Красным по белому

      В номере олимпийской деревни было слишком много белого: белые стены, белое постельное бельё, белёсый свет ночного Милана, просачивающийся сквозь стекло. Илье же казалось, что он заперт внутри огромного куска холодного сахара — воздух был пересушен кондиционером, пах пластиком и чужой, казённой чистотой, в которой не за что было зацепиться живому человеку.       Он сидел на полу, втиснутый в узкую щель между кроватью и стеной. Тело было чужим, ощущалось как тяжёлый, неправильно-скроенный костюм из плотной резины, и каждое движение стоило невероятных усилий, будто он двигался в толще тёмной воды. Ткань тренировочных штанов раздражала кожу, казалась иголкой, микроскопическим раздражителем, который впивался в бёдра, напоминая о провале.

Восьмое место.

      Эта цифра не была просто числом в протоколе, вместо этого она стала физическим объектом. Тяжёлым, ржавым ломом, который пробил ему грудную клетку и теперь торчал оттуда, не давая вздохнуть полной грудью. Илья пытался вызвать в себе злость, ярость, хоть какой-то огонь, который сжёг бы это оцепенение, но внутри была только серая, липкая ртуть. Он не чувствовал боли в мышцах после проката, хотя должен был. Он не чувствовал холода от пола, хотя должен был. Он вообще перестал понимать, где заканчивается его кожа и начинается пол и стены стерильного номера. Хотя, конечно должен был. Должен был и забрать эту медаль, но теперь только ощущал эту сенсорную депривацию высшего порядка: когда мир вокруг тебя кричит о твоём поражении заголовками новостей, а внутри тебя — абсолютный вакуум.       Илья поднял руку и посмотрел на свои пальцы — они казались восковыми. Сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь до следов-полумесяцев, но боль была приглушённой, далёкой, словно доносилась из соседней комнаты сквозь толстую вату.       Машина сломалась. Бог четверных оказался дефектной моделью, которую мир списал в утиль за один вечер, и это осознание явно требовало выхода, оно требовало доказательства того, что под резиновой, онемевшей кожей всё ещё текла горячая кровь, а не холодный хладагент.       Илья медленно, почти торжественно потянулся к тумбочке выверенным движением, вытаскивая из дорожной аптечки маленькую чёрную коробочку. Щелчок пластиковой крышки прозвучал в тишине номера как выстрел. Внутри, на бархатной подложке, лежало запасное лезвие для бритвы — тонкий, идеально-ровный квадрат стали. Оно было совершенным — в отличие от него самого. Оно не знало сомнений, не срывало прыжки, просто выполняло свою функцию.       Илья взял его двумя пальцами. Холод металла мгновенно прошил подушечки, и это было первое чёткое, острое ощущение за последние несколько часов, настолько, что это было почти сладко. Он посмотрел на своё бедро, натянутое под тканью штанов, там, где никто не увидит под костюмом. Где эта тайна останется только между ним и этим белым, равнодушным номером.       Ему нужно было вернуть себе власть, нужно было перевести эту невыносимую, абстрактную пытку разума на язык физической боли.       Рука замерла над кожей. Мир сузился до крошечного участка бледной плоти и блестящей кромки стали. В этот момент Илья Малинин впервые за день почувствовал, что он снова чем-то управляет. Он смотрел на лезвие, и в глубине сознания шевельнулось узнавание — это была не новая идея — это было возвращение к старому «обезболивающему», которое он, как ему казалось, перерос еще пару лет назад, как большой мальчик.       Тогда, в подростковом возрасте, когда четверные не шли, а тело менялось быстрее, чем он успевал к нему привыкнуть, он впервые нащупал этот выход. Маленький секрет под эластичным бинтом, который помогал справляться с давлением фамилии и ожиданий.       