Там, где океан встречает лес.

Два дня пролетели незаметно, словно вода, уходящая в песок. Однажды вечером, когда солнце уже клонилось к закату, в жилище заглянул Нетейам. Он пришёл, как и обещал — с пучками сушёных трав, завёрнутыми в листья, и терпением на’ви, который умеет объяснять. Показал, как правильно смешивать отвары: сколько коры, сколько цветов, в какой воде настаивать. Ривара слушала, запоминала, иногда задавала вопросы. А потом он настоял, чтобы обработать ей рану одним из отваров — тёплым, пахнущим лесом и чем-то горьковатым. Его пальцы были осторожными, почти невесомыми, и она поймала себя на том, что смотрит не на свои ногу, а на его руки. На то, как уверенно они двигались, как легко находили нужные места. Он ушёл, оставив после себя запах леса.  Ривара почти не выходила из жилища Ронал — нога ещё ныла при долгой ходьбе, но посох она отставила уже на второй день, предпочитая хромать, чем опираться на него. Ронал не спорила. Она только молча кивала, когда Ривара, морщась, ковыляла от стола к стеллажам, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах. По утрам жилище наполнялось запахами трав и маслами, которые Ронал растирала в ступке, и этот запах был настолько привычным, что Ривара чувствовала его даже во сне. Она помогала перебирать высушенные водоросли, раскладывала их на циновках, чтобы те дышали, переворачивала, когда Ронал просила. Пальцы двигались сами, без напоминаний, и в этой размеренной работе было что-то успокаивающее, почти убаюкивающее. Но травы были не единственным, чем они занимались. К Ронал постоянно кто-то заходил. После охоты воины приносили мелкие ранения — порезы от острых кораллов, ушибы после встреч с крупной рыбой, ссадины, которые не успели вовремя промыть. Ривара наблюдала, как мать осматривает каждого, как её пальцы уверенно ощупывают края раны, как голос становится спокойнее, мягче, когда нужно успокоить слишком взволнованного охотника. Иногда Ронал позволяла ей самой наложить повязку — простую, не требующую особого умения, и Ривара чувствовала, как внутри разливается тепло от того, что её руки тоже могут помогать. Были и те, кто приходил не с ранами, а с вопросами. Молодые женщины спрашивали о травах для новорождённых, старейшины — о снадобьях от боли в ногах и руках, охотники — о том, как быстрее заживить старые шрамы, мешающие плавать. Ронал отвечала каждому, и в её голосе всегда звучало терпение, даже когда вопросы повторялись изо дня в день. Ривара слушала, запоминала, иногда вставляла свои слова, если чувствовала, что знает ответ. Ронал не поправляла её — только бросала короткий взгляд, в котором читалось одобрение, и продолжала дальше. Иногда к ним заглядывали и просто так. Цирея прибегала с новостями, садилась на циновку и болтала без умолку, пока Ривара перебирала травы. Она рассказывала, как Ло'ак сегодня чуть не уронил арбалет, как Аонунг ворчал, что он «бестолковый», но потом сам показывал, как правильно держать. Ривара слушала и улыбалась, чувствуя, как жизнь снаружи продолжается, даже когда она сидит здесь, в полумраке жилища. Ло'ак однажды зашёл с Нетейамом — они принесли пучок свежих водорослей, которые Ронал просила собрать. Нетейам задержался у входа, прислонившись плечом к косяку, и смотрел, как Ривара сидит с завязанной ногой, перебирает листья и хмурится, когда Цирея слишком громко смеётся. Он ничего не сказал — только кивнул, когда их взгляды встретились, и в этом кивке было что-то, от чего у Ривары потеплело в груди. Ло'ак уже вывалил из мешка водоросли, что-то спросил у Ронал, получил ответ и, схватив брата за руку, вытащил его наружу. Аонунг тоже забегал — проведать, принёс рыбу, постоял, поворчал, что она «всё ещё хромает», и ушёл, оставив её в покое.  