Натяжение

      Влажный ветер гонит по крыше шелестящий мусор — обрывки газет, пластиковые стаканчики и прочий сор большого города; мимо двух фигур, застывших в неестественной, почти хищной неподвижности. Небо над головой — грязно-фиолетовое, подсвеченное неоном вывесок, и эта искусственная заря ложится на лица маслянистыми бликами.       Паучок движется сверху.       Это неправильно. Это опасно. Каждое инстинктивное знание, вбитое в него годами падения с высоты и кувырков между пулями, кричит о том, что нужно контролировать дистанцию, держать противника на расстоянии вытянутой руки, быть быстрым, неуловимым, безопасным. Но сейчас его бёдра плотно сжимают чужой пояс, а пальцы, игнорируя здравый смысл, впиваются в жёсткую кожу тактического костюма дэдпула, как в единственную точку опоры.       Шейн чувствует себя пьяным. Нет, не от алкоголя — от адреналина, который пульсирует где-то в основании черепа и растекается по телу тягучей волной. От запаха. Близкого, невозможного запаха — озон, порох, дешёвый лосьон после бритья и что-то ещё, что является продолжением того, кого он знает лишь по голосу и алой маске, губы под которой растянуты в вечной ухмылке.       — Ну же, паучок, — голос дэдпула низкий; с хрипотцой, пробирающейся под кожу. Он не двигается — позволяет; позволяет эту власть, что уже является самой большой насмешкой. Его ладони лежат на талии Шейна — тяжёлые, обжигающие даже сквозь ткань костюма. — Я думал, ты будешь активнее. А ты всё возишься.       Интонация голодная. Предвкушающая. И улыбка — он всегда, всегда улыбается, даже когда не следует. Сейчас Шейн благодарен своей маске, скрывающей лицо хотя бы частично, потому что собственные губы предательски приоткрываются, а дыхание сбивается.       — Заткнись, — выдыхает он, и голос звучит более хрипло, чем хотелось бы. — Я просто… просчитываю варианты.       — Варианты? — Дэдпул хмыкает, и его пальцы на талии чуть сжимаются, надавливают на чувствительные точки, вынуждая Шейна непроизвольно качнуть бёдрами вперёд. Оба замирают. Город внизу шумит, а здесь, на бетонном выступе высотки, время спрессовывается в один жаркий, пульсирующий ком.       Шейн может отпрянуть. Может выпустить паутину, откинуться назад, разорвать этот опасный контакт одним резким движением. Но его паучье чутьё, обычно сверхчувствительное к малейшей угрозе, молчит. Совсем. Впервые за долгое время внутри — тишина. Никаких сигналов тревоги. Только глухой, тяжёлый стук сердца, отдающийся в висках, и осознание того, как сильно он хочет остаться здесь.       — Просчитываешь, — повторяет дэдпул, и его голос становится мягче, опаснее. Одна рука скользит с талии выше, по позвоночнику, заставляя Шейна непроизвольно выгнуться в спине, податься навстречу. — А я думал, мы просто… разминаемся. Знаешь, как коты. Борьба. Выяснение, кто тут главный.       — Я главный, — слова срываются с губ раньше, чем Шейн успевает их обдумать.       — О, неужели?       Свет неона разрезает лица, выхватывая из темноты резкие скулы Шейна и блестящие от пота веснушки на щеках — единственный клочок живой, незащищенной кожи между маской и воротом костюма. Дэдпул смотрит на это. Смотрит так, словно мечтает об этом — коснуться губами.       — Сними маску, — произносит дэдпул. И это не просьба.       — Нет.       — Тогда хотя бы перестань так дышать, — дэдпул качает бёдрами в ответ, и мир для Шейна сужается до точки соприкосновения; до сухого, обжигающего трения, от которого в паху становится тесно и невыносимо сладко. — И продолжай двигаться. Мне нравится.       