Багровый Граф. Поли-охота.

      Грот вошёл в Сладострастие засветло — если багровые сумерки этого круга можно было назвать светом.       Легионеры у ворот даже не взглянули на него дважды. Почему они должны были? Праздник есть праздник. Ворота распахнуты для всех — для демонов всех кругов, для падших, для чужаков, для тех, кто пришёл с миром, и для тех, кто пришёл с ножом, но пока его прячет. Главное — не нарушать порядок на входе. А что будет внутри — это уже забота стражей Сладострастия.       Грот шёл один.       Он нёс свою дубину, обмотанную старой тряпкой, чтобы не привлекать внимания. Под доспехом — наспех залатанным, пропахшим гарью и лечебными мазями — лежали две склянки: тёмно-синее зелье и затвердевшая «Горькая эссенция» в промасленной тряпице. Грот чувствовал их тяжесть на груди, и это успокаивало.       «Когда придёт время — выпью. Взорву. Сожгу. Всё равно — он будет моим».       Он прошёл через ворота, и багровый свет ударил в глаза — ярче, чем в Лимбо, насыщеннее, почти осязаемый. Воздух здесь был гуще, слаще, липче. Пахло дешёвыми благовониями, жареным мясом, чужим потом и чем-то ещё — чем-то, от чего у Грота перехватило дыхание.       «Сладострастие, — подумал он с отвращением. — Слишком мягкое. Слишком сладкое. Слишком… живое».       Ему, привыкшему к синим туманам Лимбо, к запаху гниющих листьев и сырой земли, этот круг казался чужим. Враждебным. Слишком роскошным для такого, как он. Слишком чистым. Слишком… театральным.       Но он не собирался здесь оставаться. Только войти. Только взять своё. И уйти.       Он двинулся по главной улице, сливаясь с толпой таких же, как он, — пришедших со всех кругов, чтобы хоть раз в год прикоснуться к чужому веселью. Демоны Гнева, Лимбо, Угодья и, конечно, Сладострастия. Все они смешались в едином, бурлящем потоке, который медленно нёсся к главной площади, где скоро должно было начаться шествие Оверлордов.       Грот не пошёл на площадь.       Он свернул в боковую улицу, отыскал тёмную арку и забился в неё, как раненый зверь в нору. Оттуда, из тени, он мог видеть всё — и толпу, и тех, кто выделялся из неё.       Он не хотел смотреть на Оверлордов. Не хотел видеть их величие, их силу, их власть. Они были для него чем-то далёким, почти мифическим — существами из другого мира, о которых говорили с трепетом и проклятиями. Даже сейчас, когда они проходили по главной улице, даже здесь, в тени арки, Грот чувствовал их присутствие — как давление воздуха перед грозой.       Первой он не увидел, но почувствовал — волну томной истомы, от которой заныли зубы и захотелось лечь и ни о чём не думать.       «Альбеда», — догадался он. — «Хозяйка этого круга».       Он сжал дубину сильнее, чтобы не поддаться наваждению.       Затем — тяжёлая, давящая мощь, от которой камни под ногами, казалось, задрожали.       «Гарганту».       Грот стиснул зубы. В груди поднялась неконтролируемая волна ярости — не на кого-то конкретного, а на саму эту силу, на её превосходство, на то, что такие, как он, обречены всю жизнь кланяться таким, как они.       «Нет, — одёрнул он себя. — Не сейчас. Я здесь не за этим».       Он заставил себя дышать ровно. Игнорировать.       Дальше были другие — тихий и скользкий, холодный и точный, шумный и щедрый, серый и усталый. Последних Грот почти не заметил; они прошли, оставив лишь лёгкое, щемящее чувство потери. И наконец — идеальный, безупречный. Грот смотрел на Зэзила, и в его груди кипело что-то похожее на тошноту.       «Пф, вырядился, — подумал он с презрением. — Раздутый индюк. Такие, как ты, и шагу не могут ступить без того, чтобы кто-то не смотрел».       Процессия прошла. Толпа хлынула следом, к дверям «Оазиса», где Оверлордов встречал Мори в своём синем камзоле — прямой, как клинок, и такой же холодный.       Грот скривился.       «Скорпион, — подумал он, вспоминая свою рану, которая до сих пор ныла. — Ты ещё ответишь мне. За себя и за то, что забрал моё».       Он дождался, пока улица немного опустеет — настолько, насколько это было возможно в такой день, — и вылез из арки.       Грот начал бродить.       Он не знал, где конкретно искать. Царн сказал только, что диковинка в подвале «Оазиса». Но где именно? Как туда проникнуть? Грот не был планировщиком. Он был берсерком — в нужный момент он выпьет зелье, кинется вперёд и уничтожит всё на своём пути. А пока… пока нужно было пропитаться атмосферой. Понять, где входы и выходы. Высмотреть слабые места.       Он бродил по улицам, примыкающим к «Оазису», запоминая переулки, чёрные ходы, заборы и стены. Пил дешёвое пойло из глиняной кружки, которую купил у лоточника. Жевал жёсткое, жилистое мясо, от которого болел живот, но нужно было набить желудок — неизвестно, когда удастся поесть в следующий раз.       Время шло.       