К вечеру второго дня Ривара уже ходила почти без боли. Она нарочно прошлась по маруи перед матерью несколько раз, прислушиваясь к своим ощущениям, и поняла, что нога выдерживает. Ронал осмотрела её, провела пальцами по заживающему шраму, удовлетворённо хмыкнула. — Зажило. Быстрее, чем я думала. — Завтра можно выходить? — спросила Ривара. — Можно, — Ронал кивнула. — Но не бегать. Ривара кивнула, хотя уже прикидывала, когда сможет взять в руки лук. ——————————————————————— На третий день Ривара выбралась на берег. Солнце уже поднялось высоко, вода искрилась тысячами бликов, и воздух был наполнен привычными звуками — плеском, криками птиц, голосами тех, кто тренировался в лагуне. Она шла медленно, прислушиваясь к ноге, но та почти не напоминала о себе, только иногда слабо ныла на поворотах. Занятие уже шло. Цирея показывала Ло'аку и Нетейаму, как обращаться с арбалетами — они стояли по пояс в воде, заряжали, целились в плавающие мишени, и у Ло'ака получалось лучше, чем он сам ожидал. Аонунг стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдал, иногда вставляя короткие замечания. Ротхо возился с сетями у самого берега, делая вид, что занят делом, но то и дело поглядывал на воду. Ривара нашла свободное место на мостках, опустилась на плетённую поверхность, свесив ноги в воду. Отсюда было хорошо видно, как Нетейам, сосредоточенно нахмурившись, пытается поймать прицел в движущуюся мишень. Стрела уходит в сторону, Ло'ак хохочет, Цирея что-то объясняет жестами. Аонунг качает головой, но без прежней злобы — скорее с привычным уже ворчанием. Чуть поодаль, на другом конце мостков, сидела Кири. Она смотрела на воду, но не на тренирующихся — куда-то вдаль, где лагуна сливалась с горизонтом. Ноги её были опущены в воду, но она не болтала ими, не плескалась — сидела неподвидно, почти сливаясь с пейзажем. Ветер шевелил её волосы, и она, казалось, не замечала ничего вокруг — ни разговоров, ни плеска, только блики, играющие на поверхности. Ривара поднялась и, прихрамывая, прошла по мосткам, опускаясь рядом. — Можно? — спросила она, уже усаживаясь. Кири повернула голову, кивнула. Лицо её было спокойным, но в глазах что-то мелькнуло — удивление, может быть, или благодарность. — Не участвуешь? — спросила Ривара, кивнув в сторону воды. Кири покачала головой. Плечи её чуть опустились, будто сам вопрос заставил её сжаться.  — Не хочется. Ривара не стала спрашивать почему. Просто сидела рядом, глядя, как Ло'ак снова промахивается, как Нетейам поправляет ему руку, как Цирея смеётся чему-то. Краем глаза она заметила, как Нетейам, закончив объяснять брату, бросил быстрый взгляд в их сторону — скользнул по мосткам, задержался на ней на мгновение и вернулся к тренировке. — Как нога? — спросила Кири, не глядя на неё. — Почти прошла, — Ривара пошевелила ступнёй. — Ещё немного — и забуду, что было. — Хорошо. Они замолчали. В тишине слышался только плеск воды и голоса тренирующихся. Кири сидела, поджав под себя ногу, и в её позе было что-то отстранённое, будто она была здесь, но не совсем. Пальцы её, лежащие на коленях, чуть заметно сжимались и разжимались. — А ты почему не с ними? — спросила Ривара, возвращаясь к прерванному разговору. Кири пожала плечами, и это движение вышло каким-то неловким, будто она не знала, куда деть руки. Уши её чуть прижались, хвост замер неподвижно. — Не знаю, — ответила она тихо. — Просто... иногда кажется, что там мне не место. Ривара посмотрела на неё. Кири всё ещё смотрела на воду, но в её голосе появилось что-то, чего раньше не было. Не жалоба. Просто правда, которую она, наверное, впервые сказала вслух. — Почему ты так думаешь? Кири помолчала. Уши её чуть прижались, потом снова расслабились. Она провела рукой по воде, поднимая маленькую волну, и наблюдала, как она расходится кругами. — Они знают, что делать. Как двигаться. Как стрелять. Как плавать. А я... я не знаю. Я чувствую. Она замолчала, и Ривара заметила, как напряглись её плечи, как пальцы вцепились в край набедренной повязки. Вдалеке Нетейам снова обернулся — на этот раз дольше, будто проверяя, всё ли в порядке. Ривара чуть кивнула, и он отвернулся. — Я смотрю на воду и вижу что-то ещё, — продолжала Кири, и голос её стал совсем тихим. — Слышу. А они смотрят и видят просто воду. Я чувствую, когда рыба проплывёт мимо, когда ветер переменится, когда в воде что-то не так. А они не чувствуют. Им надо учиться, тренироваться, чтобы это понять. А я просто... знаю. Она сжала пальцы в кулаки, потом разжала. — И они это видят. Иногда я ловлю взгляды. Косые, быстрые. Я их замечаю. И они знают, что я замечаю. И от этого... сторонятся. Она замолчала, и в тишине слышался только плеск воды и голоса тренирующихся. Ривара заметила, как уши Кири дрогнули, когда до них донесся смех Ло'ака, и она чуть заметно вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. — Аонунг говорит, я странная, — добавила Кири. — И другие тоже так думают. В её голосе не было обиды. Только усталость. — Я так не думаю. А вот что я правда думаю, так это что