И дар, и проклятье

Лионель Баратеон не обманул — ночь действительно только начиналась, но для Дунка она закончилась, едва они вновь оказались за пологом гудящего шатра. Лионель больше не танцевал с ним, не дразнил жаром пляски и близости, почти не касался, но усадил рядом с собой прямо по центру длинного, заставленного самыми разными яствами стола, вальяжно устроился рядом и принялся говорить — выразительно, в своей коронной игривой манере, разве что с едва уловимой ленностью в интонации. Он угощал мягким мясом и сыром, сладким вином, развлекал красочными историями о своих приключениях, даже увенчал голову своей рогатой короной, но у Дунка душа не находила места после произошедшего и на фоне грядущего. Среди всех этих людей всё было не так: множество запахов и голосов, то и дело подступающих слишком близко в поисках расположения лорда Баратеона, смущали, не давали уединиться с тем единственным гласом и ароматом, в котором сейчас Дунк нуждался. Право дело, лучше бы они с лордом Лионелем просто остались в сени того дуба, даром что на голой земле — Дунк с удовольствием сам улёгся бы на коряги спиной и устроил благородного альфу на себе сверху, нежась в его феромоне и окутывая в ответ своим. Лионеля же буйный гомон шатра, с течением ночи плавно перетекающий во что-то интимное, совсем не беспокоил. В сторону резвящегося люда он даже не смотрел — продолжал статно вещать, жестикулируя и неизменно одаривая Дунка своей белозубой, щедрой улыбкой. О нём самом Лионель не спрашивал. Отчасти Дунк радовался — говорить о себе было попросту нечего. С другой стороны, перевести внимание лорда на себя отчего-то хотелось. И слушая захватывающие дух рассказы, Дунк в тайне мечтал, чтобы Лионель поинтересовался тем, что беспокоит его, простого межевого рыцаря. Этим мягким, вкрадчивым голосом — тем самым, каким говорил с ним тогда, вдали от шумной толпы у ствола дуба — спросил, как он себя чувствует, что гложет его. Дунк бы покраснел, но ответил, как есть — и о желании участвовать в турнире, и о резонным сомнениях, даже о саднящей после свершившейся близости заднице. Но Дунк сидел и молча слушал, время от времени кивая, согласно мыча или охая, когда лорд особо распалялся. После третьего кувшина вина что-то внутри всё же дало сбой, оборвалось, и Дунк не стал больше сдерживаться: подался чуть ближе, втягивая пленительный запах — казалось, по возвращении в шатёр Лионель Баратеон стал пахнуть ещё соблазнительнее, — и начал говорить о себе. Лионель слушал внимательно, не перебивал, более того, продолжал улыбаться, но под конец сказал лишь: «Я не знаю». «Какой же ты дурень», — завертелось в голове, когда лорд, одарив тёплой усмешкой напоследок, забрал свой шлем и покинул его, скрывшись в пьяной толпе. Дунк не двинулся следом, хотя и хотелось, лишь шумно выдохнул, глуша рвущийся из груди жалкий звук. Чего он вообще ожидал? Нежностей? Каких-то признаний? Продолжения? Лионель Баратеон добился, чего желал, и Дунку не в чем было его упрекнуть: лорд сполна одарил и лаской, и заботой, и сладостью наслаждения. Дунк сам ведь хотел. И получил, даже больше того, о чём можно было мечтать. В реальность вернул знакомый герб — не кто иной, как лорд Дондаррион направлялся к выходу из шатра с двумя полуголыми девицами. Велев себе успокоиться, просто взять и забыть, Дунк поднялся из-за стола. Действительно, ночь ещё не закончилась. Разумеется, Дунк не забыл. Казалось, тончайшие ноты леса — отголоски аромата лорда Баратеона — так и тянулись за ним, преследовали, просачивались сквозь всё остальное и вплетались в рецепторы незримыми путами. Лионель будто преследовал его — и у корней вяза во сне, и во дворе Эшфордского замка, и даже пред их высочествами принцами, плотный, воистину драконий дух которых пришибал своей тяжестью чуть ли не к полу. Видят Боги, Дунк не собирался идти на запах, как какой-то зверь. Но ноги сами привели к той шумной толпе, от которой тянуло лесной чащей. Плюнув