Уверуя

Когда я сел на поезд, единственное, о чём я мог думать, — это о мерзком ощущении внутри меня... Почему-то я не мог дать ему названия, быть может, смогу его назвать позже...

***********************************

Поезд тронулся ещё до рассвета. Он не видел, кто именно помогал занести вещи в вагон. Кажется, мужчина с густыми усами. Или уже другой. Они менялись слишком часто, чтобы он пытался различать их лица. Да и с лицами у него всегда было сложно. Он запоминал походку, голос, манеру поправлять воротник или привычку стучать пальцами по колену, но не лицо. Стоило человеку исчезнуть на день — и в памяти оставалось только смазанное пятно. Дорога быстро перестала быть дорогой. Поначалу Люсьен пытался считать. Станции, повороты, часы, людей. Всё, что, как ему казалось, однажды сможет помочь найти обратный путь. Или просто помогало тешить себя тем, что всё на самом деле под контролем, всё на самом деле в норме. В норме не было ничего. Он внимательно читал названия городов, которые успевал разглядеть в окне. Большие вывески, повешаные иногда незадолго перед станцией, синие, зелёные, с иногда полученной краской, со следами вышли, которая, во всей видимости, скатывалась с крон деревьев над этими табличками. Когда приближался поезд, птицы взрывали вверх. Это было почти закономерно, вне зависимости от цвета таблички, от надписи, от неба, которое всегда было разным, вне зависимости от отсутствии даже деревьев рядом, — всегда взрывали птицы. На платформах стояли люди. Кто-то сидел на лавочке, разглядывая билет в руках и посматривая на часы, кто-то вздыхал и брал чемоданы, кто-то заходил в вогон с небольшой сумкой или даже без, кто-то пытался отцепить от себя в минувшего на шею мальчика. Отец всегда просто хлопал его по ладоням, чтобы отпустил, трепал по волосам и целовал в лоб. Всегда, но не в этот раз. И никогда в будущем. Мысленно он повторял названия городов по несколько раз, стараясь связать каждое со следующим. Пытаясь впечатать в память, поставить клеймо или привязать неуверенной верёвкой не такое важное названия станция или небольшого городка. Связать какие-то факты, создать последовательность. После станции с зелёной крышей и плачущей девушкой был мост. После моста — длинный тоннель. После тоннеля поезд почти сразу сбрасывал скорость. Значит, рядом был ещё один город. Была просто очередная остановка. Он убеждал себя, что ничего не забывает. Не имеет права забывать. Первые два дня он почти не спал. Стоило закрыть глаза, как поезд уже начинал замедляться, кто-то из сопровождающих трогал его за плечо, и приходилось снова выходить на незнакомый вокзал. Их было так много, что спустя несколько пересадок Люсьен перестал понимать, чем один отличается от другого. Каменный пол. Высокие часы. Люди, которые всегда куда-то торопились. Пар от дыхания. Скрип колёс. Смех, голоса, слёзы, жизни... Менялись только лица. Хотя... лица ли? Он уже не был уверен. Каждый раз рядом оказывался новый взрослый. Иногда мужчина, чаще женщина. Кто-то шёл молча, кто-то задавал дежурные вопросы, на которые сам же не ждал ответа. Кто-то мог болтать без умолку, один мужчина с седеной рассказывал о том, как ходил под парусом, сначало со своим делом, а после хотел связать с этим жизнь, но жизнь бывает вредной, и в итоге жизнь он связал с противоположным делам. Рассказывал о жене, немного о внучке, а потом ударился в какие-то книги. Где-то на втором часу всего этого Люсьен уже даже не слушал в пол уха, хотя иногда включался и што спрашивал или уточнял, даже если знал ответ, мужчина тогда улыбался сербатой улыбкой. У него были ямочки на щеках и улыбка добрая. Некоторые его попутчики выбирали просто молчание или читали какую-то книгу или газету и не пытались не поддерживать разговор, не быть его инициатором. Их было большинство, хотя пора раз ему даже называли свои имена, но Люсьен не запоминал. Не потому, что не мог. Потому, что не хотел. Он не собирался оставаться с ними... не мог... Какой смысл запоминать имя человека, который через несколько часов исчезнет навсегда? Наверное, они думали о нём так же. Один сопровождал его до поезда. Другой встречал на станции. Третий довозил до пристани. Четвёртый помогал подняться на паром. Пятый уже ждал на другом берегу. Иногда ему казалось, что взрослые просто передают его друг другу, как какую-нибудь папку с документами. Проверили подписи. Поставили