Шейн прикусывает губу, чувствуя, как контроль, выстроенный годами тренировок, утекает — как песок сквозь пальцы. Он видит часть лица дэдпула слишком близко — острые черты, волевой подбородок, выразительные скулы, выбивающиеся из-под маски кудри и эту вечную, дразнящую и кривую, ухмылку, которая сейчас совсем не кажется насмешливой. Она понимающая. Дэдпул смотрит на него так, словно раздевает, будто уже представляет, как выглядит под костюмом каждый дюйм его разгоряченной, покрытой мурашками кожи.       — Ты дрожишь, — констатирует пул, и его ладонь ложится на затылок Шейна, а затем скользит ниже, пробираясь под маску, чтобы дёрнуть за волосы у основания — достаточно сильно, обнажая шею и делая её уязвимой. — От холода или от меня?       Шейн дёргается, но не для того, чтобы освободиться, а для того, чтобы вжать дэдпула спиной в шершавый парапет, услышать его короткий смешок, который тут же превращается в полустон, когда их тела прижимаются друг к другу вплотную. Теперь каждый вдох — общий. Каждое движение — вызов.       — От того, что ты слишком много болтаешь, — шипит Шейн, чувствуя, как бёдра сами находят нужный ритм — медленный, глубокий, невыносимо интимный даже сквозь слои тактической ткани и неопрена.       Дэдпул смотрит снизу вверх, и Шейн не видит его глаз за тканью маски, но чувствует, как тот горит. Пул отпускает затылок паучка и проводит костяшками пальцев по его скуле, едва касаясь, дразня, испытывая границы.       — Знаешь, что мне нравится в пауках? — спрашивает он, и его голос понижается до шёпота. — Они такие… пронырливые. Маленькие и аккуратные. И плетут потрясающе красивые сети.       Его палец скользит ниже, очерчивает край маски там, где ткань встречается с кожей, задерживается на пульсирующей жилке на шее.       — А ещё у них восемь лап, — его улыбка становится шире. — Это так, к слову. Представляешь, сколько всего можно делать одновре…       Шейн перехватывает его запястье, сжимая сильнее, чем требуется. Но Дэдпул даже не морщится, лишь замолкает, не договаривая.       — Если ты сейчас начнёшь шутить про анатомию…       — Теория — это скучно, паучок, — голос пула вибрирует у самого его рта. — Я предпочитаю изучать анатомию на практике.       И тогда Шейн делает то, чего они оба так ждали последние десять минут, — наклоняется и впивается губами в эту наглую, беспечную ухмылку, чтобы наконец стереть её с лица напротив. Поцелуй выходит жёстким, солёным от пота, с привкусом металла на разбитой в минувшей драке губе дэдпула и такой острой, всепоглощающей жаждой, что мир вокруг рушится окончательно.       Неон расплывается в цветные пятна. Ветер перестаёт существовать. Остаются только руки, вцепившиеся в кудри; только бёдра, двигающиеся в унисон; только этот обжигающий, непрерывный момент «сейчас», который паучье чутьё не считает угрозой.       Потому что это — не опасность.       Это неизбежность.       Обычно дэдпул контролирует ситуацию. Это его правило, его религия, его единственный способ выживать в мире, где всё остальное катится по одному месту. Быть быстрее, быть наглее, быть первым.       Но сейчас, когда он пытается качнуть бёдрами, чтобы перехватить инициативу — перевернуть их, вжать эту гибкую спину в бетон, нависнуть сверху и наконец увидеть, что скрывается за проклятой маской — его останавливают.       Просто. Одной ладонью.       Шейн толкает его в грудь — не сильно, но с такой убийственной точностью, что Дэдпул впечатывается спиной в парапет, даже не успев сообразить, как это произошло. Воздух с шумом вырывается из лёгких, смешиваясь с хриплым, надрывным смехом, который он не может сдержать.       — Ого, — выдыхает он, глядя в глаза, наверняка горящие под маской. — Паучок показывает коготки?       Он пытается приподняться снова — просто чтобы проверить границы; просто чтобы посмотреть, что будет. И снова получает ладонью в грудь. На этот раз твёрже. И остаётся лежать, распластанный на бетоне, с бешено колотящимся сердцем и дикой, неконтролируемой улыбкой, расползающейся по лицу.       — Лежать, — голос паучка низкий, срывающийся на хрип, и пул вдруг понимает, что этот тон — приказ, прозвучавший как обещание — заставляет кровь приливать к члену быстрее, чем любой поцелуй.       — Слушаюсь, — шепчет он, поднимая руки в жесте капитуляции, но в глазах пляшут чёртики. — Мой капитан.       Шейн замирает над ним, тяжело дыша. Свет неона падает на его обнажённые ключицы, на тонкую полоску кожи между маской и воротом костюма, блестящую от пота. Дэдпул смотрит на эту полоску, как завороженный, готовый лизать её, кусать, отмечать, пока веснушки не смешаются со следами зубов.       А затем паучок приподнимается.       Пул чувствует движение раньше, чем понимает, что происходит. Гибкие бёдра отрываются от его паха, и на секунду он успевает подумать: чёрт, заканчивается? уже? — но следующая секунда ударяет по мозгам тягучей, горячей волной осознания.       Звук. Тихий, влажный, почти неприличный шорох стягиваемой ткани.       Дэдпул вскидывает голову, и зрелище, представшее перед ним, вышибает из лёгких остатки воздуха.       Шейн стягивает нижнюю часть костюма на бёдра. Медленно. С нарочитой, убийственной неспешностью, обнажая сначала тазовые кости, блестящие от пота в призрачном свете неона, а затем открывая и ягодицы, которые дэдпул рассматривает с чувством, близким к религиозному экстазу.       И когда Шейн опускается обратно, прижимаясь голой кожей к его паху, пул понимает две вещи одновременно.       Первая: под костюмом у паучка нет белья.       Вторая: под его собственным — тоже.       Ткань, разделяющая их, — предательски тонкая, жалкая. Горячая, напряжённая плоть под ней встречается с влажной, разгорячённой кожей задницы паучка, и даже через этот дурацкий неопрен дэдпул чувствует её. Чувствует вес, давление; то, как идеально она могла бы лечь в его ладони — если бы он только мог дотянуться.       Он откидывает голову назад, ударяясь затылком о бетон, и выдыхает в ночное небо:       — Ох, блядь…       Слово повисает в воздухе, растекаясь вязким, горячим согласием. Дэдпул закрывает глаза на секунду — и в этой темноте перед ним вспыхивают образы: веснушки, размазанные по скулам, твёрдые мышцы под его пальцами, этот взгляд за маской — дерзкий; принадлежащий тому, кто знает, что сейчас он здесь главный.       — Ты… — голос пула садится до хриплого шёпота, когда он снова открывает глаза и встречается с карим взглядом, пялящимся сверху вниз. — Ты что, специально?       — А ты думал, я ношу бельё под костюмом? — голос паучка дрожит, но в нём звучит усмешка. Шейн медленно, дразняще, качает бёдрами, и пул едва не стонет вслух, чувствуя, как головка члена упирается в ткань, встречая сопротивление влажной, горячей кожи.       — Это неудобно, — продолжает Шейн, и его ладони ложатся на грудь дэдпула, пальцы впиваются в грудные мышцы. — Ткань натирает. Ограничивает движения.       Он наклоняется ниже, и его губы оказываются в дюйме от уха наёмника — так близко, что дыхание обжигает кожу.       — Но сейчас это играет мне на руку.       