на бессмысленную борьбу с собственной сутью, Дунк раздобыл две кружки эля: одну — себе, другую — мальчонке, и от души приложился к хмельной браге, слушая Эгга вполуха. В конце концов, смотреть на расхаживающего по импровизированному борьбищу лорда Баратеона никто ему не запрещал. Былое спокойствие поубавилось, когда Лионель, смотря на него с диковатой улыбкой, начал приближаться. И вовсе исчезло, когда тот лихо хлопнул его по плечу и начал о чём-то горячо вещать. Дунк сперва даже не понял, чего от него вообще хотят, так повело от неожиданной близости — от Лионеля несло по́том и боевым ражем, и смесь этого буйного духа с его естественным запахом сотворила что-то запредельное, заставив мозги вскипеть, а самого Дунка — стать на ноги и двинуться следом, готового к любому исходу событий. Благо не пришлось потом чувствовать себя ещё бо́льшим дурнем — перетягивание каната было как раз по его части. Когда Лионель Баратеон со всей своей славной удалью заехал ему ладонью по заду, внутри всё подобралось и заискрило, а силы прибавилось стократ на пару с удушливым возбуждением и негодованием — нет, это ж надо было сперва отлучиться, а потом взять и треснуть его при всём честном народе, да ещё и припечатать сверху сальной любезностью! Сокрушительная победа подарила радостное забытьё, но ненадолго. Раздавшийся у са́мого уха горячий шёпот вновь перевернул всё с ног на голову: — Идём в мой шатёр, — предложил Лионель, оказавшись вдруг близко-близко. — Зачем? — проблеял Дунк, с опаской поглядывая по сторонам: не хватало ещё, чтобы кто-то заметил. Впрочем, гудящая толпа была слишком поглощена восторгом победы и винными бочками, которые выкатывали прямо на поле, чтобы обратить на них хоть какое-то внимание. Дунк зарделся маковым цветом, когда ладонь Лионеля огладила его ниже пояса до одури нежно. — Меня всё ещё мучит жажда, — вкрадчиво признался тот и, привстав на носочки, тронул носом его висок. — Принести тебе вина? — простодушно предложил Дунк: за лордом Баратеоном он был не прочь поухаживать, несмотря ни на какие выкрутасы. — Давай лучше я угощу, — подмигнул ему альфа и, взяв за руку, потянул за собой. Дунк в растерянности оглянулся вновь, ища глазами Эгга. Не то чтобы мальчонка мог ему как-то помочь с обольстительным Баратеоном, но оставлять его так, посреди гулящей толпы безо всякого предупреждения казалось подлым. — Лионель, это не… — Да полно тебе! Не пропадёт твой пацан. Идём же, идём. Личный шатёр лорда Лионеля выделялся среди остальных сооружений в цветах дома Баратеонов здоровенными оленьими рогами, водружёнными с каждой стороны света по бокам крыши, яркими фестонами и знамёнами у полога. — Будь моим гостем, — произнёс Лионель с довольной улыбкой, отодвинув перед ним тяжёлую ткань. Приглашение Дунк принял — кивнул, с глухой благодарностью зашёл внутрь и замер истуканом. Здесь было красиво — богато и ярко, как, наверное, принято у всех знатных лордов, — но не это заставило обомлеть. Всё в этом месте пахло Лионелем, каждая вещь пропиталась его свежим духом, и от этого вдруг сделалось так славно, что захотелось заскулить. — Тебе было хорошо со мной вчера, — произнёс Лионель, едва ступил следом, и прижался к нему спереди тесно и жарко. Дунк уже открыл было рот для ответа, но в последний момент понял, что Лионель не спрашивал. Он утверждал. — Не только огромный, — мурлыкнул лорд, отёршись о его шею лицом совсем как омега. — Ещё и дьявольски сильный. Может, это мне стоит подставить твоему крепкому уду свой зад, мм? Дунк вспыхнул, раскрыл рот, но почти сразу захлопнул в полнейшем недоумении, чем отвечать. — Что, отвергаешь мой высокородный тыл, сир межевой рыцарь? — Лионель заговорщически поиграл бровями. — Н-нет, — жалко проблеял Дунк. С воображением у него всё было в порядке, и представить лорда Баратеона — раскинувшегося под ним благородного альфу, прекрасного в своей порочности — оказалось вовсе не сложно. Наоборот, перед глазами весьма живо всплыли