Шрамы

Так вплетай же в волосы пламя, босиком танцуй на мостовой.

Наша смерть не расстанется с нами, песню чуме хвалебную пой. ©

Lokikleine — Пир во время чумы

Питер слышит звонкий женский смех и удивлённо поворачивает голову. Слух его подводит, не иначе. Он отодвигает рукой ветку и выходит прямо на мостовую. Смех становится громче, Питер встряхивает головой, не веря в происходящее. Иссяня-чёрные волосы волной взмывают в воздух и ослепительно контрастируют с белым льняным платьем, развевающимся от каждого движения. Подол поднимается так высоко, что становится видно босые ступни и браслет из белого золота, окольцовывающий левую ногу. У Питера сбивается дыхание, он скользит взглядом выше, чувствуя, как в груди всё болезненно сжимается. Она прекращает кружиться на одном месте и оборачивается а, заметив его, сразу начинает улыбаться — ярко, радостно, — и сразу же бежит к нему. — Талия, — выдыхает Питер, и она, словно по волшебству, оказывается рядом, протягивая ему руку. В воздухе витает что-то странное — эта мысль вспыхивает и тут же гаснет. Питер, как завороженный, берёт Талию за руку, и она утягивает его дальше, вверх по улице. Солнце отражается в фиолетовом венке аконита, и Талия, оказавшись на выбранном ей месте, легко целует Питера в тыльную сторону ладони и ничего не говорит. Он перехватывает её за руку и кружит на месте, Талия счастливо улыбается. Он чувствует её запах — родной и близкий, самый дорогой в жизни. Дует ветер, Питер крепче сжимает её ладонь, и они делают синхронный шаг навстречу. Талия оказывается совсем рядом — его сильная, горячо любимая старшая сестра. Она смотрит на него с щемящей нежностью, её глаза на мгновение вспыхивают слишком ярко. Шаг назад, друг от друга. Ладони натягиваются, словно делают видимой тонкую нить между ними — связь, которая сопровождала их всю жизнь. Они замирают на расстоянии вытянутых рук, но Питер не выдерживает первым. Он мягко, но настойчиво тянет её на себя, и Талия послушно поддаётся. Она делает быстрый, скользящий шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Подол её платья мягкой волной ударяется о его ноги, а сцепленные ладони оказываются зажаты между их телами. Он чувствует размеренный, живой стук её сердца, Талия льнёт ближе. Жёсткие, прохладные стебли аконита царапают Питеру щёку, фиолетовые бутоны едва заметно шуршат у самого его уха, источая горьковатый, дурманящий аромат. — Как ты?.. — хрипло спрашивает он, не в силах закончить. Талия чуть запрокидывает голову, глядя на него снизу вверх с той самой спокойной улыбкой Альфы, от которой всегда веяло абсолютной безопасностью. Хватка его пальцев становится судорожной, почти отчаянной. Питер всматривается в её родное лицо, чувствуя, как завороженность внутри уступает место глухому, давящему непониманию. Что-то неуловимо меняется, воздух словно тяжелеет, но Питер никак не может понять, с чем связано это чувство. — Где дети? — спрашивает он. — Дэвид? Талия молчит, улыбаясь. Питер выпускает её руку и делает шаг назад. Слух улавливает другие звуки— детский смех, голоса Дерека и Коры. Внезапно Талия раскидывает руки в стороны и закручивается в бешеном, яростном пируэте. Юбка снова взметается вверх послушной волной, на мгновение заслоняя солнце. В воздухе удушливо воняет костром, а белое платье Талии темнеет на глазах, обугливаясь по краям и рассыпаясь по ветру хлопьями пепла. Шелест юбки тонет в сухом треске лопающейся от жара древесины, ноздри обжигает едкая гарь, смешанная с запахом палёной плоти. Солнечные блики на мостовой меркнут, уступая место багровым отсветам разрастающегося пожара. Пожар поднимается всё выше, отрезая голоса детей и медленно смыкаясь вокруг них огненным кольцом. — Талия! — кричит Питер и бросается к ней, но дотянуться никак не может. Она снова смеётся — хрипло, надсадно, захлёбываясь в унисон с оглушительным детским криком и кружится, кружится, кружится, объятая алой зарёй. Её волосы сгорают стремительно, огонь разъедает кожу до мяса, но Талия не останавливается, будто не чувствует боли и не замечает никого вокруг, поглощённая своим безумным танцем. — Талия! — крик срывается в протяжный звериный вой. Питер обращается, надеясь успеть спасти, вытащить, защитить. Волчья натура берёт своё, бросается в самое пекло. Главное — успеть. Главное — вернуть, пока не поздно, пока она… — Питер! — рявкают ему в лицо. Питер, ведомый голыми инстинктами, с рычанием бросается вперёд. Раздаётся задушенный возглас, и Питер понимает, что всё-таки достиг своей цели. Запах крови врывается в сознание, она обжигает пальцы — свежая, тёплая, оседающая привкусом металла на языке. Вместо треска пожара он слышит глухой, размеренный стук, настойчиво пробивающийся сквозь марево безумия. Он скалится, намереваясь вцепиться своей добыче в глотку, но внезапно чувствует, как его с силой за плечи прижимают к себе и слышит родной чужой сбивчивый шёпот: — Я рядом, Питер. Это кошмар, тебе всего лишь приснился кошмар, ты… Запах крови оказывается слишком близко, Питер чувствует её вкус на своих губах, и это ощущение бьёт по остаткам разума не хуже разряда электричества. Он с усилием загоняет волчью натуру в глубины подсознания и моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Питер сдавленно рычит, пытаясь вырваться, но его держат крепко. — Это всего лишь я, Питер, всё хорошо, я рядом. Дыши, главное дыши, — продолжают сбивчиво шептать ему в ухо, и Питер, наконец, приходит в себя. — Ты дома, Альфа, дома, всё хорошо, дыши, я рядом, — снова и снова повторяет Стайлз, не отпуская. Щёку Питера пачкает вязкая, тёплая кровь его пары, а в оглушительной тишине спящего дома сердце Стайлза продолжает биться ровно — слишком ровно для человека, которого только что пытались убить.