Во мне части тебя

... Первые шаги Шэнь Юаню было десять месяцев, когда он решил, что ползать — недостойно. Шэнь Цзю сидел за столом, разбирая какие-то бумаги (на самом деле просто делал вид, что работает, потому что Ци Цинци сказала, что ему нужно отдыхать, а он не умеет отдыхать). Малыш возился на циновке рядом, перебирал деревянные кубики, что-то лепетал на своём. Потом вдруг замолчал. Шэнь Цзю поднял глаза. Шэнь Юань стоял. Опираясь на низкий столик, дрожа, но стоял. И смотрел на отца с таким выражением, будто говорил: «Ну, смотри, что я умею». — Ты... — Шэнь Цзю не договорил. Малыш отпустил столик. Сделал шаг. Второй. Ножки подкосились, и он шлёпнулся на мягкий ковёр. Шэнь Цзю замер. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом забилось чаще. Ребёнок не заплакал. Он нахмурился — точь-в-точь как отец, когда что-то идёт не по плану — и снова поднялся. Опираясь на столик, потом — шаг. Ещё шаг. Он шёл прямо к отцу. Шэнь Цзю не двигался. Боялся спугнуть. Боялся, что это сон. Маленькие ручки вцепились в его колено. Шэнь Юань поднял голову, улыбнулся беззубым ртом и сказал: — А-а-а! — Ты идёшь, — сказал Шэнь Цзю. Голос сел. Он подхватил сына на руки, прижал к себе. — Ты идёшь. Малыш засмеялся и вцепился ему в волосы. Шэнь Цзю сидел, прижимая сына, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Он не знал, как это называется. Не умел называть. Но это было хорошо. Первое слово Год и два месяца. Шэнь Цзю учил сына говорить. Не специально — просто разговаривал с ним, как с нормальным человеком. Обо всём: о погоде, о травах, о том, почему Лю Цингэ опять разбил тренировочную стойку, о том, что Ци Цинци сегодня наварила суп, который невозможно есть. Шэнь Юань слушал, хлопал глазами, иногда что-то мычал. А потом в один вечер, когда Шэнь Цзю укладывал его спать, малыш вдруг ухватил его за палец и сказал: — Па... Шэнь Цзю замер. — Что? — переспросил он. — Па-па, — чётко, по слогам. Тишина. Шэнь Цзю смотрел на сына. В груди что-то сжалось, потом разжалось, потом снова сжалось. Он не знал, что делать. Не знал, что говорить. Его никто никогда не называл так. Он не был ничьим папой. Он не знал, как быть чьим-то папой. — Папа, — повторил ребёнок, требуя ответа. — Да, — сказал Шэнь Цзю. Голос дрогнул. — Да, я... я твой папа. Он наклонился и поцеловал сына в лоб. — Спи. Малыш довольно засопел и закрыл глаза. Шэнь Цзю сидел рядом, держа его за руку, и думал о том, что теперь он не просто Шэнь Цзю, глава пика Цинцзин, заклинатель, колючий, недоверчивый, никому не нужный. Теперь он ещё и чей-то папа. И это было страшно. И это было важно. Приучение к горшку Это была самая эпичная битва в жизни Шэнь Цзю. Шэнь Юань отказывался садиться на горшок. Категорически. Он кричал, выгибался, брыкался, смотрел на отца с таким возмущением, будто тот предлагал ему съесть живую лягушку. — Это необходимо, — терпеливо объяснял Шэнь Цзю. — Ты уже большой. — Не-а! — Шэнь Юань мотнул головой. — Я сказал — надо. — НЕТ! Шэнь Цзю вздохнул. Он не был готов к тому, что трёхлетний ребёнок может быть таким упрямым. Он вспомнил слова Ци Цинци: «Весь в тебя». — Слушай сюда, — сказал он, садясь на корточки перед сыном. — Ты сядешь на этот горшок. Не сейчас, так через пять минут. Не через пять, так через час. Я могу ждать. Я умею ждать. Я ждал дольше, чем ты существуешь на свете. Шэнь Юань насупился. — Я тоже умею ждать, — заявил он. И они ждали. Сын — сидя на полу, сложив руки на груди. Отец — сидя напротив, сложив руки на груди. Точь-в-точь одинаковые позы. Через полчаса Шэнь Юань сдался. — Ну ладно, — буркнул он и поплёлся к горшку. Шэнь Цзю выдохнул. — Ты победил, — сказал он. — Я знаю, — ответил сын. И Шэнь Цзю впервые подумал, что, возможно, он заслужил такого наглого ребёнка. В наказание. Или в награду. Он ещё не решил. Вопрос Шэнь Юаню исполнилось четыре года. Он уже многое понимал. Знал, что его отец — глава пика, что его все боятся или уважают, что он сильный и никого не боится. Знал, что у него есть дядя Юэ, дядя Лю, тётя Ци, дядя Му. Знал, что они его любят, даже если не всегда это показывают. Но ещё он знал, что у других детей есть не только папа, но и мама. Или два папы. Или две мамы. Или ещё кто-то. А у него — только папа. Он долго думал, спрашивать или нет. Решил спросить. Вечером, когда Шэнь