и разметавшиеся по сторонам тёмные кудри, и наконец-то обнажившиеся плечи, и даже упомянутый тыл, беззащитно раскрытый для его, Дунка, естества. Дунк зажмурился, мотнул головой, гоня от себя неестественно-пленительную картину, а реальный Лионель звонко усмехнулся на его замешательство. — Вот и славно, — протянул он певуче, устроив широкие кисти у Дунка на плечах. — Я был бы вовсе не прочь, так и знай. — Что, сейчас? — голос сорвался, дав петуха, и Дунк глухо закашлялся. Расхохотавшись, Лионель от души похлопал его по спине: — А может, и сейчас, — на выразительном лице заиграла шальная улыбка. — Предлагаю поступить вот как — устроим поединок. Верхом, пешими, да хоть на кулаках, как захочешь, — заговорщически зашептал Лионель ему чуть ли не в рот, задрав голову. — И победителю достанется зад побеждённого. Что скажешь, хорошо я придумал, а? — Вчера ночью ты сам говорил, что в бою у меня никаких шансов, — растерянно пробасил Дунк, смотря на чужие губы. Растянутый в извечной улыбке яркий рот Лионеля так и манили прикоснуться. Стоило только наклониться чуть ниже — и украдёшь поцелуй. — Вчера я был пьян, — небрежно махнул рукой Лионель, а другой погладил его по лицу почти нежно. — Но да, верхом шансов у тебя никаких. Зато на кулаках ты мне запросто морду расквасишь, делов-то. — Но я не хочу тебе ничего… расквашивать! — воскликнул Дунк заполошно. Ему вовсе не хотелось бить морду этому бешеному, ароматному альфе, отнюдь! Лионеля хотелось поцеловать, обнюхать с макушки до пят, запоминая каждый оттенок дурманящего запаха. К нему хотелось жаться и ластится, ему хотелось отдаться, предложив себя прямо сейчас. Впечатываться же кулаком в его улыбчивое лицо хотелось в последнюю очередь. Обуреваемый смешанными чувствами, Дунк досадливо запыхтел и уже порвался оттолкнуть от себя чудно́го лорда, но не тут-то было. — Правда? — мурлыкнул на ухо Лионель, прижав его к себе с недюжинной силой. — Тогда ты отдашься мне безо всякого боя? По носу ударил шквал феромонов — крепких и свежих, точно его взяли да ткнули головой в пышный куст оленьего мха. Дунк оставил вопрос без ответа: коротко рыкнув, молча припал к ароматной шее Лионеля, втягивая пленительный аромат, и в отместку прихватил зубами серьгу в левом ухе. Лионель на его прыть зашёлся ответным рыком — совсем не угрожающим, нет, каким-то игривым — и принялся кусаться в ответ. Штаны Дунка они стянули совместными усилиями, сталкиваясь пальцами и посмеиваясь, равно, как и сапоги. После Лионель одним резким движением сдёрнул с него рубаху и, развернув к себе спиной, прижался сзади всем телом. Сам он был ещё одет, полностью. Ткань дублета — «Боги, какая же мягкая…» — приникла к голой коже, ремни на поясе вдавились жёсткой прохладой. Лионель широко провёл ладонью по низу его живота, потёрся носом за ухом, и Дунк застонал, подавшись назад, поближе к возмутительно одетому лорду. Когда рука достигла обнажённого паха, из лёгких вышибло воздух, и Дунк уже не застонал — захрипел, дёргая тазом навстречу ласке под низкий, довольный смех. Лионель гладил его между ног, нещадно обдавая духом своих феромонов до тех пор, пока Дунк не превратился в просительно поскуливающий, мокрый беспорядок. — Хочешь меня, — опять не вопрос, утверждение. Но Дунк ответил всё равно: — Очень. Очень хочу. — Давай на кровать, — велел Лионель. Дунк сперва даже не понял, о чём речь, до того вкрадчиво прозвучал альфа, но прилетевший по заду шлепок слегка отрезвил, и он послушно завалился на перины. В постели Лионеля оказалось мягко и так ароматно, что голова пошла кругом. В животе всё скрутило тугим жгутом, и Дунк заскулил снова, протяжно, не зная, обо что потереться лицом в первую очередь — пышная подушка, расшитое золотом покрывало и несвежие простыни пахли одно лучше другого, рассредотачивая и без того сбитое чутьё. Потерянный ориентир вернулся, лишь когда Лионель лёг рядом. Он уже был без одежды. — Мне тоже нравится твой запах, да, — усмехнулся