Дэдпул сжимает кулаки, сдерживая желание схватить эти бёдра, перевернуть, вжать в бетон и показать, кто здесь на самом деле задаёт темп. Но руки не слушаются — они прижаты к парапету, стиснуты в безмолвной капитуляции, и он вдруг понимает, что не хочет их убирать.       Не сейчас.       Пусть паучок думает, что управляет.       Потому что это обещает быть незабываемым.       — Знаешь, — хрипит пул, ловя ртом воздух, когда очередное движение бёдер заставляет его член дёрнуться в тесном плену костюма, — я всегда подозревал, что под этим миленьким костюмчиком скрывается грязный маленький…       Он не договаривает. Шейн прикусывает мочку его уха — достаточно сильно, чтобы позвоночник прошила волна удовольствия, и шепчет:       — Закрой рот. Или я заткну тебя сам.       Дэдпул затихает моментально и улыбается в темноту так широко, что сводит скулы.       Надо же, какой дерзкий котёночек.       Пальцы Шейна дрожат — мелко, едва заметно, когда он подносит их к лицу наёмника. Проверка границ. Жест, который в любой другой ситуации, с любым другим человеком, заставил бы его замереть от собственной наглости.       Но пул просто смотрит на него. Ждёт.       Глаза, скрытые тканью маски, почти неестественно выглядящей в этом свете, с вертикальными бликами неона, разрезающими картинку, — отдают предвкушением. Его губы, припухшие после поцелуя, размыкаются в беззвучном приглашении, и в их изгибе нет ни капли принуждения. Только разрешение.       Шейн медленно опускает пальцы.       Дэдпул открывает рот шире — покорно, послушно; так, что у паучка перехватывает дыхание. Это уже слишком. Этот тип, который минуту назад пытался перевернуть его, прижать к бетону, доминировать, сейчас лежит на спине с приоткрытыми губами, ожидая, пока пальцы коснутся его языка.       И когда подушечки встречаются с влажным, горячим, живым теплом, — Шейн чувствует, как низ живота сжимается.       Дэдпул облизывает фаланги.       Вызывающе. С почти неприличной тщательностью. Язык скользит между пальцами, обвивая их и втягивая в рот так глубоко, как только возможно, а затем выпускает обратно с влажным, чмокающим звуком, чтобы после вновь сомкнуть губы и взять глубже — почти до костяшек; он двигает головой, словно отсасывает Шейну, и глядит паучку прямо в глаза, не отводя взгляд ни на секунду.       В карих глазах за маской темнеет.       Шейн чувствует, как пульс отдаёт в висках, в шее, в кончиках пальцев, которые сейчас находятся во рту у наёмника. Чувствует, как член дёргается, упираясь в живот; как напрягаются ягодицы, прижимаясь к чужому паху, и как ткань костюма дэдпула становится влажной от его собственного возбуждения — он откровенно течёт от открывшегося ему вида. На головке выступает смазка — её так много, что Шейн бы смутился, не будь он так возбуждён, — густые жемчужные капли стекают вниз по стволу и по яйцам, наконец оседая на ткани костюма наёмника.       — Чёрт, — выдыхает Шейн, и голос его садится до шёпота.       Он вытаскивает пальцы — медленно, позволяя губам дэдпула обхватить их на прощание; позволяя себе насладиться тем, как неохотно они их отпускают. Слюна блестит на коже, отражая неон, и Шейн тянет руку вниз, между их телами, — к себе.       Пальцы скользят по собственному животу, по напряжённым мышцам пресса, ниже — туда, где костюм стянут на бёдрах, открывая кожу. Шейн обхватывает себя, и его веки дрожат от прикосновения — такого долгожданного, такого острого после долгих минут трения через ткань.       Он проводит рукой раз. Второй. Головка члена, развратно влажная, блестит в свете ярких огней, и он видит, как взгляд пула залипает на этом движении, как с лица исчезает ухмылка, оставляя только неприкрытый голод.       