалась на мать, когда та якобы уделяла мне больше внимания или, не дай бог, обнимала меня больше, чем её. На все убеждения мамы у неё был контраргумент: «Это неправда», и с этим спорить было бессмысленно. Она хмурилась, надувала губки, и моему взгляду представал маленький хмурый овальчик, состоящий из щёк, носа картошкой, маленьких щеночек для глаз, которые закрывали брови, которые она до того опускала и хмурила, что казалось, ей должно быть физически больно, и вишенка на торте — это губы бантиком, торчащие между щёчек. На сравнение в этот момент с обиженным сусликом, которого якобы ни за что обвинили в воровстве как минимум дюжины орехов, и это только в одну щёку, она обижалась ещё больше. В такой момент я её просто обнимал, а минут так через три маленькие кулачки сжимались у меня на шее, перед этим несколько раз дёрнув за волосы в отместку за суслика, как-никак. Отец, в отличие от мамы, хоть и пытался, но не делал достаточных усилий, чтобы нас уравнять. Здесь я тоже пожаловаться не смогу. Я был его любимым ребёнком. Сколько себя помню, он меня таскал за собой, играл и даже пытался учить, но вскоре передал это в надёжные руки матери. Когда я подрос, он начал брать меня на собрания, хотя в основном я сидел где-то в холле и ждал его. Он выходил оттуда всегда настолько уставший и злой, что по глупости своей я тогда считал, что он допустил ошибку и его отругали, я также чувствовал себя после занятий. Я подходил и обнимал его, как это делала мама, и на нём это и правда работало. Если говорить честно, то сестру он тоже любил, мне просто кажется, он был несколько далёк именно от всего этого. От платьев, причёсок, которые ей заплетала мама, хотя он и делал в этом попытки, но малая постоянно плакала, вскоре заплести морской узел на голове дочери он отмёл в сторону. Да и темы для разговора ему было сложно с ней найти. Он и со мной поначалу немного говорил, я чаще просто рядом сидел, когда он что-то читал или подписывал. Со временем мы стали много говорить. Он часто брал меня просто на прогулки, и мы подолгу ходили, а я слушал о том, что происходит. Он доверял мне, и мне это до безумия льстило. И чтобы его не разочаровать и поддерживать разговоры, я стал больше углубляться в историю и политический строй. Хотя со многим мне всё-таки приходилось спрашивать отца, он поначалу хмурился, а после улыбался. Его усы тогда по-смешному начинали топорщиться, как у кота. Сейчас я понимаю, что причина его доверия мне была в том, что, во-первых, он о многом не мог ни с кем поговорить больше, во-вторых, из-за того, что я просто не понимал, о чём он говорит, поэтому я был безопасным слушателем, и, в-третьих, не так далеко то время, когда и я стану тем, кто будет говорить то безумно важную и неясную чушь ребёнку, который в силу возраста просто не способен осознать всего. И всё-таки моё детство было счастливым. Например, летом мы часто уезжали из нашего дома и отъезжали чуть за город, там было чуть менее шумно, и маме там до безумия нравилось, хотя отцу тоже, только он чисто из-за вредности этого не признавал. Но сквозь бороду прорисовывалась улыбка. Ну просто нравилось поддёвывать маму, она это тоже знала и всегда говорила, чтобы мы просто не обращали на него внимания. Там, где находился дом, было на порядок тише. Конечно, там была своя инфраструктура, но всё-таки машины можно было увидеть не чаще, чем раз в час, в отличие от дома, где они были каждые сорок минут, и инспекция проезжала по улице каждый час. Мама в это время любила читать, а также редко, но всё же она играла. К своему стыду могу сказать, что я не знаю, на каких инструментах она могла играть: в доме в городе она иногда играла на скрипке, один раз я помню, как на мероприятии её попросили сыграть на фортепиано, и я никогда не забуду, как это было красиво. Я не знаю, что это была за мелодия, но она до сих пор всплывает у меня в памяти, как и тот вечер. А за городом она играла на гитаре. По моим соображениям, её она любила больше всех. Эли получилось, чтобы её тоже научили, но маленькие ладошки даже гриф охватывали с трудом, а вот меня мама всё-таки чему-то научила. Хотя в нашей семье и ходил слух, что в детстве, когда я спал в колыбели, к нам пробрался Лугару и нечаянно наступил мне на ухо. Отец же любил рыбачить, от нашего дома недалеко была речка, и я наперегонки с отцом бежал туда. Мы уходили, как только начинало светать, а возвращались ближе к полудню. Хотя, по правде, почти сразу, как закидывалась удочка, я засыпал. После мы возвращались весьма весёлой картиной обратно: удочки, снасти, небольшой улов или его отсутствие, обгоревший, так как заснул, и всё ещё сонный я, и отец, хмурящий брови. После я несколько дней обычно прогуливал рыбалку, потом несколько дней избегал солнца и пытался не заснуть у дерева, а после всё повторялось. Но одним летом что-то изменилось. За город мы поехали не из-за