печать. Передали дальше. Самого Люсьена никто почти ни о чём не спрашивал. Он тоже молчал. Говорить было не о чем. Первый паром запомнился только ветром. Настолько холодным, что пальцы почти сразу перестали слушаться. Он посильнее вцепился в металлические, до боли холодные перила. Он стоял у борта и всматривался почти в чёрную воду, волны кнутами хлестали по борту, небо было облачным и вечерним, почти одного оттенка с глазами женщины, которая свела брови и с насупившимся видом стояла над ним с некой притензией. Несмотря на просьбы сопровождающего зайти внутрь, он остался. В какой-то момент она ушла в кофейную зону. Смотреть было почти не на что — серая вода, серое небо, редкие крики птиц. Но почему-то именно там ему стало немного легче. Море не задавало вопросов. Не жалело. Не говорило, как ему повезло. Оно просто было. Он опустил руку в карман и долго смотрел на волны, пока не понял, что сжимает ладонь. Только тогда он разжал пальцы. На коже отпечатались небольшие ромбики и неразборчивый узор серьги. Эли. Он осторожно провёл большим пальцем по холодному металлу. — Не потеряй. Она тогда сказала это с такой серьёзностью, будто вручала ему не дешёвую серёжку, а ключ от всего мира. — А ты рубашку не потеряй. — Не потеряю. — Обещаешь? — Обещаю. Она тогда ещё не плакала. Наверное... Только нижняя губа всё время дрожала. Люсьен крепче сжал серьгу. Он не помнил, сколько времени прошло с тех пор. Несколько дней? Неделя? Дорога медленно стирала само понятие времени. Просыпаясь, он уже не понимал, утро сейчас или вечер. За окном могло быть темно, но поезд всё равно ехал. Светло — тоже ехал. Иногда ему казалось, что он уснул всего на несколько минут, а сопровождающий говорил, что пора выходить. Иногда, наоборот, он был уверен, что не спал вовсе, хотя солнце уже успевало оказаться совсем в другой стороне. На третий день он впервые проспал несколько станций. Проснулся от толчка колёс и сразу бросился к окну. Незнакомый город, незнакомый вокзал. Сколько таких он пропустил? Он даже не понял, где именно уснул. Люсьен долго смотрел на стекло, а потом медленно сел обратно. Вот и всё. Он больше не сможет найти дорогу назад. Мысль была удивительно спокойной. Будто кто-то внутри него просто что-то оборвалось. До этого момента он ещё надеялся, что сможет однажды пройти весь путь обратно. Вспомнит каждую пересадку, каждый поезд, каждый паром. Сможет этим действием отмотать всё обратно, что всё будет, будет так, как должно... Теперь между ним и Эли лежала дорога, которой он уже не помнил. Он отвернулся от окна. В отражении мелькнуло собственное лицо. Осунувшееся, уставшее. Совсем не такое, каким он запомнил себя несколько недель назад. Он вдруг подумал, что родители, наверное, тоже больше не узнали бы его. Эта мысль пришла неожиданно. Люсьен закрыл глаза. Нет. Отец бы узнал. Мама тоже. Узнала бы по нелепым волосам, по шраму на пальце, по глазам, по акценту узнала бы. Разве могла мать не узнать собственного ребёнка? Тогда почему он... Почему он уже с таким трудом вспоминает её лицо? Он честно пытался. Волосы? Да.Он помнил их. Руки? Конечно. Они всегда были тёплыми. Даже зимой. Даже после улицы. Она касалась его лба, поправляла воротник, дула на замёрзшие пальцы. Он помнил каждое прикосновение так ясно, будто это было вчера. Голос? Ещё лучше. Тихий, спокойный, иногда смешливый. Она редко повышала его. Запах? Травы, всегда травы. Мята, лаванда из сада. Размарин на окне, на кухне. Что-то сладковатое, чего он так и не научился различать. Но лицо... Люсьен нахмурился. Он видел его. Точно видел. Только оно словно стояло за запотевшим стеклом. Чем сильнее он пытался рассмотреть его, тем сильнее оно расплывалось. Он вспоминал улыбку. Потом вдруг понимал, что уже не уверен, действительно ли она была именно такой. Пытался представить глаза. Но они становились чужими.Нос....Скулы...Даже цвет волос на мгновение показался ему неправильным. — Нет... Он сказал это почти беззвучно, сердце забилось быстрее. Он боялся не дороги, не неизвестности, не людей, к которым его везли. Он боялся однажды проснуться и понять, что больше не сможет представить лица тех, кого любил больше всего на свете. И тогда от них действительно ничего не останется. Кроме нескольких обезображенный его не затем их лиц воспоминаний. И маленькой серёжки, которая сейчас снова до боли впивалась в его ладонь.