Шейн ухмыляется, чувствуя, как уверенность растекается по венам вместе с жаром.       — Вау, — голос пула, когда он говорит это, низкий, хриплый, с нотками восхищения, которые он даже не пытается скрыть. — Приватное шоу.       Он приподнимается на локтях, не сводя глаз с руки Шейна, двигающейся в медленном, дразнящем ритме. Ещё больше кудрей выбивается из-под маски, разрезы для глаз на маске сужаются в очевидном прищуре, и на губы возвращается ухмылка — та самая, которая так раздражает Шейна; которая и притягивает его к этому человеку.       — И часто ты его устраиваешь для кого-то?       В его голосе звучит любопытство. Опасное. Собственническое.       Шейн замирает. Пальцы сжимаются у основания члена, перехватывая его так, чтобы чувствовать, как бьётся пульс под кожей.       — А что? — спрашивает он; голос звучит ровнее, чем ожидалось. — Ревнуешь?       Пул смеётся — низко, гортанно, и этот смех вибрацией отзывается где-то в груди Шейна, спускаясь всё ниже и ниже.       — А должен? — парирует дэдпул, и его рука поднимается, чтобы провести пальцами по щиколотке Шейна и подняться выше — к икре, к колену, — туда, где заканчивается защита костюма и начинается обнажённая, чувствительная кожа. — Просто интересно. Много ли идиотов удостоилось чести видеть, как паучок дрочит себе на крыше?       — Ты первый, — выдыхает Шейн, и сам удивляется тому, как легко признание слетает с губ.       Пальцы дэдпула замирают на его колене.       — Первый? — переспрашивает он, и в голосе исчезает насмешка. Остаётся только нечто, похожее на нежность. — Значит, я особенный. Боже, какая прелесть. Сейчас расплачусь.       — Не надейся, — быстро произносит Шейн, но кончики ушей горят, и он рад, что маска хотя бы частично скрывает румянец, разливающийся по его лицу. — Просто… подходящая возможность.       — Конечно, — пул снова улыбается, и его пальцы возобновляют движение, скользя выше, по внутренней стороне бедра, где кожа тоньше и чувствительнее. — Просто возможность. Паучок решил устроить стриптиз на крыше, оседлать первого встречного наёмника и…       — Заткнись, — шипит Шейн, чувствуя, как дыхание сбивается от лёгких, едва ощутимых касаний. — Ты говоришь слишком много.       — Это моя лучшая черта, — шепчет дэдпул, и его пальцы добираются до места, где бедро встречается с пахом, где кожа влажная от пота и возбуждения; где пульс бьётся так сильно, что, кажется, его можно не только почувствовать, но и увидеть. — И я ещё даже не начал говорить о том, как ты выглядишь сверху.       Шейн перехватывает его руку. Сжимает запястье, чувствуя, как разгоняется чужая кровь под пальцами.       — Руки, — говорит он, почти переходя на рык. — Я сказал — лежать.       Дэдпул смотрит на него снизу вверх — и медленно, с явной неохотой, убирает руку. Опускается обратно на спину, распластавшись на бетоне, как жертва, принесённая на алтарь.       Но прищур его глаз говорит обратное: я делаю это ровно потому, что сам этого хочу. И ни по какой другой причине.       Шейн выдыхает, чувствуя, как напряжение, пульсирующее в каждой клетке тела, достигает предела. Его рука снова обхватывает член, и он начинает двигаться — медленно, дразняще, позволяя дэдпулу видеть каждое движение, каждую дрожь, каждый вздох, вырывающийся из груди.       — Смотри, — шепчет он, наклоняясь ниже, позволяя их лицам оказаться в дюйме друг от друга. — Только смотри.       Дэдпул смотрит, дышит тяжело — Шейн видит, как раздуваются ноздри, как сжимаются губы, как играют желваки.       А затем мир переворачивается.       