Лионель, стоило лихорадочно ткнуться лицом в загорелую шею. — Знаешь, ты совсем не пахнешь омегой. Твой феромон бьёт палицей, весь дух вышибает. Отчего-то на этих словах сделалось больно. Не физически, а на сердце. — Мне это нравится, — повторил Лионель, точно почуяв его замешательство. Дунк шумно сглотнул, качнув головой — он знал, что приходился лорду по нраву: и запахом, и телосложением. Чуял это по искрящей свежести феромона, ласковым объятиям и крепкому стояку, что жался к бедру. Лионель не хотел бы так явно, если бы Дунк не нравился — это было понятно, но не делало легче, ведь хотелось вовсе не прошибать своим феромоном, как палицей, но брать другим. В стремлении доказать что-то очень значимое, Дунк сжал пересечённое тонким шрамом плечо, сглотнул и медленно, всё ещё не уверенный до конца, приподнял ногу, устраивая бедро на поясе Лионеля. Тот одобрительно улыбнулся, припечатал глуховатым: «Да», — влажно поцеловал в шею, и Дунк понял — он всё делает правильно. Альфа послушно устроился под ним на спине, едва Дунк надавил ему на плечо, и безропотно позволил оседлать свои бёдра. Сверху было непривычно, но хорошо, правильно, чертовски волнительно. С губ сорвался надломленный стон, когда Лионель погладил по заду и, оставив одну руку тискать ягодицу, второй юркнул вперёд, крепко сжав подтекающее смазкой возбуждение. Дунк скользнул голодным взглядом с улыбающегося рта к покрытой родинками и редкими шрамами груди и ниже, к животу, где дорожка таких же тёмных с проседью, как и на голове, волос вела к паху. Член Лионеля был красивым: большим — не длиннее, но толще, чем у него самого — ладным, слегка загнутым кверху. Во рту сделалось слишком мокро, и Дунк сглотнул. Слишком мокро стало и снизу. Он непроизвольно поёрзал, пачкая смазкой ноги лорда и собираясь с духом. Было малость боязно, но он хотел. Лионель не торопил: лениво ласкал его спереди и сзади, гладил, сжимал и потирал, щедро одарял своими улыбками и не отводил от него взгляда. Решился Дунк сразу после того, как с осторожностью взялся за член Лионеля сам — тот вскинул таз, подбросив на себе и Дунка заодно, издал громкий стон и выдал различимое: «Прошу». Приподнявшись, Дунк взялся за чужой ствол увереннее и направил в себя. Головка вошла сразу полностью, они застонали в унисон. Стало и жарко, и много, и тревожно, и до одури хорошо. И Дунк порвался взять больше, опуститься на альфу полностью, чтобы сразу принять до основания, но Лионель глухо рыкнул и с силой сжал его за бёдра, не позволяя осуществить задуманное слишком быстро. — Осторожно, — выдавил он, сверкнув хищным оскалом. — Всё хорошо, — заверил Дунк со звоном в голосе. — Мне хорошо. Он мягко сжал руку альфы, как бы прося отпустить, дать ему волю, но тот продолжил держать крепко. Дунк закусил губу, припомнив слова лорда Баратеона. А ведь тот был прав на его счёт. Чего-чего, а силы ему и впрямь было не занимать. Усмехнувшись внезапно пришедшей на ум мысли, Дунк взялся за увенчанные перстнями пальцы на своих бёдрах крепче, настойчиво потянул и без особых проблем оторвал руки Лионеля от себя. Дунк чуял — ему наверняка поддаются. Впрочем, это было неважно. Преисполненный странным, волнительным чувством — в конце концов, сейчас он вёл в первый раз, — Дунк закинул руки лорда ему же за голову и плотно сжал за запястья. Отчего-то показалось до жути жарким и нелепым одновременно, как легко кисти этого крепкого альфы поместились в одной его ладони. — Ебать всех семерых, — выдавил Лионель на грани скулежа, стоило опуститься на его член одним резким движением до конца. — Сука! Дунк знал — ругательства обращены не к нему. Более того, он и сам не гнушался брани, но от крепких слов в отношении происходящего, в отношении его стараний на коленях Лионеля сделалось неприятно. Куда как лучше было бы услышать что-нибудь другое, возможно, более мягкое, но, видят Боги, Дунк был очень рад и такой реакции. Стиснув руки Лионеля сильнее, он приподнялся и начал