Он не прибегал к этому долго, слишком долго. Победы действовали как лучший наркотик, они заливали всё вокруг золотым светом, в котором шрамы казались просто досадным недоразумением из прошлой жизни. Илья верил, что стал сильнее. Что он теперь — та самая совершенная модель, которой не нужны костыли в виде физической боли.       Но восьмое место на Олимпиаде сорвало с него эту позолоту, обнажив всё ту же испуганную, кровоточащую изнанку.       Ему не нужно было гадать, станет ли легче, потому что он знал. Мозг помнил этот химический отклик: когда острая, чистая боль разрезает вязкий туман самоненависти. Это была простая математика, которую он понимал лучше, чем судейские протоколы. Физическая боль была честной и локальной, её же можно было зажать ладонью, её же можно было промыть хлоргексидином.       А что делать с ощущением, что ты — позор целой нации? Это чувство не имело краёв и его нельзя было забинтовать.       Илья сглотнул, чувствуя, как в горле перекатывается сухой ком. Он помнил это специфическое облегчение: когда первая капля крови вытягивает за собой всю ту черноту, от которой хочется выть. Это был единственный способ «заземлиться», когда реальность вокруг превращалась в ледяной шторм.       Кожа на бедре была бледной и беззащитной. Илья знал, что делает, приставляя холодную кромку к коже, чувствуя, как по телу пробегает первая, ещё предвкушающая судорога.       Он снова был тем мальчишкой, который не справляется. И в этой темноте олимпийского номера только лезвие обещало ему тишину.        Сидя на полу у самой кровати, он не считал, сколько раз лезвие коснулось кожи. Сначала это было похоже на царапины, но потом он начал давить сильнее, вымещая на себе каждое падение, каждый недокрут, каждую сотую балла, отделившую его от пьедестала. Боль была острой, чистой, она вытесняла из головы гул трибун, пока Илья не заметил, что его ладонь стала подозрительно теплой и скользкой.       Он опустил взгляд. Полотенце для рук, которое он машинально схватил с тумбочки, превратилось в тяжелый, багровый ком. Кровь не останавливалась. Она толчками выходила из глубоких порезов, переливалась через край ладони и впитывалась в светлый гостиничный ковролин, оставляя на нём тёмные пятна.       «Черт. Черт, черт...» — запульсировало в висках.       Это уже не было контролем. Илья судорожно прижал полотенце к бедру, пытаясь задавить раны, но пальцы соскальзывали. В этот момент телефон, брошенный на кровать прямо над его головой, зашёлся в конвульсиях. Экран слепил в полумраке, он потянулся окровавленной рукой, мазнул по дисплею, сбрасывая вызов. Раз. Через десять секунд — снова. Два.       Илья сжал зубы, чувствуя, как по подбородку катится капля холодного пота. Он слышал, как в коридоре, где-то вдалеке, хлопнула тяжёлая дверь, ведущая к лифтам. Потом — быстрый, рваный бег. Кто-то нёсся по ковровой дорожке так, будто за ним гнались все демоны ада.       Телефон в руке вспыхнул в третий раз. Илья снова нажал «отклонить», и в ту же секунду за дверью раздался этот звук — тяжелое, сбитое дыхание и резкая остановка. Тишина длилась пару секунд, а потом в дверь не просто постучали — в неё ударили плечом.       — Илья! Открой, я знаю, что ты там! — голос Пети за дверью.       — Не сбрасывай мои звонки, тебя ищут!       Илья замер, вжимаясь спиной в каркас кровати. Давно ли Гуменник стал мальчиком на побегушках? В отношении него, наверное с начала Олимпиады.       Он посмотрел на свои руки — они были красными до запястий. Посмотрел на пол — пятно на ковролине разрослось и прятать это было некуда.       Илья понял: это конец. Если придёт охрана, это увидят все — тренеры, родители, федерация, пресса. Это будет окончательный крах.       В дверь ударили снова, громче и отчаяннее, но молча.       