желания мамы и даже не летом, как обычно это было, а из-за отца. Он чаще просто начал молчать и смотреть на меня на прогулках, а я чаще стал отказываться. Мама тоже стала словно уставшей и дёрганой. Из-за этого я пытался больше проводить времени за учёбой, я до ужаса об этом жалею. Жалею из-за каждой минуты. Из-за каждого проклятого мгновения, когда я просто не мог довериться и подождать. Отец чаще стал зашторивать окна, реже его усы нелепо торчали, чаще проводил время с Эли, её это до безумия радовало. Он научился плести ей косы и примерил амплуа гостя за чаепитием. После того как среди начала весны мы приехали за город, ничего не изменилось. Мы с сестрой придумали игру «избегай свет фар». Там, где находилось наше летнее убежище, стало на порядок громче, впервые я заметил, что машины иногда ездят и ночью. До этого, в отличие от центра, ночью было тихо, и мамина бессонница не стала легче, хотя она стала на порядок свежее. Моё детство было прекрасным, но я также часто падал, разбивал колени, руки, даже подбородок — у меня до сих пор там шрам, хоть он и не столь заметный. Как и все дети, я любил что-то загонять под свой личный мир. И я составил своё личное представление о боли. И, наверное, самое болезненное, что мне пришлось пережить на моей памяти, — это день, когда всё пошло не как всегда. Когда игра от света фар в окне превратилась в реальность. Это был последний день, когда я видел отца, и предпоследний, когда я видел мать. И, наверное, свою семью я любил больше, больше всех и всего. Понял я это только с оглушительной ясностью, стоя в середине апреля на похоронах этой самой семьи, сжимая в руке единственное, что осталось, — руку моей сестры. Она пыталась её вырвать, а я сжимал так сильно, как мог, прижимал её голову к груди. Я не хотел, чтобы она запомнила наших родителей такими… такими бледными, с посиневшими губами. Я не хотел, чтобы она запомнила нашего отца с разбитым лицом. Единственное, по чему я могу утверждать, что это был мой отец, — это борода, эти нелепые усы и эта борода, которая так ненавиделась Эли, ведь она кололась. Весна. Время, когда просыпается природа. Время, когда земля порождает жизнь. Я не мог понять, почему от нас она отвернулась, почему вместо жизни она подарила смерть. Когда вокруг расцветают цветы, на моих родителях будут цвести трупные пятна. Меня колотило, но я сжал сестру сильнее и просто расплакался. Наверное, отец бы не сильно расстроился — у меня была причина. Мне было тринадцать, моей сестре — девять. Нас отправили в распределительное учреждение: её поместили в среднюю группу, меня — в старшую. Я не буду разглагольствовать, как к нам отнеслись другие дети, просто сейчас я знаю, что могло быть и хуже — нам повезло. Мой отец был хорошим человеком и не вызывал сильной ненависти. Если бы это было не так, то, пожалуй, я откажусь представлять, что было бы. А если вы хотите задаться этим вопросом, то порассуждайте сами: на что будут способны люди, когда у них отобрали всё, разрушили их жизни и чуть ли не повесили клейма, как на скот, и продолжают забирать всё, что они любят? А после этим людям дают какого-то близкого того человека, который сделал с ними это. Представили? А теперь умножьте на детскую жестокость, подростковый максимализм и цинизм всех взрослых вокруг. Мне повезло, нам повезло. Я не могу на это жаловаться — с нами всё было хорошо. Мы оба часто виделись и даже завели друзей. Всё было не так плохо, к этому можно было привыкнуть. Хотя Эли было тяжело, она часто плакала, и в первые месяцы нам даже разрешили спать вместе, потому что она устраивала истерики. Я до сих пор до безумия благодарен за это всем. Так можно было жить. Мне нужно было продержаться там четыре—пять лет, устроиться хоть куда-нибудь и забрать Эли… но спустя полгода меня приютила семья. Семья, чьё имя я знал. Семья, которая стояла выше моего отца. И самое страшное — семья, которая находится чертовски далеко. А Эли они не взяли. Я стоял в комнате, тупо смотря на рот, открывающийся и закрывающийся. По всей видимости, там должны быть звуки, но я пытался дать волю эгоистичному сознанию, раз всё равно не различаю звука, и представлял хрип — ну тот, который издают люди, когда сжимаешь им трахею. Руки были не мои, конечно, побольше, поувесестей , массивнее, чтобы удержать эту тушу на месте. Я не мог тогда думать ни о чём, просто совершенно. Что… просто что они делают? Почему этот жребий упал на мою семью? Если я правильно помню, то меня вырвало, и мерзкая, вонючая масса аккуратно расползалась по полу, пачкая ботинки старика. Следующие дни я помню схематично. Я прижимал Эли к себе, и мы оба плакали. Уже была не весна, давно не весна, но это были похороны моей семьи — её рубили на куски и скидывали в яму, оскверняли и давили цветы. Мне дали пять дней. Не мне, а учреждению — подготовить бумаги, подтвердить сопровождающих для меня и