опускаться вновь. В этот раз твёрдое возбуждение заскользило в него тяжелее. — Не жмись, помнишь? — вкрадчиво подсказал Лионель, смотря ласково, с одобрением прямо в душу. Дунк выпустил чужие запястья сразу, едва Лионель зашевелился. Его ловкая рука сразу оказалась в паху, и это обстоятельство расслабило не хуже, чем прошлой ночью. — Да-а-а, вот так, хорошо, — произнёс, нет, пропел Лионель, наглаживая его своей мозолистой ладонью и подаваясь тазом навстречу. — Молодец, ты такой молодец. Дунк сжал губы, замычал, не переставая двигаться. Мажущий по пальцам лорда уд сладострастно дёрнулся, выдав новую порцию смазки. — Нравится, когда я так говорю, да? — тут же зацепился за его реакцию Лионель и весь аж подался вперёд. — Когда зову молодцом, мм? Дунк вспыхнул, но согласно кивнул, пряча глаза. — Мой славный, чуткий рыцарь. У тебя выходит отлично, — проворковал Лионель, улыбаясь так явно, что не услышать было просто невозможно. — А пахнешь ты древесиной. Уж не знаю, какой, но смолистой, сухой. И ещё чем-то пряным и горьким, как осенние ягоды. Ты не вздумай смущаться, мой милый сир, — вторая рука скользнула к бедру, огладила почти нежно. — Твой запах — отрада. Знаешь, у меня встаёт на тебя за сотни ярдов. На один только дух. Ещё до того, как увижу, понимаешь? — У меня тоже, — с долей странного облегчения признался Дунк: он-то думал, что помешался на чужом аромате в одиночку. — Вот оно как, — пропел Лионель сущим дьяволом и, ухватившись за него покрепче, с силой натянул на себя. Ещё податливое после вчерашнего нутро немного саднило, несмотря на обилие смазки, но раскрывалось навстречу легко и охотно, и вскоре Дунк обвык настолько, что принялся скакать на бёдрах альфы без каких-либо затруднений. Слабая боль отошла на второй план, скрывшись за маревом вязкого вожделения. Лионель оказался безумно щедр и на похвалу, и на ласку: улыбающиеся уста так и сыпались нежностями, называя его самыми тёплыми словами, а его руки подводили к краю с роковой неизбежностью. — Устал? — спросил Лионель через какое-то время, дыша так — тяжело, загнанно — будто скакал сверху сам. — Нет, — мотнул головой Дунк, замедлившись и искренне не понимая, как вообще можно устать в подобной ситуации. — Жаль, — оскалился альфа, жёстко дёрнув его за зад на себя. Кажется, немой вопрос отразился на лице Дунка достаточно красноречиво, чтобы Лионель хрипло добавил: — Я бы с удовольствием поменялся с тобою местами. Хочу сполна повалять тебя по перинам. — О, — выдал Дунк, переводя дух. — Ну, я не против, — кивнул он и приподнялся, снимаясь с естества. Лионель лукаво сощурился, прежде чем одним ловким движением опрокинуть его на постель и подмять под себя. — Блядь, какой же ты, сука, огромный, — доверительно сообщил лорд Баратеон, прижавшись крепко-крепко, но пока не вставляя, лишь мажа мокрым от его, Дунка, смазки удом между животами. — Везде. Вот вроде покрыл, а будто и сам в тебе потонул, — выдохнул он, обдав шею жарким дыханием. С губ сорвалось глухое: — Прости. Лионель приподнялся на локтях, замер, глянул на него, как на дурака, а затем тихо рассмеялся, уронив голову. — Да брось, мой славный, о чём ты вообще? — спросил Лионель, приласкав влажной ладонью лицо, и поймал его взгляд своим. — Мне так с тобой хорошо. Даже не вздумай просить прощения за то, каков ты есть. Понял? Едва Дунк отозвался сдавленным: «Да», — как Лионель растолкал его бёдра и вошёл резко, на всю длину, вырвав из глотки сдавленный хрип. — Сдаётся мне, придётся-таки вытрахать из тебя всю эту дурь, а? — хохотнул он, двинувшись вновь так же неумолимо. — Ты прекрасен, сир Дунк, — новый толчок. — Во всей своей первозданной мощи, — Лионель хищно оскалился, ворвавшись внутрь снова, — Ты, блядь, мой дар, — и ещё. — Моя удача, — и ещё. — Моё наваждение… Лионель продолжил говорить — хрипло, задыхаясь, нашёптывать, какой он, Дунк, славный. Какой огромный, сильный и желанный. Как дивно он пахнет. Как ладно принимает его. Как, где