Илья дёрнулся. Мысль о медиках, о персонале деревни, о скандале и камерах подействовала как удар током. Если они зайдут — это клеймо «нестабильного», это позор, который не смыть никакими медалями.       Ему нужен был кто-то, кто не сдаст. Кто-то, кто умеет сохранять холодную голову, когда всё вокруг рушится. И в этом коридоре, за этой тонкой дверью, был только один такой человек — Стратег Пётр Первый, так не похожий на самого Илью.       Пошатываясь он сделал шаг к двери. Нога подогнулась — не от боли, а от липкого, животного ужаса перед тем, что он сотворил. Он дотянулся до замка, оставляя на ручке отчётливый красный мазок, и повернул защёлку. Он не открыл дверь сам, просто разблокировал её и отшатнулся назад, теряя равновесие и приваливаясь плечом к косяку ванной. Каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью, но паника была сильнее.       Петя влетел в комнату в лёгкой олимпийке, накинутой поверх футболки, с волосами, выбившимися из залаченной причёски, и замер прямо перед Ильёй. Его взгляд, полный яростной тревоги, мгновенно упал вниз на руки Ильи, пропитанное кровью полотенце, ковёр за его спиной. И, наконец, самого Илью. Бледного до синевы, с трясущимися руками и глазами, в которых плескался чистый, неразбавленный страх.       — Петя... — выдохнул Илья, и его голос сорвался на всхлип.       — Я почему-то не могу остановить. Оно не останавливается.       Гуменник замер. На секунду показалось, что он сейчас просто развернётся и уйдет — настолько сильным был шок, отразившийся на его лице. Его обычно спокойные, аналитические глаза расширились, он судорожно сглотнул, глядя на масштаб катастрофы и Илья увидел, как его лицо из бледного становится землисто-серым.       — Илья... — прошептал Петя, и его рука медленно потянулась вперёд, словно он хотел коснуться этого месива, но боялся обжечься.       — Что ты сделал?       Илья смотрел на свои руки и не узнавал их. Полотенце, которое он прижимал к бедру, стало тяжёлым и абсолютно бесполезным. Кровь продолжала толчками выходить из глубоких, рваных разрезов — он явно пережал, слишком сильно задумавшись о своей бесполезности. Она текла, пачкала пол, впитывалась в светлый ворс ковролина, превращая его в грязное, липкое месиво.       Раньше так не было. Раньше это всегда заканчивалось парой аккуратных линий и быстрым заживлением. Сейчас же Илья чувствовал, как комната начинает медленно плыть перед глазами. Запах железа стал невыносимым, забивая лёгкие и мешая дышать.       Ему повезло, что шок Пети длился всего мгновение, после — резко захлопнутая дверь и щелчок замка. Весь его «академизм», вся эта питерская вежливость слетели, уступая место какой-то пугающей решимости амбассадора магния.       — Сядь, — приказным тоном, не свойственным ему.       Илья послушно сполз по стене, не отрывая взгляда от Пети. Тот уже скинул кроссовки и в два прыжка оказался в ванной, где послышался шум воды, грохот, шелест разрываемой упаковки — Петя копался в аптечке, одинаково установленной в каждой ванной и выкидывал всё прямо в раковину.       Через десять секунд он уже был на коленях перед Ильёй, не заботясь о том, что его светлые штаны мгновенно пропитываются чужой кровью.       — Руки убери, — Петя мягко, но непреклонно перехватил запястья Малинина. Когда он увидел бедро вблизи — рваное, пульсирующее — его пальцы на секунду дрогнули. Илья почувствовал, как рука Пети стала ледяной.       — Господи, — прошептал Петя, и в этом шепоте было столько боли, сколько Илья не чувствовал от всех своих порезов вместе взятых.       — Зачем ты так? Это бы зашить...       Илья зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся горячие, позорные слёзы.       — Я думал, будет как обычно. А оно...       — Как обычно? То есть это не впервые? Ладно... Мы сейчас это остановим, сейчас остановим, — тихо, как мантру, повторял Петя.       — Сначала кровь, потом я тебя отмою. А потом... потом ты мне расскажешь, с каких это пор восьмое место стоит твоей жизни.       Петя смотрел на него — прямо, остро, в его взгляде больше не было ужаса. Только бесконечная, тихая ярость на мир, который довёл Илью до такого состояния, и странная, горькая нежность, которую он в нём раньше не видел. Илья сидел на полу в прихожей, голова кружилась, и мир вокруг сузился до двух точек: бешеных ударов сердца в ушах и обжигающей, пульсирующей боли в бедре.       Ему казалось, что кожа — это больше не надежная броня, а тонкая, рваная бумага. Каждый глубокий порез, нанесённый в исступлении, теперь жил своей собственной, мучительной жизнью. Илья чувствовал каждый, и как края разрезов подсыхают и стягиваются, причиняя тупую, ноющую боль при каждом микродвижении ноги, он тоже чувствовал.       Илья видел, как Петя, намочив полотенце прохладной водой, осторожно приближает его к бедру. Гуменник замер на секунду, сидя на коленях прямо в кровавой луже на ковролине и снова глядя на масштаб катастрофы. В его глазах промелькнул ужас, смешанный с какой-то горькой, почти материнской жалостью, и это зрелище полоснуло Илью сильнее, чем любое лезвие.       Когда мокрая, холодная ткань коснулась открытых ран, Илья зашипел, выгибаясь дугой и затылком ударяясь о стену. По телу пробежала волна судорог, пальцы судорожно вцепились в плечо Пети, оставляя на светлой олимпийке грязные, красные мазки.       Это было больно. Пиздец как больно. Вода вымывала сгустки крови, оголяя воспаленные нервные окончания, и каждый порез отзывался острой, электрической вспышкой, которая заставляла Илью задыхаться в тесноте коридора. Он чувствовал, как кожа вокруг разрезов горит, словно её опалили огнём, а внутри, под слоем мяса, растекается тяжелый, свинцовый холод.       «Так мне и надо... — думал Илья, кусая губы до крови, чтобы не закричать. — Это цена за восьмое место».       Но Петя не сдавался. Он продолжал методично, сантиметр за сантиметром, очищать кожу Ильи от крови ледяными руками, с удивительно нежными и точными движениями. Илья чувствовал, как с каждым прикосновением полотенца, с каждой розовой струйкой воды, впитывающейся в ворс ковра, из него вымывается не только кровь, но и та удушающая самоненависть, которая толкнула его на безумство.       — Оно не останавливается... — прошептал Илья, глядя на свои руки, которые всё ещё были красными до запястий.       — Петя... почему оно не останавливается?       — Остановится, Илья. Всё остановится, — тихо повторял Петя, продолжая давить на раны чистой салфеткой.       Илья смотрел на Петины руки — испачканные, уверенные, спасающие — и впервые за весь этот бесконечный день почувствовал, что ртуть внутри него начинает замерзать. Эта боль в бедре была реальной, осязаемой, её можно было зажать ладонью прямо здесь, на полу этого душного номера. А вот та, абстрактная пытка разума... она, кажется, наконец-то отступила, уступая место этой физической, честной боли, которую Илья так жаждал.       Петя прижал к самому глубокому порезу свежий пласт марли. Илья рванулся всем телом, впечатываясь лопатками в жёсткую стену коридора. Из горла вырвался не то хрип, не то задушенный всхлип.       — Больно! — выплюнул Илья, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна.       Гуменник замер. Он поднял взгляд на Малинина — растрёпанного, с размазанными по лицу слезами и соплями, совершенно не похожего на «Бога четверных». В руках Пети была окровавленная салфетка, а в голове — абсолютный когнитивный диссонанс.       — Больно? — переспросил Петя, и в его голосе прорезалась острая, почти злая ирония.       — То есть, когда ты пять минут назад себя кромсал, тебе было норм? А сейчас, когда я пытаюсь сделать так, чтобы ты не истёк кровью, тебе «больно»?       — Там... там по-другому было, — пробормотал Илья, не открывая глаз.       — Там я... я должен был. А сейчас просто жжёт. Очень жжёт, Петь.       Петя вздохнул, чувствуя, как злость уходит, оставляя только выжигающую усталость. Он посмотрел на рваные края кожи — раны были злыми, воспалёнными. И тогда он сделал то, чего его академический мозг никогда бы не одобрил — наклонился совсем близко к изуродованному бедру и осторожно, мягко подул на вскрытую плоть.       В голове у Пети тут же зажёгся огромный красный баннер: «НЕГИГИЕНИЧНО. БАКТЕРИИ. ИНФЕКЦИЯ».       Он буквально слышал голос преподавателя, читающего лекцию о стерильности, но видел, как Илья под этим коротким потоком воздуха внезапно расслабился, и мысль отступила сама собой. Его пальцы, впившиеся в плечо Пети, чуть разжались.       Петя подул ещё раз. Длинно, размеренно, стараясь охватить всю площадь порезов.       — Ты что... дуешь? — Илья приоткрыл один глаз, глядя на макушку Пети с недоумением.       — Заткнись, Малинин, — буркнул Петя, не поднимая головы.       — Это... аэродинамическое охлаждение. Чтобы рецепторы переключились...       Он понимал, что выглядит сейчас как мать над разбитой коленкой пятилетки, и это было унизительно для обоих. Но Илья больше не дергался, он смотрел на Петю — на то, как тот, брезгливый и педантичный, добровольно пачкает губы в металлическом запахе его крови, просто чтобы ему стало легче на долю секунды.       — Тебе же противно, да, — тихо сказал Илья не вопросом, а констатацией.       — Мне не противно, — соврал он, хотя внутри всё сжималось от запаха железа и липкого ковролина под коленями.       — Мне просто... страшно, что ты такой идиот, — он снова приложил салфетку, на этот раз мягче.       — Всё. Кровь почти остановилась, сейчас заклеим пластырем-стяжкой. Если завтра будет пульсировать или поднимется температура — я лично сдам тебя врачам деревни. Понял?       Илья кивнул, и Петя достал из аптечки пластыри-стрипы — узкие полоски, которые заменяют швы в полевых условиях. Его руки всё ещё слегка подрагивали, но он заставлял себя действовать максимально технично прямо здесь, на полу в коридоре, словно перед ним был не живой человек, а сложный механизм, требующий срочного ремонта.       ​— Терпи, — коротко бросил Петя, прицеливаясь к самому глубокому разрезу и акуратно сводя края кожи пальцами, наклеивая первую полоску поперёк раны. Илья вздрогнул, его мышцы на бедре судорожно сократились, и Петя почувствовал это движение ладонью.       ​— Не дергайся, а то криво будет, — проворчал Гуменник, хотя голос его уже не был таким жёстким.       — Будешь потом на пляже сверкать шрамами как ветеран куликовской битвы. Хотя... какие тебе пляжи, ты же только катаешься.       ​Илья издал какой-то невнятный звук — полусмешок-полувсхлип.       — На льду... на льду их не видно под костюмом. Никто не знает, Петь, вообще никто.       ​Петя замер, приклеивая уже четвертую полоску и поднимая глаза на Илью. Тот выглядел совсем прозрачным в свете ламп прихожей.       — Теперь знаю я, — тихо сказал Петя.       — Хотя поверь, это знание мне даром не сдалось. Но раз уж я здесь... ​      Он закончил со стяжками и наложил сверху широкую стерильную повязку, плотно зафиксировав её бинтом. Белоснежная марля на фоне бледной, иссечённой кожи Ильи выглядела как капитуляция. ​      — Всё, — Петя поднялся, чувствуя, как затекли колени от долгого сидения на полу.       — Вставай. Нужно смыть это всё, пока не засохло.       ​Илья попытался подняться сам, опираясь ладонью о стену прихожей, но нога отозвалась резкой, дёргающей болью, и он едва не завалился обратно на ковролин. Петя мгновенно перехватил его за талию, прижимая к себе, и тогда Илья попытался сделать шаг, но стало больно так, что он невольно вцепился в плечо Пети, пачкая его светлую олимпийку окончательно. ​      — Стой, — Петя перехватил его поудобнее, практически прижимая к своему боку.       — Куда ты в таком виде? Ты же всё постельное испачкаешь, Илья. Да и... на тебе живого места нет. ​      Он довёл его не до кровати, а сделал два шага в сторону — в ванную. Включил воду, дождавшись, пока она станет едва теплой.       ​— Садись на край, — приказал Петя, указывая на бортик ванны. ​       Илья послушно опустился, глядя на свои руки — красные до запястий, с подсохшей бурой коркой под ногтями. Петя взял чистую губку, намылил её и, не говоря ни слова, взял ладонь Ильи в свою. Он мыл его руки медленно и тщательно, как моют маленьких детей, смывая следы недавнего безумия. Илья молчал, наблюдая, как коричнево-красная вода стекает в слив.       ​Затем Петя намочил полотенце и осторожно протёр лицо Ильи, стирая размазанные слезы и пот.       — И шею подними, — скомандовал он. ​Илья подчинился, подставляя горло под влажную ткань, в этот момент чувствуя себя до странного беззащитным — «Бог четверных», которого умывает его... соперник? ​       — Ноги сам, — Петя протянул ему мокрую салфетку, кивнув на вторую, здоровую ногу и щиколотки.       — Я не хочу тревожить повязку, так что аккуратнее.       ​Илья молча кивнул и быстро, насколько позволяли дрожащие руки, стёр остатки крови с кожи. Только после этого, когда Илья стал выглядеть более-менее по-человечески, Петя выдал ему сухую футболку из чемодана.       ​Он медленно довёл Илью из коридора в глубь комнаты к кровати, помогая ему опуститься на незапятнанную часть простыней. Малинин рухнул на подушки, закрывая глаза. Силы, которые поддерживали его во время самоистязания, испарились, оставив после себя выжженную пустыню — всё, как он и хотел.       ​Петя вернулся в прихожую, взял влажное полотенце и мыло из ванной, оттирая кровь с коврового покрытия холодной водой. Он делал это с той же сосредоточенностью, с которой разбирал свои программы: чёткие движения, никакой лишней эмоции, но внутри у него всё кричало. Он смотрел на красные разводы, впитывающиеся в ворс, и думал о том, что этот парень — его конкурент, его «враг» на льду — сейчас лежит в двух метрах от него и полностью зависит от его молчания. ​      Закончив, Петя отнёс грязные вещи в ванную, хирургически вымыл руки до локтей и вышел в комнату. Илья не спал — он смотрел в окно на огни ночного Милана.       ​— Петь... — негромко позвал Илья, не поворачивая головы.       — Почему ты пришёл?       ​Петя сел на край кровати, подальше от забинтованной ноги.       — Тебя искали, спросили у Вероники Анатольевны, и я подслушал... А потом ты не брал трубки от меня, и я решил проверить. ​      Илья наконец повернулся к нему. В его глазах больше не было той пугающей пустоты, только бесконечная, смертельная усталость.       — Спасибо, — выдохнул он.       — За то, что не побрезговал. И за то, что дул. Это было... странно, но помогло. ​       Петя почувствовал, как у него теплеют уши.       — Забудь об этом. Это была временная деменция на почве стресса. Спи давай, я посижу здесь немного... пока не убедюсь, что ты не решишь повторить сеанс.       ​Илья закрыл глаза. Впервые за этот бесконечный олимпийский день он почувствовал, что Милан за окном перестал быть враждебным.       — И Илья, если я ещё раз увижу у тебя в руках что-то острее ложки... я лично набью тебе морду.       Он улыбнулся, не открывая глаз и засыпая под мерное, спокойное дыхание Пети, зная, что Стратег Пётр Первый держит оборону в этом номере.