Это происходит так быстро, что паучок не успевает даже моргнуть — только ощущает, как исчезает опора, как центробежная сила отправляет внутренности куда-то вверх, а бетонная поверхность, секунду назад находившаяся под чужим телом, вдруг ударяет в спину.       Он оказывается снизу.       Пул нависает над ним — тяжёлый, горячий, невозможный. Его бёдра вклиниваются между ног Шейна, раздвигая их, лишая пространства для манёвра. Костюм наёмника — шершавый, пахнет кровью, озоном и потом, а его лицо находится так близко, что Шейн видит каждую родинку на открытой коже, каждый блик света в разрезах маски.       Паучье чутьё молчит.       Оно не считает это угрозой. И это самое безумное во всей ситуации — Шейн лежит под потенциально опасным наёмником, безоружный, с голой задницей и напряжённым членом, всё ещё сжатым в собственной руке, и его тело не пытается защищаться.       Он мог бы скинуть его. Одним движением, одним толчком ногами — дэдпул тяжелый, но не настолько, чтобы Шейн не мог его отшвырнуть. Мышцы напрягаются, готовые к действию, пальцы свободной руки упираются в грудь напротив…       И замирают.       Рваный вздох вырывается из груди. Сквозь маску Шейн смотрит в лицо напротив — с разбитой губой, с каштановыми кудрями, с выступившей испариной на коже.       — Знаешь, — голос пула звучит хрипло, сбивчиво, но в нём всё равно пробивается эта чёртова усмешка. — Я тут подумал. Я, конечно, люблю, когда ты сверху. Вид открывается потрясающий. Задница — точно авианосец, я бы пришвартовался.       Он толкается бёдрами вперёд, и Шейн ощущает через ткань костюма его член — твёрдый, напряжённый, пульсирующий; там, где их разделяют всего два слоя ткани. И ничего больше.       — Но, — продолжает дэдпул, и его ладонь ложится на обнажённое бедро Шейна, пальцы вжимаются в мышцы, оставляя следы, — когда такой вид открывается снизу…       Он проводит рукой выше, к ягодице, сжимает её, приподнимая, заставляя Шейна выгнуться в спине.       — Просто грёбаный шедевр. Я бы повесил это в лувре. Рядом с Моной Лизой. Она бы обзавидовалась.       — Ты… — выдыхает Шейн, и фраза обрывается, когда пул снова толкается — сильнее, точнее; головка члена сквозь ткань упирается точно между влажных и призывно раскрытых ягодиц.       Стон вырывается из груди сам собой — громкий, низкий, с хрипотцой, которую Шейн не узнаёт в собственном голосе. Он откидывает голову назад, ударяясь затылком о бетон, и чувствует, как пальцы цепляются за плечи наёмника — не отталкивая, а удерживая.       — О, — голос дэдпула становится ниже, опаснее, и его губы касаются шеи Шейна, прямо над краем маски, где бешено бьётся жилка. — Вот это я хочу слышать. Не эти твои сдавленные вздохи, а это.       Он толкается снова, и Шейн прикусывает губу, но звук всё равно прорывается — полустон-полувсхлип, который заставляет пула выдохнуть с такой силой, будто ему самому больно сдерживаться.       — Мне надоело, — шепчет наёмник, и его голос вибрирует у самого уха Шейна. — Эти игры. Быстрая дрочка на крыше. Пальцы. Трение. Это.       Он приподнимается на руках, глядя сверху вниз, и в его взгляде за маской чувствуется что-то такое, из-за чего у Шейна сводит все внутренности.       — Я хочу по-настоящему трахнуть тебя. Хочу снять с тебя этот грёбаный костюм. Хочу услышать, какие звуки ты будешь издавать, когда я войду в тебя. Хочу, чтобы ты кончил так сильно…       — Не сейчас, — выдыхает Шейн, не дослушав.       Слова вырываются быстрее сформированной окончательно мысли.       