и в каких именно позах Лионелю хотелось бы брать его снова до потери сознания. Темпа при этом он не умерил — вбивался быстро, беспощадно, на каждом толчке вгоняя по са́мые яйца со звонким шлепком. Им обоим оставалось недолго: Дунк чувствовал и по сгустившемуся запаху, и по пульсации — своей и чужой — и по громким стонам под ухом, в которые превратились горячечные слова. Закончить хотелось вместе. Так, как бывало во влажных фантазиях и снах — в тайных, порочных грёзах покрывающий его огромный альфа всегда кончал с ним единовременно. Точнее — в него. А Дунк заходился следом, чувствуя, как горячее семя разливается глубоко внутри. Но с Лионелем наяву он вновь завершил первым — не выдержал, забылся финалом безо всякой помощи, без единого прикосновения к дрожащему в преддверии естеству. Лионель продолжил брать тараном, вколачиваясь остервенело, и в какой-то момент даже сделалось больно, но Дунк не стал останавливать — ему нравилась эта дикая, жёсткая близость, нравился забившийся в ноздри запах леса, нравился рельеф впивающихся в кожу перстней и коротких ногтей. А когда Лионель начал кончать, к Дунку даже вернулось желание — зажатый между животами член вновь начал крепнуть, а нутро — судорожно сжиматься вокруг пульсирующего внутри естества, не желая выпускать. Впрочем, Лионель вышел из него всё равно: ловко вывернулся из сжимающих с обеих сторон рук и ног, выдернул свой крепкий член из его зада и с низким рыком откатился в сторону. Дунк повернулся на бок и сжал бедра, чтобы из него не потекло прямо на расшитое оленями покрывало. Тяжело дыша, огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь, чем можно было бы утереться — марать простыни или одеяла казалось кощунством, — и беспомощно глянул на Лионеля. Тот небрежно зачесал волосы пятернёй и поднялся с постели. — Куда ты? — позвал Дунк растерянно, глядя, как заворожённый, на слегка влажные кудри. — Пить хочешь? Дождавшись его кивка, Лионель как был — одетый в одни лишь украшения, с исполосованной его, Дунка, стараниями спиной, — слегка пошатываясь, прошествовал к служившему столом дорожному сундуку и подцепил полный кувшин. Совершив несколько жадных глотков, Лионель предложил ему. Дунк чуть не облился, когда отпил. В кувшине оказался прохладное молодое вино. «То, что нужно», — решил он, и под тёплый низкий смех Лионеля осушил всё до дна. — Спасибо, — выдохнул он, утерев подбородок тыльной стороной ладони. — Тебе спасибо, — пожал плечами Лионель и упал рядом. Его рука — почти такая же крупная как у самого Дунка — опустилась на плечо и широко погладила. — Оставайся, — предложил он вдруг. — Что? — Я приглашаю тебя остаться, милый сир, — распалялся в дьявольской улыбке лорд Баратеон. — Здесь, в моём шатре, — отпустив его, Лионель обвёл широким жестом пышное убранство. — Уж не знаю, где ты изволишь почивать сейчас, но со мной тебе будет и мягче, и жарче. Уж поверь, я позабочусь, — пообещал он, забавно поиграв бровями. Дунк тихо усмехнулся и качнул головой. В том, что в постели с Лионелем будет лучше, чем на голой земле, он не сомневался, и всё внутри вопило восторгом от подобной перспективы, но Дунк не мог позволить себе этой роскоши. — Спасибо, Лионель. Но я не… — «Не», «не», да какого хера, взъеби Неведомый, «не»? — перебил лорд громогласно, сжав за плечи снова, на этот раз с обеих сторон. — Я тебя держать не стану — ни силой, ни искушением — так и знай. Ты всегда будешь волен идти, куда и когда заблагорассудится. И мальчишку твоего не оставим, а как же! Пристроим в общий шатёр, чтобы был всегда при тебе. Дунк густо покраснел. — Он не мой. В смысле, он мой оруженосец, он не… — Я знаю, — вновь перебил Лионель, уже тише. — Когда бы ты успел разродиться, если с мужчиной впервые побывал только вчера. Дунк тихо усмехнулся. Действительно, когда бы. Лионель шутливо боднул его лбом в плечо, а затем вдруг звонко шлёпнул по голому заду. Дунк громко охнул, сжав ягодицы. Только он раскрыл рот, чтобы