Аонунг — рыбья башка, — сказала Ривара, и в голосе её не было злости, только твёрдость. — Он говорит много чего. Это не значит, что он прав. Кири подняла голову, посмотрела на неё. В её взгляде мелькнуло любопытство, а уши начали понемногу подниматься. — Ты не считаешь меня странной? — спросила она. — Нет, — ответила Ривара, не задумываясь. — Я считаю тебя особенной. Кири чуть заметно выпрямилась. Плечи её расправились, пальцы перестали сжиматься. — Ты чувствуешь то, чего не чувствуют они. Видишь то, чего не видят. Это не странно. Это дар. Эйва даёт такие дары не каждому. — Мои родители тоже так говорят, — тихо сказала Кири. — Что я особенная. Но они — родители. Им положено. Она помолчала, и в её глазах появилось что-то, чего Ривара не видела раньше — надежда, смешанная с осторожностью. — А ты... Ты первая, кто так сказал. Не родители, не мама. Ты. Как равная. — Потому что это правда, — ответила Ривара. — И ты должна её знать. Ривара посмотрела на неё долгим взглядом. Ветер шевелил её волосы, и она не торопилась отвечать. Кири ждала, и в её ожидании было что-то трогательное — будто от ответа зависело что-то важное. — Я говорю это не потому, что должна, — сказала Ривара. — А потому что это правда. Я ни капли не считаю тебя странной. Ты — одарённая. И этого не надо стесняться. Кири смотрела на неё, и в её глазах постепенно таяло то, что было там раньше — напряжение, неуверенность, может быть, страх. Уши её окончательно поднялись, хвост медленно качнулся раз, другой. — Спасибо, — сказала она. Голос её был ровным, но в нём появилось что-то, чего не было раньше. Тепло. — Не за что, — ответила Ривара.  Они снова замолчали. Кири выпрямилась, плечи её расправились, и в её лице появилось что-то новое — спокойствие, которого не было раньше. Она уже не сидела, сжавшись, а ровно, свободно, и её хвост лениво покачивался в такт её мыслям. Вдалеке Нетейам снова обернулся. На этот раз взгляд его не был мимолётным — он задержался на них дольше обычного, будто услышал что-то. Или почувствовал. Он быстро окинул девушек взглядом, и в его глазах мелькнул немой вопрос: «Всё ли в порядке?» Ривара чуть заметно кивнула, подкрепив ответ коротким жестом, и он, успокоенный, вернулся к тренировке. Кири это заметила и на её губах появилась та светлая улыбка, которая иногда появлялась на её лице, когда она видела что-то, чего не видели другие. — Они там справятся, — сказала она, кивнув в сторону тренирующихся. — А нам с тобой можно просто сидеть. Ривара усмехнулась. — Можно, — согласилась она. Они сидели молча, глядя на воду. Солнце поднималось всё выше, вода блестела, и где-то вдалеке смеялся Ло'ак. Нетейам снова бросил взгляд в их сторону — быстрый, едва заметный, но Ривара его поймала. Кири, не глядя на неё, сказала: — Он на тебя смотрит. Ривара почувствовала, как уши начинают гореть. Хвост дёрнулся раз, другой, прежде чем она взяла его под контроль. — Он смотрит на всех, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не на всех, — возразила Кири, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. Уши её чуть повернулись в сторону брата, и она, кажется, даже не смотрела в его сторону, но знала — он смотрит. Ривара промолчала. Кири больше ничего не сказала, только улыбнулась краем губ, и они снова замолчали, глядя на воду. Вдалеке Ло'ак что-то закричал, Цирея рассмеялась, Аонунг что-то проворчал. Обычный день. Обычная жизнь. Ривара смотрела на воду, чувствуя рядом тепло Кири, и думала, что иногда самые важные разговоры случаются не тогда, когда их планируешь, а просто — когда сидишь рядом с тем, кому нужно, чтобы рядом посидели. Нетейам снова обернулся. Она встретила его взгляд, и уголки её губ сами собой дрогнули в ответ на его короткий кивок. — Иди уже, — сказала Кири, не глядя на неё. — А то он себе шею свернёт, пока будет оглядываться. Ривара рассмеялась — легко, свободно. — Пусть смотрит, — ответила она. — Мне и здесь хорошо. Кири улыбнулась, и они снова замолчали, глядя на воду, на тренирующихся, на Нетейама, который то и дело поглядывал в их сторону, и на солнце, которое поднималось всё выше, обещая долгий, тёплый день. ——————————————————————— Они сидели на том же месте, пока солнце не начало клониться к закату. Тренировка давно закончилась, все разошлись — Ло'ак и Нетейам ушли к себе, Цирея куда-то убежала, Аонунг отправился с отцом. Только Кири осталась рядом, и они