Дэдпул замирает. Его брови ползут вверх, на лице застывает выражение оскорблённого достоинства, которое у него получается настолько комично, что Шейн, несмотря на всё напряжение, готов рассмеяться.       — Что значит «не сейчас»? — голос наёмника взлетает на октаву выше. — Паучок, ты издеваешься? Ты только что дрочил при мне! Светишь своей голой задницей! У меня член уже, блядь, синий от трения об эту дурацкую ткань! Что значит не сейчас⁈       Он закатывает глаза так выразительно, что, кажется, они делают полный оборот.       — Нет, ты серьёзно? Мы что, будем обсуждать это? Потому что я, знаешь ли, готов вести диалог, но у меня есть физиологические потребности, паучок. И они сейчас кричат громче, чем моя мама на выпускном в детском саду, когда я вышел в платье…       Он продолжает говорить, но его бёдра при этом двигаются — медленно, точно, с убийственным знанием того, куда нужно давить, как нужно тереться, чтобы Шейн забыл, о чём вообще идёт речь.       С каждым толчком головка члена дэдпула упирается в тугую дырку, и даже через ткань, даже без проникновения, — это слишком много. Слишком хорошо. Слишком близко к той грани, на которой Шейн балансирует последние полчаса.       — … и потом она сказала, что это просто этап, а я такой: мам, это не этап, это моя жизнь. Но ты же понимаешь, мамы всегда знают лучше, и…       — Заткнись, — хрипит Шейн, но в голосе нет силы. Только сбитое дыхание, только дрожь; только то, как его пальцы впиваются в плечи пула, как бёдра приподнимаются навстречу очередному толчку.       — … и вот сейчас я чувствую себя примерно так же, паучок, потому что ты говоришь «не сейчас», а твоё тело говорит «да, мой господин, трахни меня»…       — Дэдпул.       Шейн сжимает его плечи так сильно, что, наверное, это оставит синяки. И наёмник на секунду замолкает. Смотрит в глаза, скрытые маской, и его болтовня сменяется чем-то другим — тихим, почти серьёзным.       — Тогда скажи мне, — голос его становится ниже, мягче, и это страшнее любых угроз. — Скажи нет. По-настоящему. И я остановлюсь.       Шейн смотрит глаза в глаза, чувствуя, как сердце колотится бешено, как тело дрожит от напряжения, как член пульсирует в такт неровному пульсу.       — Не останавливайся, — выдыхает он. — Но не сейчас. Не так.       Дэдпул хмыкает. И вдруг понимающе улыбается, стискивая бедро Шейна сильнее.       — Будь по-твоему, паучок, — шепчет он, и его ладони скользят под ягодицы Шейна, приподнимая их, меняя угол. — Давай, расскажи мне, чего ты хочешь.       Он толкается — медленно, глубоко, проводя головкой члена по влажной коже, от основания члена до пульсирующей дырки, и Шейн выгибается, ловя ртом воздух.       — Этого, — выдыхает он. — Пока — только этого.       Руки Шейна дрожат, когда скользят вниз по костюму дэдпула — к поясу, к застёжкам, к той самой проклятой ткани, которая всё ещё разделяет их. Пальцы плохо слушаются: мешает собственная смазка, мешает дрожь; мешает то, как пул двигается — невыносимо чувственно, водя головкой члена по его промежности, дразня, испытывая, сводя с ума.       — Помочь? — голос наёмника звучит хрипло, с нотками веселья, которые делают его ещё более сексуальным. — Потому что я, конечно, люблю смотреть, как ты возишься, паучок, но у меня там, знаешь ли, демографический кризис. Кровь отлила от мозга ещё полчаса назад.       — Заткнись, — выдыхает Шейн, и наконец его пальцы находят край ткани. Он дёргает её вниз — нетерпеливо, почти грубо, стягивая костюм наёмника с бёдер, открывая кожу; горячую, блестящую от пота в неоновом свете.       Дэдпул охает — коротко, сдавленно, — когда освободившийся член упруго ударяется о живот, оставляя влажный след. И замирает.       