Багровый Граф. Поли-охота.

      До Грота было трудно достучаться. Безумный капитан разбойников кочевал по синим лесам Лимбо, словно призрак, гонимый своей манией. Но Царн знал места, где можно перехватить весть. За пару мелких монет и обещание не убивать, один из его бывших осведомителей, болотный гоблин по имени Чавк, согласился передать весточку в условленное место.       Встреча состоялась на нейтральной полосе — в полосе тумана между лесом и скалами, там, где синева Лимбо встречалась с багровым маревом Сладострастия. Царн ждал, вглядываясь в клубящуюся мглу.       Грот появился из тумана, как воплощение кошмара.       Огромный, массивный, с телом, напоминающим сплав бульдога и гориллы. Чёрная, бугристая, как старая кора, кожа покрывала его мощный торс. Лицо, сплюснутое, с массивной нижней челюстью, усеянной жёлтыми бивнями разного размера, казалось высеченным из камня. Над маленькими, пронзительно-красными глазницами торчали костяные наросты, очерчивающие брови, как у стегозавра. Рана на плече, нанесённая мачете Царна, так и не зажила толком — грубо зашитая, она гноилась и источала сладковато-гнилостный запах. В руке он сжимал свою неизменную дубину, утыканную осколками костей.       Увидев Царна, Грот замер. Его красные глаза вспыхнули таким жутким пламенем, что даже опытный работорговец внутренне напрягся. Челюсти капитана сжались, бивни скрежетнули друг о друга. Он сделал шаг вперёд, сжимая дубину так, что дерево жалобно затрещало.       Царн не двинулся с места. Он лишь скрестил руки на груди, позволяя своей жимовой завесе слегка заколебаться, и ждал. Его зелёные, ящерьи глаза смотрели на Грота с ледяным спокойствием, но при этом всматривались ему за спину — подозревая, что бандиты притаились в кустах.       В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Казалось, ещё секунда — и Грот кинется, забыв обо всём, ведомый одной лишь яростью.       Но он не кинулся.       Вместо этого по его уродливому лицу прошла судорога — борьба слепой злобы и чего-то другого, более глубокого. Рана на плече дёрнулась, заныла, и Грот зашипел от боли. Он снова посмотрел на Царна, но теперь в его взгляде, помимо ненависти, читалось нечто иное. Вопрос. Сомнение. И… лихорадочная надежда.       — Ты… — прохрипел он, и голос его сорвался на хрип. — Ты посмел явиться ко мне? После того, что сделал?       — Я пришёл говорить о том, что тебе нужно, — спокойно ответил Царн. — О твоей… диковинке.       При этих словах Грот дёрнулся, будто от удара током. Его пальцы разжались, и дубина на мгновение опустилась. Глаза заволокло мутной пеленой, но сквозь неё пробивался тот самый болезненный, жадный блеск.       — Где он? — выдохнул Грот, и в этом выдохе не было угрозы. Была мольба. — Ты знаешь? Где мой белый призрак?       — Знаю, — кивнул Царн. — И скажу. Если ты выслушаешь.       Грот стоял, тяжело дыша. В нём шла внутренняя борьба: инстинкт требовал разорвать врага, а остатки разума кричали, что только этот враг может привести его к цели. Мания победила. Она побеждала всегда.       — Говори, — прохрипел он, опуская дубину и делая шаг назад. — Но если ты врёшь… если ты пришёл смеяться…       — Я пришёл помочь тебе вернуть его, — перебил Царн, и в его голосе зазвучал металл. — Он в Сладострастии. У скорпиона Мори. В его норе под названием «Оазис».       Царн говорил медленно, смакуя каждое слово. Эта тягучая, намеренно неторопливая подача заставляла Грота удерживать внимание, но при этом сводила с ума — каждое мгновение промедления было пыткой для того, кто так жаждал услышать заветное.       — Он прячет его в подвале. А скоро там будет большой праздник — приедут важные гости. Мори будет занят, охрана растянута.       Грот дышал тяжело, с присвистом. В его глазах плясало безумие.       — Я пойду туда. Я вырву его из этой норы. Я…       — Один? — перебил Царн. — Ты один пойдёшь против скорпиона и его охраны? Тебя убьют раньше, чем ты увидишь его белые глаза.       Грот замер. В его безумном взгляде мелькнуло что-то похожее на сомнение.       — А ты? Ты пойдёшь со мной?       — Я пойду другим путём, — Царн покачал головой. — Но мы можем помочь друг другу. Ты создашь шум снаружи. Нападёшь на «Оазис» со стороны главного входа, отвлечёшь охрану. А когда они бросятся на тебя, я войду с чёрного хода и заберу то, что моё. И то, что твоё.       — Моё, — эхом повторил Грот, и в его голосе зазвучала болезненная нежность. — Мой белый призрак. Моя диковинка. Моя…       — Твоя, — подтвердил Царн, стараясь не показывать раздражение от этого вида. — Я не нуждаюсь в нём. Мне нужно то, что лежит в подвалах скорпиона. Золото, артефакты, информация. А мальчишка — твой.       Это была ложь, и Грот, возможно, даже догадывался об этом. Но его больной разум ухватился за главное: возможность снова увидеть «белого призрака», прикоснуться к нему, почувствовать его страх.       — Когда? — только и спросил он.       — В самый разгар фестиваля. Через неделю. Когда все будут пьяны и заняты своими удовольствиями.       Грот кивнул, его красные глазницы горели адским пламенем.       — Я буду там.       Он уже развернулся, чтобы уйти, когда из тумана, бесшумно и неожиданно, выступили трое.       Царн вздрогнул и потянулся к мачете. Существа, появившиеся из мглы, не были похожи ни на разбойников, ни на легионеров. Это были культиваторы.       Их тела, сплетённые из волокнистых, похожих на лозы стеблей цвета тёмной зелени, запёкшейся крови и гниющей древесины, напоминали ходячие грибницы или растения, насильственно сколоченные в грубую гуманоидную форму. Вместо лиц — скопления тёмных, блестящих, как мокрый уголь, споровых мешочков, ритмично пульсирующих. Руки, больше похожие на корневища, волочились по земле, оканчиваясь не пальцами, а пучками длинных, острых шипов. От них исходил тяжёлый, сырой запах прелой листвы, мицелия и старого металла.       Они смотрели на Царна и Грота своими не-глазами. Пульсация спор ускорилась, словно они принюхивались, прислушивались, впитывали информацию.       Царн замер, не зная, чего ждать. Грот обернулся и уставился на них с мрачной покорностью.       — Это те… с кем ты был? — спросил Царн.       — Были, — Грот сплюнул. — Теперь не знаю. Они сами по себе.       Один из культиваторов сделал шаг вперёд. Из глубины его «тела» донёсся звук — шелест сухих листьев, смешанный со скрежетом трущихся друг о друга камней:       — Мы слышали.       Царн напрягся.       — Чего вам надо?       — Ничего, — прошелестел культиватор. — Мы слушали. Мы узнали. Бледное семя… в каменном мешке. Скоро… большой сбор.       Они переглянулись — если это можно было назвать взглядом. Их споровые мешочки пульсировали в унисон.       — Мы не мешаем, — добавил другой. — Мы не помогаем. Мы… наблюдаем.       — Вы пойдёте с нами? — спросил Грот с внезапной надеждой.       Тишина. Культиваторы смотрели на него своими пустыми, пульсирующими лицами.       — Нет, — наконец ответил первый. — Наше время не пришло. Мы ждём. Мы… прорастаем.       И, не сказав больше ни слова, они развернулись и бесшумно растворились в тумане. Так же внезапно, как и появились.       Царн смотрел им вслед, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Эти твари не сказали ни «да», ни «нет». Они просто… были. И их молчаливое присутствие пугало сильнее любой угрозы.       — Что это было? — спросил он, не оборачиваясь к Гроту.       — Понятия не имею, — буркнул разбойник. — Они появились в лесу неделю назад. Предложили… помощь. А теперь вот так.       Царн выдохнул. Культиваторы ушли, но ощущение, что за ним наблюдают, осталось. Будто из-под земли, из каждой трещины в скалах на него смотрели сотни невидящих, но чувствующих глаз.       — Ладно, — он тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Ты знаешь, что делать. Через неделю. Не подведи.       Грот кивнул и, не прощаясь, растворился в тумане, уходя обратно в синеву Лимбо.       Царн остался один на один с багровым небом и ощущением, что в его идеальный план вплелась какая-то новая, непредсказуемая нить. Культиваторы ничего не обещали, но и не отказались. Они просто ждали. Вопрос — чего?       Он развернулся и зашагал прочь, в сторону Сладострастия. Там, в «Оазисе», его добыча готовилась к самому важному приёму в своей жизни. И не подозревала, что с трёх сторон к ней уже тянутся жадные руки.       Поли-охота начиналась.