сидели молча, глядя на воду, которая постепенно темнела, теряя дневную прозрачность. — Мне пора, — сказала наконец Ривара, поднимаясь. — Ронал ждёт. Кири кивнула, не двигаясь с места. — Иди, — сказала она. — Я ещё посижу. Ривара хотела сказать что-то ещё, но передумала. Просто коснулась плеча Кири, коротко сжала, и пошла к жилищу матери, оставляя её одну на мостках в теплых лучах заката. ——————————————————————— В жилище Ронал было тепло и пахло едой. На очаге кипела вода, мать резала рыбу, рядом лежали коренья и приправы, разложенные для вечерней трапезы. Увидев дочь, она кивнула на циновку рядом с собой. — Поможешь? Ривара опустилась рядом, взяла нож. Рыба скользила в пальцах, но она привычно придерживала её, нарезая ровными кусками. Рядом Ронал занималась тем же, и в их движениях было что-то общее — одинаковый разворот кисти, одинаковый нажим. Ривара заметила это не в первый раз, но каждый раз внутри что-то теплело. Она смотрела на мать. На её руки — в движениях Ронал было что-то, чего у Ривары ещё не было. Спокойствие. Уверенность. Будто каждый взмах ножа, каждое прикосновение к рыбе, каждое движение было выверено циклами, но не потеряло своей мягкости. Ривара перевела взгляд на её лицо. Ронал не поднимала головы, но Ривара знала, что мать чувствует её взгляд — уши чуть повернулись в её сторону, кончик хвоста замер. Лицо Ронал было спокойным, сосредоточенным, но не отстранённым — в нём жила та тихая внимательность, которая всегда была у матери, когда она делала что-то важное. Глаза её смотрели на рыбу, но Ривара знала: они видят больше, чем говорят. И думала: какой она была раньше? До того как стала тсахик. До того как выучила все травы, все способы, все молитвы. Была ли она такой же? Злой, когда что-то шло не так? Нетерпеливой? Или всегда была этой — тихой, спокойной, негромкой, но твёрдой, как коралл? — Расскажи, как ты училась готовить, — попросила она, чтобы нарушить тишину. — У бабушки. Ронал усмехнулась, и Ривара заметила, как уголки её губ дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то тёплое, далёкое. — Бабушка была терпеливая, — сказала она, не поднимая головы, но голос её стал мягче. — Я сначала не понимала, зачем нужно столько времени стоять у очага, когда можно бегать с другими детьми. — Она отложила готовый кусок, взяла следующий, и Ривара заметила, как её пальцы на мгновение замерли, будто она вспоминала что-то своё. — А она говорила: «Тот, кто кормит семью, держит её вместе». Я тогда не верила. А теперь понимаю. Ронал вздохнула — тихо, едва слышно, и Ривара увидела, как её плечи чуть расслабились, будто вместе с выдохом ушло что-то, что она держала в себе. — А как ты стала тсакарем*? — спросила Ривара, нарезая рыбу, но краем глаза следя за матерью. — У старой тсахик было много учениц? — Было, — Ронал кивнула. — Пятеро. — Она отложила нож, и Ривара заметила, как её уши чуть поднялись, а взгляд ушёл куда-то в сторону, будто она смотрела не на стены жилища, а в прошлое. — Все умные, все старательные. Каждая хотела стать главной. Каждая доказывала, что достойна. — И как она выбрала? Ронал отложила нож, посмотрела на дочь. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку — но не над Риварой, над собой, давней. Уши её чуть заметно дрогнули, и Ривара поняла: сейчас будет история, которую она не слышала раньше. — Мы сидели у больного воина , — сказала Ронал, и голос её стал тише, будто она не хотела, чтобы кто-то за стеной услышал. — Он поранился о коралл, рана гноилась, жар не спадал. Мы все предлагали свои способы. Кто-то хотел прижечь, кто-то — залить шином, кто-то — просить Эйву. — Она помолчала, и Ривара заметила, как её пальцы сжались на коленях. — А я просто сидела рядом. Держала его за руку. Обрабатывала. Успокаивала. Ждала. — И? — И рана зажила, — Ронал разжала пальцы, и в её голосе появилось что-то, похожее на удивление — будто она до сих пор не верила, что это сработало. — Не сразу, но зажила. Старая тсахик сказала: «Ты не торопилась. Ты не боялась. Ты была рядом. Это и есть главное». Ронал взяла нож, снова принялась за рыбу, но Ривара заметила, как её руки дрогнули — всего на мгновение, прежде чем снова обрести привычную уверенность. — А остальные ученицы? — спросила Ривара, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое. — Остались ученицами, — Ронал пожала плечами, и в этом движении было что-то спокойное, без