Цзю укладывал его спать, Шэнь Юань вдруг сел на кровати и посмотрел на отца серьёзно-серьёзно. — Папа, — сказал он. — У меня есть только ты. Шэнь Цзю замер. — Да, — сказал он осторожно. — Пока только я. — А почему? — Шэнь Юань наклонил голову. — У других есть мама. Или второй папа. А у меня — нет. Шэнь Цзю молчал. В голове крутились ответы, но ни один не казался правильным. — Ты был не нужен своей маме? — спросил ребёнок. И этот вопрос ударил больнее, чем любой меч. — Нет, — сказал Шэнь Цзю. — Не в этом дело. — А в чём? Шэнь Цзю сел рядом с сыном на кровать. Взял его маленькие руки в свои. — У тебя есть только я, — сказал он. — Потому что так сложилось. Потому что другой человек... другой человек не смог быть с нами. Не потому, что он плохой. И не потому, что он хороший. Просто... так вышло. — Он умер? — спросил Шэнь Юань. — Нет. — Он ушёл? — ...Да. Можно сказать, что ушёл. Шэнь Юань нахмурился. Думал. — Он тебя обидел? Шэнь Цзю смотрел на сына. Его сына. Упрямого, умного, слишком взрослого для своих лет. — Да, — сказал он. — Обидел. Очень сильно. — Поэтому ты не хочешь, чтобы он был с нами? — Да. Шэнь Юань помолчал. Потом обнял отца за шею — порывисто, по-детски. — Тогда он плохой, — сказал он твёрдо. — Я его не хочу. Мне хватает тебя. Шэнь Цзю прижал сына к себе. Сжал зубы, чтобы не разреветься. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — Шэнь Юань уткнулся носом ему в плечо. — За то, что ты есть. Малыш не понял, но улыбнулся. Потом зевнул. — Папа, — сказал он сонно. — А если он когда-нибудь придёт... я его прогоню. Я сильный. Тётя Ци говорит, я весь в тебя. Шэнь Цзю усмехнулся. Усмешка вышла кривой. — Верю, — сказал он. — Спи. Шэнь Юань засопел, закрыл глаза. Уснул быстро — дети умеют это. Шэнь Цзю сидел рядом, держа его за руку, и смотрел в окно. Ночь. Луна. Ветка старой сосны. Он знал, что там, в тени, кто-то есть. Чувствовал этот запах. Чувствовал этот взгляд. — Ты слышал? — спросил он в темноту. — Твой сын сказал, что прогонит тебя. Если ты придёшь. Ни звука. Шэнь Цзю усмехнулся. — Я его так не учил. Он сам. Весь в тебя, говоришь? Может быть. Но защищает меня. Как ты никогда не умел. Он помолчал. — Если хочешь увидеть его — входи. Как человек. Не прячься в тени. Посмотри ему в глаза. Он заслуживает знать правду. Хотя бы часть. Никто не ответил. Шэнь Цзю лёг рядом с сыном, обнял его, закрыл глаза. — Трус, — прошептал он. — Как всегда. За окном ветер шевелил ветви. Где-то там, в темноте, алое пламя глаз на мгновение вспыхнуло и погасло. Ло Бинхэ слышал всё. Он стоял на ветке, прижавшись спиной к стволу, и чувствовал, как внутри разрывается что-то огромное. «Он плохой. Я его не хочу». Слова сына били больнее, чем любой клинок. Он хотел войти. Хотел посмотреть в глаза этому маленькому, упрямому, похожему на учителя существу. Хотел сказать: «Я здесь. Я твой отец. Я не уходил. Я просто... я не знал, как подойти». Но он не мог. Потому что Шэнь Цзю был прав. Он был трусом. Он достал из-за пазухи рисунок — потрёпанный, заласканный, хранимый у сердца. На нём был малыш с тёмными глазами и серьёзным лицом. — Я вернусь, — прошептал он. — Когда-нибудь. Когда смогу посмотреть тебе в глаза. Когда смогу сказать, что я — не чудовище. Он спрятал рисунок и растворился в ночи. Утром Шэнь Юань проснулся раньше отца. Он подошёл к окну (уже умел вставать на табуретку) и увидел на подоконнике чёрный камень. Гладкий. Тёплый. — Папа, — позвал он. — Смотри. Шэнь Цзю открыл глаза. Подошёл. Взял камень. — Опять, — сказал он. — Кто это оставляет? — спросил Шэнь Юань. Шэнь Цзю посмотрел на сына. Потом на камень. Потом в окно, за которым начинался новый день. — Никто, — сказал он. — Просто... ветер. Шэнь Юань нахмурился. Он не поверил. Но не стал спрашивать. — Можно я возьму? — спросил он. — Зачем? — Буду собирать, — сказал мальчик. — У меня уже есть семь штук. Шэнь Цзю посмотрел на сына долгим взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Собирай. Шэнь Юань взял камень, положил в маленькую шкатулку, которую хранил под кроватью. — Когда их станет много, — сказал он, — тот, кто их оставляет, обязательно придёт. Потому что если ты оставляешь что-то каждый раз, значит, ты хочешь, чтобы тебя заметили. Шэнь Цзю не ответил. Он просто стоял у окна и смотрел на восходящее солнце. ...