праведно возмутиться, как кто-то громко позвал лорда Баратеона снаружи. Тот отозвался не менее зычным: — Пошёл нехер! Румянец залил лицо пуще прежнего, спустившись, кажется, даже на плечи, и Дунк оглянулся в поисках одежды. Рубаха обнаружились рядом, на кровати, в вот штаны оказались заброшены аж к са́мому пологу. — Я… наверное, пойду, — негромко сказал он, бегая взглядам от входа к Лионелю и обратно, и отвернулся. — Только мне бы чем обтереться сперва, — добавил он неловко. На губах Лионеля заиграла не предвещающая ничего хорошего улыбка. — Конечно, — проворковал он и увлёк в свои объятия мягко, но неумолимо. — Дай только обниму напоследок. Какое-то время Лионель просто баюкал его в своих руках, прижимаясь сзади, и это было приятно — тихо, спокойно, сокрушительно правильно. Когда лорд навалился на него со спины, прижав грудью к перинам, Дунк не был против — поддался чужому напору безо всяких возражений и даже прогнулся навстречу, подставляя пылким губам загривок и плечи. Лионель мял его спину, плотно сжатые во избежание конфуза ягодицы и бедра до тех пор, пока Дунк не растёкся в ласковых руках сладко пахнущего вином, по́том и близостью альфы. Стоило расслабиться под нежными прикосновениями, как из растраханного зада потекло и собственной смазкой, и чужим семенем. — Лионель, — заполошно позвал Дунк и попытался сжаться, но поздно: в него уже заскользили пальцами. Двумя сразу. — Всё хорошо, — раздалось подозрительно низко — не только по тембру, но и по расположению. И как только Лионель успел опуститься к его пояснице?.. Дунк совсем не по-рыцарски пискнул, когда почувствовал на левой ягодице горячий, мокрый язык и сжался уже по-серьёзному, преисполненный лихорадочным жаром и твёрдым намерением не допустить того, что, кажется, Лионель вознамерился вытворить. — Я искусаю твой прелестный зад в кровь, если не дашься, так и знай, — раздалась певучая угроза, заставив вздрогнуть от смеси волнения и порочного желания. — Чтобы каждый альфа, с которым ты ляжешь после меня, видел, — на его шумный вздох Лионель играючи пробежался пальцами от лопаток до задницы. — Ну же, пусти, тебе ведь не больно. Не больно же? — спросил он уже серьёзно. Дунк мотнул головой и замычал, отрицая и наличие боли, и предлагаемые Лионелем безумства. — Тогда пусти, — попросился тот снова, нежа ягодицы свободной ладонью и обжигая влажным дыханием у поясничных ямочек. — Я не обижу, напротив. Просто хочу вылизать, только и всего. Не тревожься. «Не тревожься?!» Дунк и заорал бы дурниной на это будничное: «Не тревожься», сказанное с такой лёгкостью, будто Лионель сообщал о намерениях с ним выпить, а не вылизать его грязный зад, да вот только зашёлся перепуганным воплем, ведь тот вдруг взялся за исполнение угрозы — вцепился зубами в правую ягодицу, прокусывая не до крови, но до боли. Рукой Лионель продолжил наглаживать убийственно нежно и в тот же момент плавно согнул пальцы второй, напомнив о своём присутствии внутри. Это было похоже на насилие. Лионель впервые не спрашивал его согласия. Но, кажется, за́пах уже говорил сам собою, ведь Дунк в тайне хотел: и ласковых рук, и умелых пальцев, и даже бесстыдного языка, пускай от таких мыслей и становилось жарко до дурноты. Зубы тем временем разомкнулись, выпустив наверняка покрасневшую кожу, и у копчика опалило поцелуем. — Лионель, — позвал Дунк задушенно. — Не хочешь? Скажи, если так, я не стану. — Хочу, — выдохнул он, спрятав лицо в подушке, и усилием воли расслабился, давая молчаливое позволение делать всё, что этому демону взбредёт в голову. Лионель вытянул пальцы из его срамного отверстия с влажным звуком, растянул ягодицы в стороны и, одарив жарким комплиментом, смысл которого Дунк даже не уловил, припал туда сам. Своим жарким ртом вот так сразу, без какого-либо предупреждения! Дунк взволнованно взвыл, стиснул в кулаке покрывало, безотчётно сжался, но получил хлёсткий удар по ягодице и такую жаркую волну феромонов по рецепторам, что