Во мне части тебя

... Прошло четыре месяца. Живот Шэнь Цзю округлился настолько, что скрыть это стало невозможно. Он больше не носил свою обычную одежду — слишком узкую, слишком облегающую. Пришлось сшить новые халаты, свободные, с высокой талией. Ци Цинци лично проследила за этим, не спрашивая разрешения. — Тебе всё равно пришлось бы это сделать, — сказала она, когда Шэнь Цзю попытался возразить. — Или ты хотел ходить с перетянутым животом и мучить себя? Он промолчал. Спорить не было сил. Он мало выходил из своих покоев. Не потому, что стыдился. Стыд — это чувство для тех, кто считает себя виноватым. А Шэнь Цзю не считал себя виноватым. Он вообще никого не считал виноватым. Просто не хотел видеть их лица. Лицо Юэ Цинюаня — вечно виноватое, вечно жалостливое. Лицо Лю Цингэ — вечно злое, вечно готовое кинуться убивать. Лицо Ци Цинци — вечно спокойное, но в глазах та же жалость, хоть она и прячет её лучше других. Он не хотел их жалости. Он вообще ничего от них не хотел. Он хотел только одного — чтобы его оставили в покое. Но они не оставляли. В тот день он сидел у окна, положив руки на живот. В комнате было тихо, только ветер шумел в соснах за окном. Живот был большим. Твёрдым. Он привык к этому ощущению — тяжести, которая всегда с ним. Иногда ему казалось, что это просто продолжение его тела. Часть его самого. Ничего больше. Он не думал о том, что внутри. Не позволял себе думать. «Ребёнок». Слово было чужим, неправильным. Он не говорил его вслух. Даже мысленно избегал. Он знал, что там, внутри, что-то растёт. Му Цинфан приходил раз в неделю, проверял пульс, слушал, что-то бормотал про «хорошее развитие» и «крепкое сердцебиение». Шэнь Цзю слушал его вполуха. Ему было всё равно, как там развивается то, что внутри. Главное, чтобы оно росло и не доставляло проблем. Всё остальное не имело значения. Он уже решил. Он оставляет. Не из жалости. Не из любви. А потому, что это его тело и его выбор. И никто, слышите, НИКТО не скажет ему, что делать. Он уже почти задремал, когда это случилось. Сначала он подумал, что показалось. Лёгкое, едва уловимое движение где-то глубоко внутри. Как будто рыба плеснула хвостом в тёмной воде. Шэнь Цзю замер. Он не дышал. Ждал. Вот оно снова. Толчок. Слабый, но отчётливый. Словно кто-то маленький внутри решил напомнить о себе. Шэнь Цзю опустил взгляд на живот. Руки лежали на нём неподвижно, но под ладонями он чувствовал это — второе сердцебиение, чужое, отдельное. Ещё один толчок. Сильнее. — Ты там, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, без удивления. Он знал, что там кто-то есть. Просто до этого момента это было знанием, фактом, диагнозом. А теперь... Ещё толчок. Упрямый. — Неугомонный, — усмехнулся Шэнь Цзю. Усмешка вышла кривой. Не потому, что ему было смешно. Просто он не знал, что ещё делать. Он сидел, не двигаясь, и чувствовал, как внутри него кто-то шевелится. Кто-то живой. Кто-то, кто не спрашивал разрешения появиться на свет. Кто-то, кто рос там, вопреки всему. — Ты... — он замолчал, подбирая слова. Он хотел сказать: «Ты не просил об этом». Или: «Ты не виноват». Или что-то ещё, что было бы правильно. Но слова не шли. Вместо этого он просто сидел и чувствовал. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Шэнь Цзю, не поднимая головы. Это была Ци Цинци. Она вошла, поставила поднос с едой на столик и уже хотела уйти, как вдруг заметила его лицо. — Что-то случилось? — спросила она. — Ничего, — ответил он. — Ты странно выглядишь. — Я всегда странно выгляжу. Ци Цинци хмыкнула, но не ушла. Села на стул напротив. — Он шевелится? — спросила она прямо. Шэнь Цзю поднял на неё глаза. В них не было ни страха, ни умиления. Только лёд. — С чего ты взяла? — С того, что ты сидишь и смотришь на свой живот, как будто видишь его впервые. Му Цинфан говорил, что на этом сроке это должно начаться. — И что с того? — Ничего, — она пожала плечами. — Просто спросила. Шэнь Цзю помолчал. Потом сказал: — Шевелится. Уже несколько минут. — И как ты? — Нормально. — Не боишься? Он усмехнулся. — Чего бояться? Это просто ребёнок. Он растёт. Шевелится. Всё, как положено. — Ты можешь говорить это кому угодно, — сказала Ци Цинци, вставая. — Но не мне. Я вижу, что ты чувствуешь. — И что же я чувствую? — голос его стал резче. — Не знаю, — ответила она. — Но точно не «нормально». Она вышла, оставив его одного. Шэнь Цзю снова остался наедине с собой и с тем, что росло внутри. Он положил руку на живот. Ребёнок снова толкнулся — прямо в ладонь. Как будто знал, что там тепло. Как будто тянулся. — Ты не должен был появляться, — сказал Шэнь Цзю тихо. — Ты — ошибка. Случайность. То, чего не должно было случиться. Внутри замерло. Как будто прислушивалось. — Но ты здесь, — продолжил он. — И я... я не стану тебя убивать. Не потому, что я добрый. А потому, что это моё тело, мой выбор и никто не скажет мне, что делать. Он помолчал. — Но не жди от меня любви. Я не умею любить. Я не знаю, как это. Всё, что я умею — выживать. И ненавидеть. И помнить. Ребёнок толкнулся снова. Сильнее. Как будто протестуя. — А ты упрямый, — сказал Шэнь Цзю, и в голосе его впервые за долгое время мелькнуло что-то живое. — Прямо как... Он не договорил. Замер. Прямо как он. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Шэнь Цзю убрал руку с живота и отвернулся к окну. — Уходи, — сказал он. — Я устал. Он не знал, кому сказал — ребёнку или себе. Ночью он лежал в темноте, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него кто-то живёт. Шевелится. Растёт. Упрямо цепляется за жизнь. И Шэнь Цзю впервые за долгое время подумал не о том, как ему тяжело. А о том, что этот маленький, упрямый комочек внутри него, возможно, единственное существо в этом мире, которое не смотрит на него с жалостью. Не боится. Не презирает. Просто живёт. И, может быть, этого достаточно. ...