проверить точность всех рейсов, которые меня ожидают. Они перепроверяли, словно не доверяли друг другу, и изначальные три дня затянулись в пять. Нам не дали ни минуты. В пять дней уместить было невозможно ничего. Я не мог спать, у меня постоянно стоял ком в горле. По ночам я смотрел в потолок, прижимая к себе сестру. Она тоже не спала, а время от времени всхлипывала, но я надеялся, что она спала, когда я погружался в свои мысли настолько, что даже не замечал, дышит ли она. На это время нам снова разрешили спать вместе. Точнее, первые два дня я приходил в их корпус и ложился с ней, на оставшиеся три ночи преподаватель дал разрешение мне приходить. У нас не осталось ничего. Ничего такого, что можно было бы однажды достать из ящика, положить на ладонь и сказать себе: это было их. Ни одной фотографии. Ни портрета. Ни письма, написанного знакомым почерком. Ни кольца, которое отец никогда не снимал. Ни маминой заколки, ни гребня, которым она по вечерам собирала волосы. После них не осталось вещей. Только пустые комнаты, в которых ещё долго жил их запах, и воспоминания, которые с каждым днём становились всё опаснее. Наверное, именно поэтому мы так отчаянно цеплялись за любую мелочь. Перед отъездом я перебрал почти весь свой шкаф. Мне хотелось оставить Эли хоть что-нибудь. Хоть что-то, что однажды можно будет обнять. Я оставил ей несколько своих рубашек. Старых, больших, отцовских, которые были ей почти до колен. Она любила надевать их ещё тогда, когда дома всё было хорошо. Время от времени она искала их из шкафа отца, а тот лист забвенно улыбался сажая её на колено и целуя в макушку пока она во всю хохотала. В мою комнату она тоже иногда захаживал и играла в великого вора, получалось плохо, но это было весело . Он тогда говорила, что так теплее. Что они пахнут мной. Иногда ходила в них по дому, путаясь в рукавах, и очень этим гордилась. Я оставил их все. Кроме одной, одну отцовскую рубашку я взял с собой. С одной своей рубашки я снял запонки. Мы купили их в каком-то магазине, просто потому, что мне они понравились в ничем не было ничего примечательную. Купленные так давно, что словно стёрлись с памяти. Давно позабытые запонки на этой рубашке, сейчас это казалось кощунством. Они были куплены тогда когда всё было хорошо. Семьёй. Тогда когда она была ещё полной. Целостной. Я снял из и положил рядом. Отдельно лежала ещё одна рубашка. Мы купили её вместе с родителями года назад. Тогда это была просто рубашка. Не подарок на праздник. Не памятная вещь. Просто отец однажды сказал, что мне пора носить одежду чуть серьёзнее, а мама долго спорила с ним из-за цвета, потому что этот, по её словам, не подходит под тон лица. В тот день она ничего не значила. Теперь значила слишком много. Наверное, потому что её выбирали они. Наверное, потому что других вещей от них у нас уже не осталось. Перед дорогой долго сидел над ней, держа в руках маленькую металлическую запанки. Потом осторожно прикрепил её с внутренней стороны, там, где ткань касается груди. Так, чтобы никто не видел. Чтобы она была рядом. Чтобы хоть что-то осталось при мне. Эли долго молчала. Потом вдруг сняла одну серьгу. Я даже помню, как она однажды жаловалась, что замочек неудобный. Она вложила её мне в ладонь и крепко сжала мои пальцы своими. — Не потеряй. Вторую она оставила у себя. А я отдал ей одну из запонок . Честный обмен частицами что у нас остались. Если оставить вторую у себя, значит, пара всё ещё существует. Значит, мы тоже. Когда мы вновь встретимся то соединим эти нелепые пары. Я до сих пор ношу её с собой. Иногда кажется, что помню холод этого металла лучше, чем собственное лицо. Это была единственная вещь, которую мы смогли оставить друг другу. Всё остальное оказалось слишком большим, чтобы взять с собой. Или слишком тяжёлым. Я ведь правда пытался не плакать, до последнего. Говорил себе, что нельзя, что если заплачу я, заплачет и она, что я должен быть сильнее. Старший брат ведь не имеет права разваливаться первым. Но стоило ей в последний раз обнять меня, как всё исчезло. Все обещания самому себе. Всё это бессмысленное упрямство. Я плакал так же, как она. Наверное, даже сильнее. И всё равно улыбался. Потому что хотел, чтобы именно это она и запомнила. Не слёзы. Не страх. Не тот день. А то, что я ей сказал. — Я вернусь. Пять лет. Максимум пять лет. Так мне сказали. Так сказал ей я. И я поверил. Нет...Я знал. Потому что иначе не смог бы уйти. Она тоже поверила. Я видел это по её глазам. По тому, как отпустила мою руку. По тому, что не сказала: «Не уходи». Она ждёт меня. И я вернусь. Даже если весь мир рухнет и развалится к чертям. Даже если дорога окажется длиннее. Даже если к тому времени она станет выше меня. Я всё равно найду её. И заберу домой. Я знал, что она не запомнит меня плачущим, потому что я не ухожу навсегда. Я ещё вернусь, мы снова встретимся, и мы будем снова рядом.