____________________________________________________

Ночью поезд звучал иначе. Днём его заглушали разговоры, шаги проводников, хлопающие двери, чей-то смех или плач ребёнка в соседнем вагоне. Ночью же оставался только размеренный перестук колёс. Тук. Тук. Тук-тук. Тук. Иногда Люсьен ловил себя на мысли, что начинает подстраивать под этот ритм собственное дыхание. Потом — сердце. Потом — мысли. Словно поезд ехал не по рельсам, а прямо сквозь него. Словно он стал его частью. Он сидел, прислонившись виском к холодному стеклу, и смотрел в темноту. Снаружи ничего не было видно. Иногда мелькал одинокий, на ближайшие несколько сотен метров, фонарь. Когда они приближались к черте города, огней было больше. Иногда на несколько секунд появлялся силуэт какого-нибудь дома. Потом снова ночь. Он вдруг понял, что впервые в жизни находится так далеко от дома, что не знает, в какую сторону теперь смотреть. Раньше это казалось простым. Даже если отец увозил его в соседний город, Люсьен всё равно понимал, где находится юг, где их дом, куда нужно идти, если вдруг останешься один. Теперь не осталось ничего. Ни сторон света. Ни привычного неба. Даже звёзды были какими-то другими. Он не знал, действительно ли они изменились или просто никогда раньше не обращал внимания.