тени сожаления. — Некоторые до сих пор приходят за советом. Но тсакарем стала я. Потому что я умела ждать. Они работали молча, и в этой тишине Ривара чувствовала то, что Ронал пыталась ей объяснить. Не голос, не слова — просто присутствие. Что-то большое, спокойное, что было рядом всегда, но что она замечала только когда замолкала. Она смотрела на мать — на её руки, которые двигались ровно, спокойно, на её лицо, на котором не было и тени той девчонки, которая когда-то спорила с бабушкой и послушно училась у старой тсахик. И думала, сколько же нужно времени, чтобы стать такой. В жилище заглянула Цирея, принюхалась, спросила, скоро ли ужин, и тут же убежала, не дожидаясь ответа. Ронал покачала головой, и Ривара заметила, как в её глазах мелькнуло что-то — не усталость, скорее привычная усмешка над вечной торопливостью младшей дочери. — Как твоя нога? — спросила Ронал, возвращаясь к готовке, и голос её снова стал ровным, будто и не было только что рассказанной истории. — Почти не болит, — ответила Ривара. — Только если долго ходить. — Значит, завтра уже можно будет выходить на полноценные тренировки. — Думаешь? — Знаю, — Ронал усмехнулась, и Ривара поймала её взгляд — в нём было что-то, похожее на гордость. — Ты всегда быстро восстанавливаешься. Ривара улыбнулась в ответ, чувствуя, как тепло разливается по груди. Они работали весь вечер. Рыба шипела на огне, коренья опускались в кипящую воду, похлёбка наливалась густотой и ароматом. В жилище постепенно собирались остальные — Тоновари пришёл первым, сел у очага, наблюдая за женщинами. Аонунг появился следом, бросил взгляд на Ривару, проверяя, как она, и устроился рядом с отцом. Цирея влетела последней, запыхавшаяся, с мокрыми волосами, и сразу принюхалась к похлёбке. Всё было как всегда. Тоновари что-то рассказывал о дневной вылазке, Аонунг вставлял свои замечания, Цирея смеялась, Ронал кивала, раскладывая еду по мискам. Ривара сидела между ними, чувствуя, как тепло от очага греет плечи, как запах свежей рыбы смешивается с дымом и травами, как голоса близких звучат привычно, уютно, как старая песня, которую знаешь наизусть. Нога почти не болела. Руки устали от работы, но это была приятная усталость. Она смотрела на отца, на мать, на брата и сестру, и думала, что это и есть дом. Не стены из циновок, не мостки, по которым она ходит каждый день. А вот это. Когда все рядом. Когда тепло. Когда есть куда вернуться. Разговор за столом шёл своим чередом. Тоновари рассказывал о том, как сегодня проверял дальние рифы, как заметил следы крупной рыбы, которую давно не видели в этих водах. Аонунг оживился, начал расспрашивать отца, предлагал свои способы охоты. Цирея слушала вполуха, перебивая, чтобы спросить, когда они пойдут на эту охоту. Ронал молча раскладывала еду, лишь иногда вставляла короткие замечания, когда разговор становился слишком громким. — А ты, Ривара? — спросила Цирея, поворачиваясь к ней. — Пойдёшь с нами? — Если нога позволит, — ответила Ривара, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Заживёт, — сказал Тоновари, и в его голосе была уверенность, которая не терпела сомнений. — Ты всегда быстро восстанавливаешься. Ривара кивнула, ощущая, как внутри разливается странное, но приятное спокойствие. Разговор перешёл на лесных. Тоновари спросил, как успехи, и Цирея с гордостью рассказывала, как Ло'ак уже ныряет почти как свои, как Нетейам уверенно плавает, хоть и осторожничает. Аонунг вставил свои замечания — без злобы, скорее по привычке ворчать, но Ривара заметила, как он говорит о них уже не с пренебрежением, а с чем-то, похожим на принятие. — Они стараются, — добавила она. — И быстро учатся. — Это хорошо, — кивнула Ронал. — Чем быстрее освоятся, тем меньше будет проблем. — А ты, Ривара? — спросил Тоновари , и в его голосе послышалось что-то, похожее на интерес. — Как твои успехи? Ривара отложила кусок рыбы, чувствуя, как внутри поднимается что-то, похожее на гордость. — Нетейам приносил лесные травы, — сказала она, и в её голосе появилась теплота, которую она не сразу заметила. — Показывал, как их сушить, как отвары делать. Говорит, они быстрее заживляют. Ронал на мгновение замерла. Её пальцы, державшие край миски, остановились, и Ривара заметила, как уши матери чуть прижались — всего на мгновение, прежде чем она взяла себя в руки. Ронал продолжала раскладывать еду, но её движения стали чуть