Во мне части тебя

... Бездна встретила его тишиной. Ло Бинхэ сидел на троне из чёрного камня и костей, лениво перебирая пальцами подлокотник. Алое пламя горело в его глазах, на губах застыла лёгкая усмешка. Перед ним на коленях дрожал гонец — мелкий демон, который рискнул сунуться в Цанцюн и вернуться живым. — Ну? — голос Ло Бинхэ был вкрадчивым, почти ласковым. — Что там наш дорогой учитель? Всё ещё зализывает раны? Демон вздрогнул. — Владыка... Шэнь Цинцю жив. Его спасли. Он вернулся в Цанцюн. — Знаю, — Ло Бинхэ зевнул. — Это всё? Я посылал тебя за новостями, а ты принёс мне то, что и так известно? — Есть... есть ещё кое-что, — демон вжал голову в плечи. — В Цанцюн заметили странности. Шэнь Цинцю не покидает покоев главы. К нему постоянно ходят лекари. А Му Цинфан каждый день приносит травы... травы для укрепления женского плода. Тишина. Ло Бинхэ перестал улыбаться. — Для укрепления... чего? — переспросил он. — Женского плода, Владыка, — голос демона дрожал. — Я не знаю, что это значит, но... — Дитя, — Ло Бинхэ медленно выпрямился. — Он носит дитя. Он замолчал. В зале стало тихо — слишком тихо. Даже тени замерли. Потом Ло Бинхэ рассмеялся. Смех был громким, раскатистым — но в нём не было радости. Только холод, пустота и что-то ещё, от чего демон, стоящий на коленях, попытался стать меньше. — Значит, дитя, — протянул Ло Бинхэ, откидываясь на трон. — Мой учитель, гордый Шэнь Цинцю, ныне носит под сердцем плод. Интересно, чей же он? Он смотрел на свои пальцы, размышляя вслух. — Может, того самого Ло Бинхэ, которого он так старательно унижал все эти годы? Того, кого он сбросил в Бездну? Того, кого он... Он замолчал. Усмешка сползла с его лица. Он помнил. Помнил ту ночь в Бездне. Как Шэнь Цинцю лежал под ним — бледный, слабый, но всё ещё пытающийся бороться. Как смотрел на него с ненавистью. Как плакал, но не просил пощады. «Ты пожалеешь!» А он не пожалел. Он хотел сломать учителя. Хотел, чтобы тот почувствовал хоть часть того, что чувствовал он сам все эти годы. И теперь... — Чьё бы это дитя ни было, — усмехнулся Ло Бинхэ, возвращая маску равнодушия, — но если это моё... значит, часть меня теперь живёт в нём. Часть меня, которую он не сможет вытравить. Никогда. Он встал с трона и медленно прошёлся по залу. — Представляешь, — обратился он к гонцу, который уже почти слился с полом, — мой учитель, который всегда смотрел на меня как на грязь, теперь носит в себе мою грязь. Иронично, не находишь? — В-владыка... — заикнулся демон. — Молчи, — Ло Бинхэ остановился, глядя в потолок. — Я думаю. Он думал. В голове крутились мысли, и все они были разными. Злорадство: «Теперь ты не сможешь меня забыть». Любопытство: «Кого родишь? На кого будет похож?». И ещё что-то — глубже, там, куда он не пускал даже себя. «Что, если это моё дитя?» Он не знал, что чувствовать. Радость? Ненависть? Ничего из этого? Всё вместе? Он вспомнил, как Шэнь Цинцю смотрел на него в тот последний день — перед тем, как сбросить в Бездну. С презрением. С отвращением. — Пусть рожает, — сказал он вслух, возвращаясь на трон. — Пусть мучается. Пусть вспоминает каждый день, чьё это дитя, если оно моё. И если не моё... Он усмехнулся. — Если не моё, значит, у моего учителя есть секреты, о которых я не знаю. А это почти так же интересно. Он махнул рукой. — Ступай. Следи за ними. И докладывай обо всём. Гонец исчез, растворившись в тени. Ло Бинхэ остался один. Он сидел на троне, глядя в пустоту, и усмешка медленно сползала с его лица. Внутри что-то ныло — глухо, тупо, как старая рана, которую он давно должен был забыть. — Учитель, — прошептал он. — Ты всегда говорил, что я чудовище. Что я не человек. Что я недостоин даже смотреть на тебя. Он сжал подлокотник трона так, что камень треснул. — А теперь ты носишь во мне частицу меня. Или не меня. Мне всё равно. Он закрыл глаза. Но ему не было всё равно. Он хотел знать. Хотел увидеть. Хотел посмотреть в глаза учителю и спросить: «Ну что, нравится? Носишь моё семя? Вспоминаешь ту ночь?» Но он не пойдёт. Не сейчас. — Пусть живёт, — сказал он в пустоту. — Пусть рожает. А потом... потом я приду и посмотрю, что у него получилось. И если это моё дитя... я заберу его. Потому что он не достоин растить мою кровь. Так же, как никогда не был достоин учить меня. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — А если не моё... значит, я приду за другим. ...