____________________________________________________

Проснулся он от того, что кто-то осторожно коснулся его плеча. — Поднимайся. Голос был незнакомым. Люсьен открыл глаза не сразу. Несколько секунд он вообще не понимал, где находится. Потом увидел купе, окно, незнакомого, чужого мужчину в тёмном пальто. Только после этого вспомнил. Ещё одна пересадка. Он поднялся молча. Спина неприятно ныла. Шея затекла. От постоянного потряхивание конечности словно худели или вибрировали. Всё болело, казалось, он спал в одном положении несколько суток. Мужчина уже стоял у выхода, ожидая его. Люсьен машинально посмотрел на сиденье напротив. Женщина, которая была перед ним, исчез. У неё были блондинистые волосы и очки с такими большими стёклами — по сравнению с отцовскими они были совсем огромными. Он даже не заметил, когда она ушла. Наверное, ночью. Или на предыдущей станции. Или совсем недавно и уже сошла с поезда. Он больше не пытался разобраться. Эти двое были схожи, у них были одинаково безразличные глаза. На платформе было холоднее, чем раньше. Настолько, что первый вдох неприятно обжёг лёгкие. Люсьен поднял воротник пальто. Он уже давно перестал понимать, становится ли север холоднее или просто он сам всё сильнее устаёт. На станции почти не разговаривали. Люди двигались быстро, молча, будто каждый точно знал, куда идёт, даже дети. Он заметил девочку примерно возраста Эли. Та крепко держал мать за руку. Нет... Не крепко. Обыкновенно. Так, как держат руку каждый день. Девочка что-то рассказывал, неуклюже размахивая свободной рукой. Женщина улыбалась. Люсьен отвернулся. Будто его застали за чем-то постыдным. Он не хотел смотреть. Не хотел вспоминать. Но память никогда не спрашивала разрешения. Эли тоже всегда держала маму за руку, также без страха, ей просто нравилось. Она вообще постоянно кого-нибудь касалась. То тянула мать за рукав, то цеплялась за отцовскую ладонь, то висла на Люсьене, как маленькая обезьянка. Иногда ему казалось, что, если оставить её одну хотя бы на пять минут, она обязательно найдёт кого-нибудь, за кого можно будет ухватиться. Он невольно улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Однажды отец решил, что Эли уже взрослая и вполне может идти самостоятельно. Она важно зашагала впереди всех. Прошла шагов десять, а потом стала ка кв которая на дороге и бернулась. Она молча протянула руку. Отец хмыкнул, расплываясь в улыбки, но сделал вид, что не заметил. Эли тогда демонстративно топнула ногой. Мать тогда рассмеялась первой, подходя и беря её за руку. Ещё через минуту Эли торжественно шла дальше, крепко держа обоих родителей сразу, у отца тогда на лице была до того отчего-то гордая улыбка, он тогда ещё и притянул сына к себе, трепя за волосы. Он тогда долго подшучивал над Эли, а она обиделась. Минут на семь. Потом простила. Она всегда быстро прощала. А он? Люсьен неожиданно задумался. Если бы родители сейчас были живы... Смог бы он простить их за то, что они оставили его? Мысль показалась настолько неправильной, что он тут же отогнал её. Нет. Они не оставили. Они умерли. Это разные вещи. Но сердце почему-то всё равно болезненно сжалось. Потому что внутри сидел ребёнок. А ребёнок не умеет различать смерть и уход. Для него это почти одно и то же. Оставалось лишь надеется, что Эли была на порядок умнее его... Следующий паром оказался намного больше предыдущего. Внутри было тепло. Пахло горячим кофе, мокрой шерстью из-за моросящего дождя на улице, который намочил верхнюю одежду, и морской водой. Люсьен стоял у окна. На этот раз сопровождающий не возражал. Наверное, понял, что мальчик всё равно никуда не денется. За стеклом медленно двигалась вода. Она была чёрной. Ветер рисовал на поверхности длинные светлые полосы. Иногда казалось, что море дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Люсьен снова достал серьгу. Пальцы уже сами находили её, даже когда он не думал об этом. Он осторожно покрутил её между пальцами. Интересно... Эли сейчас тоже держит его рубашку? Или уже спрятала? Может быть, спит в ней. Она ведь любила надевать вещи на несколько размеров больше. Искала их с его шкафа. Говорила, что так уютнее. Он тихо усмехнулся, а потом в голову ударило воспоминание, как тот дождь за окном. На той рубашке осталось пятно, совсем маленькое, от варенья. Он тогда долго не мог его отстирать, мама сказала, что ничего страшного, помнится, Эли виновато опустила голову, а вечером всё-таки призналась, что специально испачкала именно его рубашку. — Почему? — Чтобы у ты был как я, а я как ты. Она улыбнулась Щербатов улыбкой из-за недавно выпавшего молочного зуба и немного оттянула ткань домашнего платьица, которое так любила. На нём было небольшое пятнышко. И впервые за всю дорогу слёзы подступили так резко, что он едва успел отвернуться к окну. Он не заплакал. Только крепче сжал серьгу. Так крепко, что металл снова больно впился в кожу. Боль оказалась неожиданно приятной. Она отвлекала, не давала думать, не давала вспоминать. Потому что каждый раз, когда он позволял себе вспоминать слишком долго, перед глазами всплывал совсем другой вечер. Свет. Крики. Кровь на отцовской бороде. И он до сих пор не мог понять... Почему память сохранила именно это. Почему не тот вечер, когда они все вместе смеялись. Почему не мамину музыку. Почему не рыбалку. Почему именно последний день. Он бы с радостью поменял их местами. Даже если бы пришлось навсегда забыть всё остальное. На любое, что угодно, — чтобы не это. Чтобы каждый раз, когда он закрывал глаза, его не бросало в холодный пот, когда картинка сама вырисовывалась на веках, а шум вокруг не превращался в хорякреную мерзкую мелодию того дня, не стонавиося частью слов, такого мягкого, знакомого баритона. — Не смотри!