более напряжёнными, будто каждое слово давалось ей с трудом. — И какие? — спросила она ровно, но в её голосе появилась та особая нотка, которую Ривара не узнавала. Не злость. Что-то другое. Обида? Ревность? Или просто неприязнь от того, что её дочь с таким восторгом говорит о чужих знаниях. — Жёлтые цветы, у корней Древа Душ в их лесу , — ответила Ривара, не замечая напряжения. — Если растереть и смешать с водой — за день рану затягивает. — За день? — Ронал подняла бровь, и в её голосе послышался скепсис, который она не пыталась скрыть. — Ну, почти, — Ривара улыбнулась, всё ещё не чувствуя подвоха. — Он так сказал. И ещё от жара есть, с корой другого дерева. Ронал молчала. Взяла кусок рыбы, положила в рот, прожевала. Ривара заметила, как её уши чуть заметно дрогнули, а пальцы сжались на краю миски. Мать не смотрела на неё. — И ты веришь? — спросила Ронал, и в её голосе появилась та спокойная, но твёрдая нотка, которая заставляла замолкать. — Он показывал, — ответила Ривара. — Я видела. — У нас есть свои способы, — заметила Ронал, и её голос стал чуть холоднее. — Им можно доверять. Они проверены циклами. — Я знаю, — Ривара почувствовала, как в её голосе появилась какая-то нотка, которую она не узнавала. Защитная, что ли. — Но я просто думала, что можно учиться и у других. Чтобы знать больше. Ронал ничего не сказала. Только кивнула, принимая ответ. Но Ривара заметила, как её уши оставались напряжёнными, а взгляд стал отстранённым — мать не смотрела на неё, уставившись куда-то в сторону, будто думала о чём-то своём. Аонунг, не уловив напряжения, хмыкнул: — Лесные травы. Скоро ты и про их охоту начнёшь рассказывать. — А что в этом плохого? — Ривара повернулась к нему, и в её голосе послышался вызов. — Они умеют то, чего не умеем мы. — Мы тоже кое-что умеем, — парировал он, но без злобы, скорее по привычке спорить. — И наша вода, и наши рифы... Не хуже их леса. — Аонунг, — перебила Ронал, и голос её был спокойным, почти мягким. — Вот будете вы с Риварой вождями, тогда и будете делать так, как считаете нужным. Она улыбнулась — не строго, скорее с лёгкой усмешкой, будто напоминала им обоим, что они ещё дети, что у них всё впереди. В её голосе не было осуждения, только добрая насмешка над их вечными спорами. Но Ривара замерла. Слова матери упали в неё неожиданно тяжело, как камень в воду — тихо, но тяжело. Не потому, что Ронал сказала их со злом — нет, она сказала их с теплом, с той самой доброй усмешкой, которая должна была смягчить разговор. Но для Ривары они прозвучали иначе. Вождями. С Риварой. С Аонунгом. Она посмотрела на брата. Он сидел, нахмурившись, но не возражал. Цирея делала вид, что не заметила. Тоновари спокойно жевал рыбу. Никто не придал значения. Это было сказано вскользь, между делом, как нечто само собой разумеющееся. А для неё это прозвучало как напоминание. Она — будущая тсахик. Её место — здесь, с кланом, с водой, с Аонунгом. Это её долг. Её предназначение. Её растили для этого с детства. Ронал учила, Тоновари наставлял, клан ждал. И она никогда не возражала. Ей нравилось учиться, нравилось чувствовать, что она нужна, что её знания помогают другим. Она хотела быть тсахик. Правда хотела. Но тогда почему внутри так тяжело? Она взяла кусок рыбы, положила в рот, прожевала. Рыба не имела вкуса. Она смотрела в миску, не поднимая глаз, и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему она не давала хода все эти дни. Не о нём. Не о лесных. О себе. О том, что она должна быть здесь. Что у неё нет выбора. Что её жизнь уже расписана — тсахик, пара вождя, хранительница традиций. И это правильно. Это её долг. Но почему тогда она чувствует, будто что-то упускает? Она подняла голову, посмотрела на мать. Ронал всё ещё раскладывала еду, но её взгляд был отстранённым, будто она думала о чём-то своём. Ривара хотела спросить — о чём? Но не спросила. — Что-то не так? — спросила Цирея, заметив её лицо. — Всё нормально, — ответила Ривара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто устала. Она не смотрела на мать. Не смотрела на брата. Она смотрела в миску и думала о том, что её место здесь. Что это её дом. Что она нужна здесь, а не там, в лесу, куда её тянет, сама не зная почему. Она не должна привязываться к лесным. Они уйдут. Или останутся, но не для неё. У неё своя дорога. Она заставила себя есть. Говорить, когда обращались. Кивать, когда нужно