Во мне части тебя

... Он узнал правду три дня назад. Три дня он не выходил из комнаты. Не потому, что боялся взглядов. Не потому, что ему было больно. А потому, что ему нужно было подумать. Без лишних глаз. Без фальшивого участия. Без Юэ Цинюаня, который стоит под дверью и не решается войти. Шэнь Цзю сидел у окна, положив руки на колени. Лицо спокойное, глаза холодные. Никто бы не сказал, что внутри него сейчас шторм. Но шторм был. «В нём растет маленький человек (не совсем)» Слово врезалось в память, как клеймо. Му Цинфан произнёс его шёпотом, словно боялся, что стены услышат. Словно это был позор. Словно это было что-то постыдное. Шэнь Цзю тогда усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Сколько? — спросил он. — Около двух месяцев. — Как долго это можно скрывать? Му Цинфан растерялся. Он ждал слёз, истерики, вопросов "что мне делать". А вместо этого услышал холодный, практичный вопрос. — Ещё... месяц-полтора, но это зависит от роста ребенка,— ответил он. — Потом скрыть не получится. — Хорошо. Шэнь Цзю встал и вышел. Не сказав больше ни слова. На третий день к нему пришёл Юэ Цинюань. Не постучал. Просто вошёл, потому что дверь не была заперта. Шэнь Цзю никогда не запирал двери. Это было бы признаком слабости. — Цинцю, — голос старшего брата был мягким, как всегда. — Ты не ел. — Не хочу. — Тебе нужно... — Мне нужно, чтобы меня оставили в покое, — Шэнь Цзю даже не обернулся. — Это всё, что мне нужно. Юэ Цинюань помолчал. Потом сел на стул у стены — достаточно далеко, чтобы не давить, достаточно близко, чтобы показать: он здесь. — Я знаю, — сказал он тихо. — Му Цинфан рассказал. — Конечно, рассказал, — Шэнь Цзю усмехнулся. — Вы же у нас одна семья. Никаких секретов. — А-цзю... — Не называй меня так. Юэ Цинюань замолчал. В комнате повисла тишина. Тяжёлая, как свинец. — Ты уже решил? — спросил наконец Юэ Цинюань. Шэнь Цзю повернул к нему голову. В его глазах не было боли. Только лёд. — А ты как думаешь? — спросил он. — Ты ждёшь, что я приду к тебе и скажу: "Шисюн, помоги мне, я не знаю, что делать"? Ты ждёшь, что я заплачу и брошусь в твои объятия? Юэ Цинюань побледнел. — Я жду, что ты позволишь мне помочь, — сказал он. — Как тогда...Когда... — Когда? — Шэнь Цзю приподнял бровь. — Когда я был мальчишкой и верил, что старший брат меня защитит? Когда я ждал тебя, а ты не пришёл? Юэ Цинюань сжал кулаки. — Я не смог тогда. Но сейчас... — Сейчас всё то же самое, — Шэнь Цзю отвернулся к окну. — Ты приходишь, когда уже всё случилось. Приносишь утешения, которые никому не нужны. И ждёшь, что я скажу "спасибо". Он помолчал. — Я не скажу "спасибо". И мне не нужна твоя помощь. Ни твоя. Ничья. Юэ Цинюань встал. Хотел что-то сказать, но передумал. На пороге обернулся. — Если передумаешь... — Не передумаю. Дверь закрылась. Шэнь Цзю остался один. Ночью к нему пришла Ци Цинци. Она не стала стучать. Просто вошла, поставила на столик чай и села напротив. — Глава школы сказал, что ты не ешь, — начала она. — Он слишком много говорит. — Он волнуется. — Пусть волнуется о своём пике, подальше от меня. Ци Цинци вздохнула. Она знала Шэнь Цзю достаточно, чтобы понимать: сейчас он не в том настроении, чтобы слушать уговоры. Но она пришла не уговаривать. — Ты решил, что будешь делать? — спросила она прямо. Шэнь Цзю посмотрел на неё. Взгляд был тяжёлым, но в нём не было привычной насмешки. — А ты что посоветуешь? — спросил он. — Я не советую, — ответила она. — Я спрашиваю. Он усмехнулся. — Я оставлю. Ци Цинци не дёрнулась. Не удивилась. Только кивнула. — Почему? — спросила она. Шэнь Цзю долго молчал. Потом сказал: — Потому что это моё тело. Мой ребёнок. Моя жизнь. Никто не будет за меня решать, что мне делать. Ни Юэ Цинюань, ни Му Цинфан, ни ты. Я сам принимаю решения. И я решил. Он посмотрел на неё в упор. — Ты ждала другого ответа? Что я скажу: "Я оставлю, потому что это невинная душа"? Что я расплачусь и скажу, как боюсь? — Я ждала правды, — тихо сказала Ци Цинци. — И я её услышала. Она встала, собрала чашки. — Если тебе что-то понадобится... — Мне ничего не понадобится. — ...ты знаешь, где меня найти. Она вышла так же тихо, как и вошла. Шэнь Цзю остался один в темноте. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку. Внутри всё кипело, но лицо оставалось спокойным. Он давно научился не показывать то, что чувствует. Этому его научила жизнь. И этот урок он усвоил лучше всего. «Оставлю». Он произнёс это вслух, примеряясь. Слово звучало твёрдо. Правильно. Он не оставляет ребёнка из жалости. Не из чувства вины. Не из-за того, что "каждый имеет право на жизнь". Это всё — чужие слова, чужие мысли. Он оставляет, потому что это его тело. Его ребёнок. Его выбор. Ло Бинхэ хотел его сломать? Хотел, чтобы он чувствовал себя слабым, беспомощным, раздавленным? Чтобы он ненавидел себя за то, что случилось? Нет. Шэнь Цзю сжал кулаки. Если он сейчас избавится от ребёнка — это будет победа Ло Бинхэ. Это будет означать, что тот смог его сломать. Смог заставить ненавидеть даже то, что растёт внутри. А если он оставит... Он положил руку на живот. — Ты не будешь напоминанием о моей слабости, — прошептал он. — Ты будешь доказательством того, что меня нельзя сломать. Я выжил. Я выстою. И ты будешь жить. Не потому, что ты невинный. А потому, что я так решил. Он усмехнулся, и в усмешке этой не было ни капли сентиментальности. — Если ты родишься похожим на него... что ж. Значит, я выращу из тебя оружие против него. Или союзника. Посмотрим. Он откинулся на спинку стула, глядя в потолок. — Но решать буду я. Всегда я. Никто другой. Утром он вышел из комнаты. Юэ Цинюань ждал в коридоре. Увидев его, вскочил, открыл рот, чтобы что-то сказать. — Я оставляю ребёнка, — сказал Шэнь Цзю, даже не глядя на него. — Не потому, что ты или кто-то другой меня уговорили. А потому, что я так решил. Он прошёл мимо, но на полпути остановился. — И ещё. Не стой под моей дверью. Я не сбегу. Я не сломаюсь. И мне не нужна твоя жалость. Он ушёл, оставив Юэ Цинюаня одного в коридоре. Глава ордена стоял, сжимая кулаки, и смотрел вслед удаляющейся фигуре. В груди смешались боль, облегчение и горечь. Шэнь Цзю не простил его. Возможно, никогда не простит. Но он выстоял. И это было важнее.