____________________________________________________

К концу дороги Люсьен перестал просыпаться полностью. Он открывал глаза, видел потолок вагона, незнакомые стены комнаты ожидания или деревянный потолок каюты, понимал, что снова нужно куда-то идти, и поднимался почти автоматически. Он перестал задаваться вопросом, сколько ещё осталось. Даже если бы ему ответили честно, число всё равно ничего бы не изменило. День превратился в череду коротких отрезков. Сесть. Ждать. Выйти. Идти. Снова ждать. Ехать. Он уже не пытался разглядывать названия станций. Потому что уже отчасти за столько времени просто потерял интерес. Потому что на втором пароме до него дошло — дороги назад он всё равно не вспомнит, как бы ни пытался. Есть даже вариант, что, даже продав душу самому дьяволу, даже тот не разобрался бы, что вообще происходит. Ну, собственно, как и те, кто его сопровождал: иногда терялись на станциях, в номерах и документах. Так что это принятие как-то случилось совершенно незаметно. Он просто поймал себя на том, что смотрит на большую вывеску над перроном и даже не читает её. Глаза скользнули по буквам и тут же нашли более интересными растения, которые росли на железнодорожных путях, на одуванчики, которые раз за разом сгибались под проезжающими поездами и локомотивами, но продолжали расти. Почему-то стало интереснее в разы смотреть на дома, которые находились вдоль дороги, на сады и кое-где играющих во дворах детей, которые бросали мяч. Это было интереснее уродливых букв. Раньше он бы повторил название несколько раз. Запомнил бы, ну или хотя бы попытался бы это сделать. Попытался бы связать его с предыдущим городом. Теперь же подумал только о том, что сопровождающий слишком молод, а у него уже кольцо на пальце. Или он только кажется таким молодым? Лет двадцать, может, совсем чуть-чуть за, но всё равно как минимум выглядел слишком юным.

____________________________________________________

Иногда ему казалось, что взрослые начинают путаться так же, как и он. Один мужчина долго искал какие-то бумаги, раздражённо перебирая документы прямо на капоте машины. Женщина в форме несколько раз переспросила его фамилию. Люсьен отвечал, она всматривалась в его лицо и хмурила брови. Она снова посмотрела в бумаги, потом на него и снова в бумаги. Быть может, с такой работой лучше быть кареглазым. Ей бы это точно не повредило, чтобы сразу одним глазом на одни бумаги, другим — на другие. А то Люсьена скоро стошнит от этих переглядок. — Люсьен... Гьер... — медленно повторила она, словно пыталась убедиться, что мальчик перед ней действительно существует. Он ничего не ответил. Она просмотрела какую-то бумагу, которую всунул ей мужик, с которым он был со вчерашнего дня и которому явно не помешало бы поспать. Она что-то ещё пробубнила себе под нос, а Люсьен просто откинулся на сиденье. По всей видимости, его физическое присутствие её не сильно волновало. После она просто поставила ещё одну печать, вернула документы сопровождающему, и они поехали дальше. Снова. «Наверное, я действительно стал бумагой», — пронеслось в голове, стремглав, как машины за окном автомобиля. Больше не человеком. Больше не сыном. Не братом. Даже не сиротой. Просто ещё одной строкой в чьём-то списке. Передать. Проверить. Расписаться. Следующий. Мысль была обидной. Но не настолько, чтобы из-за неё злиться. Злость вообще постепенно уходила. На её место приходило какое-то странное липкое нечто, от которого щипало глаза. Словно внутри стало слишком тихо.