было кивать. Но мысли крутились, цепляясь одна за другую, и остановить их было невозможно. ——————————————————————— В своей маруи было тихо и прохладно. Темнота окутывала её, как тёплая вода, — мягкая, уютная, но в ней таилось что-то, от чего Ривара не могла избавиться. Беспокойство. Или страх. Или то, чему она не знала названия. Только редкие звёзды проступали сквозь плетёные стены, отбрасывая бледные тени на циновки. Где-то за стеной плескалась вода, кто-то говорил вполголоса — голоса были далёкими, чужими, не нарушающими тишину, а лишь подчёркивающими её. Ривара опустилась в свой гамак, вытянув ногу, и уставилась в потолок. Пальцы её машинально гладили край гамака — грубая верёвка приятно шершавила кожу, напоминая, что она здесь, что она дома. Но внутри, где-то глубоко, жило сомнение. Не громкое, не настойчивое — скорее тихое, как шёпот воды у берега. И оно шептало: «А если не хочешь? А если не твоё?» Мысли крутились, цепляясь одна за другую, не давая покоя. «Я буду тсахик. Это мой долг. Меня растили для этого. Я хочу этого. Правда хочу». Она повторяла это снова и снова, как заклинание, но слова почему-то теряли силу, сталкиваясь с чем-то, что росло внутри неё с каждым днём. С каждым разговором. С каждым взглядом, брошенным в сторону леса. «Это просто усталость, — убеждала она себя. — Нога болит, день тяжёлый, вот и кажется всякое». Но усталость не объясняла то, что она чувствовала, когда смотрела на Нетейама. Когда он рассказывал о лесе — о деревьях, которые касаются неба, о тишине, которая не такая, как над водой, о запахах, которых она никогда не знала. В такие моменты внутри неё разгоралось что-то, что не имело отношения к долгу или предназначению. Что-то, что тянуло её туда, где она никогда не была. «Он уйдёт, — напомнила она себе. — Рано или поздно. Они все уйдут. Или останутся, но не для меня. У меня своя дорога. Свой долг. Своё место». Место. Где её место? Здесь, в воде, среди своих? Или там, в лесу, который она знала только по рассказам и снам? Она перевернулась на бок, сжимая край циновки, чувствуя, как грубая ткань царапает пальцы. В голове спорили голоса. Один — спокойный, уверенный, принадлежащий Ронал: «Ты будущая тсахик. Тебя выбрали. Это дар». Другой — тихий, но настойчивый, шептал о деревьях, о травах, которые пахнут иначе, чем водоросли, о земле, которая дышит иначе, чем вода. «Я не должна к ним привязываться, — думала она, но слово «ним» звучало слишком широко. Лесные. Их мир. Его мир. — Не должна интересоваться лесной жизнью. Это никуда не ведёт. Это неправильно». Но почему тогда неправильное чувствуется таким правильным? Она закрыла глаза, пытаясь прогнать эти мысли, но они возвращались. Лес. Вода. Лес. Вода. Долг. Желание. Предназначение. Что-то, что она не могла назвать. Где-то в глубине маруи скрипнула циновка — ветер, наверное. Или просто показалось. Но Ривара не пошевелилась. Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё борются два мира. Один — родной, привычный, где всё понятно, всё на своих местах. Другой — чужой, манящий, пугающий своей неизвестностью. И между ними — она. За стеной послышались шаги. Лёгкие, осторожные — не тяжёлые, как у отца, не быстрые, как у Циреи. Они звучали так, будто шедший старался не шуметь. Ривара замерла, прислушиваясь. Шаги приближались, потом затихли у входа. Она бесшумно поднялась, чувствуя, как напряглись мышцы, как нога привычно кольнула, но не заболела. Вытащила один из ножей, зажатых на бедре — самый удобный, с рукоятью из полированной кости, и, крадучись, ступая почти беззвучно, направилась к выходу. Циновка чуть колыхалась от ветра, и она ждала мгновение, прислушиваясь к дыханию за ней. Резко отдёрнула циновку — и замерла. На пороге стоял Нетейам. Освещения практически не было и в темноте его силуэт казался почти нереальным — высокий, стройный, с чуть прижатыми ушами и застывшим хвостом. В одной руке он держал свёрток из широких листьев, перевязанный тонкой верёвкой, в другой — горсть стрел, аккуратно сложенных, с перьями, которые серебрились в свете далёких звёзд. — Ты чего? — спросила Ривара, опуская нож, но не убирая его. Голос её звучал тихо, но в нём слышалось напряжение. — Я... — Нетейам кашлянул, отводя взгляд. Его уши дёрнулись — он явно не ожидал, что его встретят с оружием. — Я искал тебя. После тренировки. На берегу тебя не было. — Я помогала матери с готовкой, а потом мы ужинали… — ответила она, чувствуя, как внутри поднимается что-то, похожее на смущение. — С семьёй. — А, — кивнул он, делая вид, что рассматривает циновку у входа. — Ясно. Тишина повисла между ними — не тяжёлая, скорее неловкая, какая бывает, когда оба хотят что-то сказать, но не знают, с чего начать. Где-то вдалеке плеснула рыба, и звук этот показался слишком громким в ночной тишине. — Ты что-то хотел? — спросила Ривара, убирая нож в ножны. Пальцы её чуть дрожали — она сама не знала, отчего. Нетейам протянул руку, показывая то, что принёс. — Травы, — сказал он, кивая на свёрток. — Для сна. Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону, на воду, на мостки, на что угодно, только не на неё: — Сегодня на тренировке Цирея и Аонунг ... говорили, что ты из-за ноги не спишь, ходишь по жилищу и громко ругаешься сама с собой. Так что... я подумал, может, пригодятся. Ривара почувствовала, как уши начинают гореть. Она надеялась, что в темноте этого не видно, но по тому, как Нетейам чуть заметно улыбнулся, поняла — видно. — Я не ругаюсь, — сказала она, но голос прозвучал не очень уверенно. — Аонунг сказал, что ругаешься, — Нетейам чуть улыбнулся краем губ, и в его голосе послышалась лёгкая насмешка. — И очень громко. Спать ему не даёшь. — Аонунг — рыбья башка, — ответила Ривара, и в её голосе не было злости, только привычная уже усталость от братских подколов. — Это да, — согласился он. Они замолчали снова. Нетейам переложил свёрток из одной руки в другую, и листья тихо зашуршали. Потом он показал на стрелы. — А это... я сам сделал. — Он говорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что она перебьёт или откажется. — Думал, тебе пригодятся. Мы же... ну, если ты хочешь... урок стрельбы. — Его уши начали подрагивать, и Ривара заметила, как он старается не смотреть на неё. — Цирея сказала, что тебе лучше. И я подумал... может, ты захочешь завтра позаниматься. На том же месте. Ривара смотрела на него. На его смущённое лицо, на его руки, которые чуть дрожали, на свёрток и стрелы, которые он так старательно зажимал, будто боялся, что они выпадут. В свете звёзд его черты казались мягче, чем днём, и в глазах отражались огоньки далёких факелов. И внутри неё вдруг всё замерло. «Скажи нет, — подумала она. — Скажи, что занята. Что нога ещё болит. Что завтра не получится». Она открыла рот, чтобы отказаться. Но слова не шли. Потому что она не хотела отказываться. Потому что внутри, там, где жили все эти споры и сомнения, было что-то ещё. Что-то, что не имело отношения к долгу или предназначению. Что-то, что тянуло её к нему, к его рассказам о лесе, к его спокойной улыбке, к тому миру, который она узнавала через него. И это что-то было сильнее её страха, сильнее голоса Ронал, звучащего в голове, сильнее всех правильных слов, которые она пыталась себе внушить. Она не понимала, что это. Не хотела понимать. Боялась понять. Но чувствовала — каждой клеткой, каждым вдохом, каждым ударом сердца. И это чувство не спрашивало разрешения. Оно просто было. — Завтра, — сказала она, и голос её был тише, чем она хотела. — На том же месте. Утром. Приходи до рассвета. Нетейам выдохнул — тихо, едва слышно, и Ривара заметила, как его плечи чуть расслабились, как уши поднялись, а хвост, до этого застывший, медленно качнулся. — Хорошо, — сказал он, протягивая ей свёрток и стрелы. — Тогда... спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответила она, принимая подарок. Их пальцы чуть соприкоснулись, когда она брала стрелы — на мгновение, не дольше. Нетейам отдёрнул руку, будто обжёгся, и быстро развернулся. — Увидимся утром, — бросил он через плечо и зашагал прочь, не оглядываясь. Ривара стояла, глядя ему вслед. Ветер шевелил её волосы, и где-то вдалеке снова плеснула рыба, и ночь обнимала её своей тишиной, и было в этой тишине что-то успокаивающее. «Хороший друг», — подумала она, возвращаясь в маруи. — «Просто хороший друг». Она положила стрелы рядом с луком, аккуратно, чтобы не повредить перья, и провела пальцами по древку — гладкому, тёплому, будто хранящему тепло его рук. Свёрток с травами она поставила у изголовья, чувствуя, как от него исходит лёгкий, горьковатый запах — такой, каким пахнет лес после дождя. Она легла, глядя в потолок, и долго смотрела, как звёзды мерцают сквозь плетёные стены. «Завтра», — подумала она. — «Завтра будет новый урок». И закрыла глаза.