Фестиваль набирал обороты. Толпа становилась плотнее, шумнее, пьянее. Кто-то уже начал совокупляться прямо на улице — Грот проходил мимо, не глядя. Кто-то дрался за место у фонтана — он обходил стороной. Кто-то играл в кости на рабов — Грот на мгновение задержался, но вспомнил свою цель и пошёл дальше.       «Не отвлекаться», — приказал он себе.       Но одна мысль не давала покоя:       «Где же ты? Где ты прячешься, белый призрак?»       И тогда это случилось.       Он стоял в тени арки напротив лотка с жареным мясом, ничего не замечая. Он просто стоял, жевал, смотрел в толпу мутными глазами, и вдруг его ноздри дрогнули.       Запах.       Слабый, едва уловимый — сквозь чад костров, пряные ароматы специй, запах пота и страсти. Запах, который он не мог забыть. Запах, который преследовал его в кошмарах. Запах, ради которого он готов был убивать.       «Это он. Страх, — понял Грот. — Смешанный с… чистотой? С чем-то чужим… Не демоническим. Пустым. Как тогда, в лесу».       Он поднял голову.       И увидел.       В потоке празднующих, метрах в двадцати от него, двигалась странная пара. Впереди шла женщина — худая, гибкая, с хитиновыми лапами, скрытыми под плащом. Её лицо было бесстрастным, взгляд — пустым. А за ней, на шаг отставая, шёл он. В накидке с капюшоном, надвинутым глубоко на лицо. Но Грот узнал бы его из тысячи. Ту же походку — лёгкую, крадущуюся, словно у зверька, который чувствует себя в западне. Те же плечи — узкие, почти детские. Тот же размер — слишком маленький для этого мира. И когда ветер на мгновение приподнял край капюшона, Грот увидел край бледной щеки и блеск очков.       «Он. Он здесь. На свободе. Без своего скорпиона».       Животный, лихорадочный восторг захлестнул Грота. Он отшвырнул кружку, вытер рот тыльной стороной ладони.       Их глаза встретились.       Иван поднял голову — то ли почувствовал взгляд, то ли просто случайно повернулся — и увидел Грота. Увидел тупое, перекошенное злобой и одержимостью лицо. Те самые красные глазницы.       На одно мгновение они застыли. Грот — с торжеством в глазах. Иван — с ужасом, который он даже не пытался скрыть.       Парень рванул с места — вперёд, прямо в толпу, ныряя между телами, как испуганная рыба между камнями. Его накидка развевалась, капюшон слетел, и на мгновение мелькнули чёрные волосы и белые, пустые глаза.       — СТОЙ! — заревел Грот.       Голос у него был звериный, нечеловеческий — такой, от которого в Лимбо замирали птицы и звери. Но толпа не замерла. Лишь на миг оглянулась на источник шума и тут же отвернулась — праздник есть праздник, мало ли кто орёт.       Грот кинулся вперёд.       Он был огромным и медлительным, но ярость придавала ему скорость. Он расталкивал демонов, как кегли. Кто-то вскрикивал, кто-то падал, кто-то начинал ругаться, но Гроту было плевать.       «Догоню. Схвачу. Свяжу. И утащу. Прямо отсюда. Прямо сейчас, к чёрту план, к чёрту Царна, к чёрту всех».       Он видел, как Иван петляет между телами, как его накидка цепляется за чужие локти и хвосты, как он спотыкается, но не падает. Видел, как белое лицо мелькает в просветах между головами — бледное, испуганное, с очками, которые вот-вот слетят.       Но толпа была плотной. Слишком плотной. Грот вяз в ней, как в болоте. Каждый шаг давался с трудом. Он терял добычу из виду, снова находил, снова терял.       «Нет! — рычал он про себя. — Только не сейчас! Только не снова!»       Он почти настиг Ивана — протянул руку, его пальцы уже скользнули по краю накидки, — но в этот момент огромный демон в яркой одежде, которого Грот не заметил в толпе, сделал шаг в сторону и грудью преградил путь.       — Эй, полегче, брат! — рявкнул тот. — Не видишь, куда прёшь?       В руках у него было несколько сабель.       Грот зарычал — по-настоящему, как зверь — и оттолкнул демона с такой силой, что тот едва удержался на ногах.       Но времени это стоило.       Когда Грот снова посмотрел вперёд, Ивана уже не было в толпе.       Растворился. Как призрак. Словно его и не было.       Но запах остался. Слабый, ускользающий, дразнящий.       Грот стоял посреди толпы, тяжело дыша, сжимая дубину так, что дерево трещало. Рана на плече разболелась — казалось, в неё сыпанули соль. Он не заметил, куда исчез Иван. Не заметил, как в толпе промелькнула хитиновая тень Сирены. Не заметил, как с балкона за ним наблюдают две пары глаз — розовые и бирюзовые.       Он видел только одно: его добыча снова ускользнула.       — Врёшь, — прохрипел он в толпу, ни к кому не обращаясь. — Не уйдёшь. Я тебя чую. Я тебя найду.       Он снова втянул воздух ноздрями — как гончая, потерявшая след, но не сдающаяся.       И пошёл.       Не туда, где мелькнул в последний раз Иван, а туда, куда тянул запах — слабый, почти неразличимый, но всё ещё живой. К арке, к переулку, к чёрному ходу какого-то дома. Он шёл медленно, тяжело, но неумолимо. Как стихийное бедствие. Как смерть, которая выбрала себе жертву и не отступится.       «Ты мой, — пульсировало в его голове в такт сердцу. — Ты мой. Ты мой. Ты мой».