его размазало по перинам без всякой воли и желания к сопротивлению. Начал Лионель не спеша. Медленно, смакуя намеренно, прошёлся языком плашмя от мошонки едва ли не до са́мого копчика. Затем снова, настойчивее. И под сдавленный Дунков скулёж лорд надавил наконец кончиком языка прямо на вход. Зажиматься снова вдруг расхотелось, хотя остатки стыда и велели обратное. Прислушиваться к ним Дунк не стал, наоборот — под одобрительный стон Лионеля развёл ноги шире, раскрываясь, и тут же почувствовал плавное проникновение. Осознав, что больше Дунк не противится, Лионель будто с глузду съехал — застонал громко, отчаянно, вжался в его зад лицом, защекотав бородой, ворвался внутрь своим языком по самый корень и принялся трахать. Почти так же, как делал это и раньше, только не членом. Нет, языком. От этого сумасшедшего, невероятного осознания Дунка било дрожью, подкидывало на кровати и прошибло совсем уж жалкими звуками. Через какое-то время язык сменился двумя пальцами, но успокаиваться Лионель даже не думал — продолжил вылизывать его с таким рьяным, неподдельным желанием, точно Дунк тёк не следами их недавней страсти, а небесным нектаром. Лионель жадно рычал, ввинчиваясь языком глубоко внутрь между двух своих пальцев, пошло причмокивал, всасывал в рот яйца — вместе и по очереди — и чуть ли не пил его смазку заодно с остатками собственного семени. Он продолжал до тех пор, пока Дунк в бурных восклицаниях не закончил вновь, залив простыни под животом и неизвестно когда оказавшуюся на члене ладонь. — Безумец, — прохрипел Дунк, едва способность облачать бессвязные звуки в слова к нему воротилась. — Польщён, — мурлыкнул на ухо Лионель, с силой сжав за волосы. Перевалившись на спину, Дунк издал мученический стон и прикрыл пылающее лицо ладонями. Впрочем, крошечную щель для того, чтобы видеть светящееся довольством лицо Лионеля, он всё же оставил. — Это не похвала! — Разве? Лионель усмехнулся сущим дьяволом, ловко провёл пальцами по его животу, собрав остатки семени, и с нескрываемым довольством облизнул по самые костяшки, причмокнув совсем уж по-блядски. — Благие боги, — прохрипел Дунк севшим голосом и закрыл глаза дрожащими пальцами полностью, зажмурившись для надёжности. Кажется, теперь слизывающий его семя со своих окольцованных пальцев Лионель будет сопровождать и наяву, и во снах непрестанно. Дунк тихо замычал, когда его пальцы бережно тронули, и разлепил глаза так, чтобы видеть, но рук от лица не отнял. — Они самые, — хохотнул Лионель, утирая рот и мокрую бороду ладонью. — Так что, ты останешься? — Н-нет? — Уважь меня, милый сир. Останься хоть до обеда, — вкрадчиво попросил Лионель и, поймав его за руки, потянул в свои объятия. Дунк слабо заворочился — с Лионелем было зверски хорошо, но ему правда было пора, он ведь даже не предупредил Эгга. Но когда к его губам вдруг потянулись поцелуем, весь обомлел, замер столбом, не понимая, не веря, и тихонько заскулил, вдруг дождавшись. Губы Лионеля оказались горячими, мягкими и влажными ими обоими. Влажные, вьющиеся волоски бороды кольнули подбородок и щеки. Заскулив снова, Дунк весь взвился навстречу, приоткрыл рот, почувствовав губами язык, и растёкся в руках альфы, позволяя исследовать себя лениво и ласково. Лионель не оторвался сразу — прихватил зубами его нижнюю губу, слегка потянул, вынудив Дунка с дрожью податься к себе, зализал место укуса. А после даже не дал возможности выдохнуть — поцеловал снова, крепче. И целовал ещё, и ещё, беспощадно выжигая всякие прочие мысли. Из палатки лорда Лионеля Дунк вышел только под вечер, когда самому Баратеону настала пора сбираться к открытию турнира. Точнее, он выполз вразвалку, потирая натруженный зад и поясницу: в их последний из бессчётного множества раз он принимал Лионеля на четвереньках и так прогибался навстречу, что сам подивился собственной гибкости. Об отдыхе, впрочем, задумываться было рано — ему ещё надо было раздобыть доспех для грядущей битвы.