____________________________________________________

Очередной поезд оказался почти пустым. Всё купе досталось только ему и сопровождающему, как и ближайшие пять. Тишина... Тот сразу раскрыл газету, Люсьен отвернулся к окну. За стеклом медленно проплывали леса, совсем другие, не такие, как дома. Деревья здесь были выше, темнее. Их ветви казались тяжелее. Солнце почти не пробивалось сквозь густые кроны. Лес, именно лес, тот, который описывают в книгах: что-то густое, тёмное, место, где, если начать вглядываться в просветы между деревьями, то обязательно что-то увидишь и никогда не забудешь. Иногда между стволами мелькали небольшие озёра. Такие спокойные, что казались нарисованными, словно это осколки неба. Там не было словно ряби, не было птиц. Вообще ничего. Словно в просветах между деревьями были осколки неба, хотя, сколько ни всматривался в натянутое над головой полотно, там не виднелось даже и трещины, что уж говорить об отсутствии куска. Он вспомнил, как однажды отец сказал ему: — Чем севернее, тем тише становится природа. Тогда Люсьен не понял: разве природа вообще может быть громкой? Она всегда тихая, умиротворяющая. Теперь, глядя в окно, кажется, начинал понимать. Здесь даже ветер двигался иначе — медленнее, сдержаннее, холоднее. Она была мрачной, словно всё вокруг пропитано какой-то хтонью. Словно там живёт что-то поистине хтоническое. И всё вокруг словно боялось нарушить чужой покой.

____________________________________________________

Он снова уснул. На этот раз ему приснился дом. Не тот, городской, — летний. Тот, где мама играла на гитаре. Солнце пробивалось сквозь листья. Отец сидел у реки. Эли бегала босиком по траве, пытаясь догнать большую белую бабочку, и падала, злилась и безвольно дёргала ногами по траве, ибо не взлетишь ввысь, как создание с крыльями. Мама смеялась. Люсьен слышал её. Так отчётливо слышал. Он так сильно хотел подойти ближе. Хотел увидеть её лицо, совсем немного, хотя бы с краю, хотя бы на секунду. Она уже обернулась. Он был уверен. Ещё мгновение... Поезд резко дёрнулся. Люсьен проснулся. Сердце стучало так быстро, словно он бежал. Он несколько секунд смотрел перед собой, не понимая, где находится. Потом осторожно закрыл глаза снова. Ничего... Только темнота. Он не успел. Опять. Тёплая нега проходила. Было даже чувство, что солнце из сна было настоящим, что оно по-настоящему нагрело кожу. Такой тёплый сон. Такой желанный. Оттого такой ненавистный. Он даже не знал, действительно ли почти увидел мать или его память просто сыграла с ним злую шутку. Но чувство осталось. Будто он снова потерял её. Во второй раз.

____________________________________________________

— Приехали. Люсьен поднял голову. Поезд уже стоял. За окном было серо. Не темно, но солнца почти не было видно. Небо затянули тяжёлые облака. На платформе людей оказалось совсем немного. Они не спешили. Не разговаривали громко. Вообще создавалось впечатление, что весь город говорит вполголоса. Сопровождающий взял небольшой чемодан Люсьена. — Недалеко. Это были первые слова, которые тот произнёс за последние несколько часов. Люсьен молча кивнул и вышел на платформу. Холод сразу ударил в лицо, совсем другой — сухой. Он будто не пытался пробраться под одежду. Просто существовал вокруг. И напоминал о себе каждым вдохом. Они прошли через большое каменное здание вокзала. Потом долго ехали по оживлённым улицам, после — по почти пустым. Город показался Люсьену странным. Он был большим, просто огромным, как и людей — словно муравьёв, их было просто куча. Через полтора часа всё стало понемногу редеть. Высокие каменные дома стояли далеко друг от друга. Почти не было каких либо опознавательных знаков, чего-то живого. Вместо тесноты, к которой он привык, здесь было слишком много свободного пространства. Из-за этого становилось неуютно. Будто весь город специально держал людей на расстоянии друг от друга. Даже там, где их было много, они словно сторонились друг друга. Машина постепенно свернула с широкой улицы. Показались высокие деревья. Через время — длинная каменная ограда. Такая длинная, что Люсьен невольно начал искать глазами её конец. Не нашёл. Через несколько минут впереди появились тяжёлые кованые ворота. Они начали медленно открываться ещё до того, как автомобиль остановился. Люсьен посмотрел внутрь. За оградой виднелась широкая дорога, уходящая между аккуратно подстриженными деревьями. Где-то далеко, почти скрытый ветвями, стоял большой тёмный дом. Почему-то именно в этот момент Люсьен впервые по-настоящему понял одну простую вещь. Он приехал. Он правда приехал. Он на самом деле оставил сестру. Он на самом деле уехал.Дорога назад — за тысячи километров. И всё, что ждало его дальше, начиналось за этими воротами.