Шейн тоже.       Он смотрит. Не может не смотреть. Даже сквозь пелену возбуждения, даже когда всё тело кричит о разрядке, он задерживает дыхание, чтобы рассмотреть. Чтобы восхититься.       Потому что это — грёбаное произведение искусства.       Идеальной формы, идеальной длины, идеальной толщины. Головка — тёмно-розовая, влажная, пульсирующая в такт сердцебиению, которое Шейн чувствует даже через кожу ладони, когда наконец опускает руку. Вены изгибаются вдоль ствола, как линии на карте сокровищ, и Шейн знает каждую из них, но каждый раз, когда видит снова, — дыхание перехватывает.       Он проводит большим пальцем по головке, собирая каплю смазки, и подносит фаланги к губам — медленно, демонстративно, чувствуя на себе взгляд пула — тяжёлый, как свинец.       — Ох, блядь, — выдыхает наёмник, и в его голосе нет и следа привычной насмешки. Он почти что стонет.       Шейн облизывает пальцы. Вкус — солёный, горьковатый, его — и лишь от этого хочется раздвинуть ноги шире.       — Иди сюда, — шепчет он, хватая дэдпула за плечо, притягивая ближе.       Наёмник подаётся вперёд без сопротивления, и теперь они лежат почти вплотную — грудь к груди, живот к животу, бёдра переплетены. Шейн опускает руку между их телами, обхватывая ладонью сразу два члена — свой и его, прижимая их друг к другу, сжимая, чувствуя, как по стволам стекает предэякулят, как влажно и горячо становится под рукой.       — Чёрт, — выдыхает пул, и его лоб опускается на плечо Шейна. — Что же ты творишь, паучок…       — Что? — голос Шейна дрожит, когда он начинает двигать рукой — сжимая, дразня, заставляя головки тереться друг о друга.       — Это… — Дэдпул стонет, и его дыхание обжигает ключицу. — Это просто… незаконно. Должен быть какой-то пункт. Запрет на использование… господи, блядь.       Он не договаривает — Шейн сжимает пальцы сильнее, проводит подушечкой большого по головкам, собирая смазку и растирая её, делая скольжение ещё более влажным, ещё более тесным.       — У тебя руки, — продолжает дэдпул, и голос его срывается на полустон, когда Шейн изменяет ритм. — Твои руки — оружие массового поражения. Я напишу жалобу в ООН. Запрет на применение. Пытки. Горячими. Ладонями.       — Ты говоришь слишком много, — повторяется Шейн шёпотом, но в его голосе нет раздражения. Он захватывает зубами нижнюю губу, чувствуя, что уже близко, слишком близко.       — Я всегда говорю много, — выдыхает дэдпул, и его бёдра начинают двигаться в такт руке Шейна — толкаясь в сжатые пальцы, потираясь о чужой член, прижатый к его собственному. — Я говорю много, когда мне хорошо. А сейчас мне… ох, твою мать…       Он замирает на секунду, прикусывая плечо Шейна — достаточно сильно, чтобы оставить след, чтобы заставить паучка выгнуться и застонать.       — Сейчас мне так хорошо, что я готов наговорить тебе такое, из-за чего твой паучий моральный компас сломается.       — Попробуй, — выпаливает Шейн, и его рука ускоряется.       Дэдпул поднимает голову, и их лица оказываются в дюйме друг от друга. Глаза смотрят сквозь маску, сквозь ткань, сквозь все барьеры, которые Шейн пытается между ними удерживать.       — Я хочу, — голос пула низкий, хриплый; почти шёпот, — чтобы ты кончил на меня. Сейчас. На мои пальцы. На мой член. Я хочу чувствовать тебя. Горячего. Липкого.       Он толкается бёдрами, и их члены скользят в ладони Шейна — влажные, твёрдые, невыносимо чувствительные.       — Хочу слизать тебя с пальцев после. Чтобы ты смотрел. Чтобы ты видел, как я это делаю. Чтобы ты знал, что я буду делать с тобой в следующий раз.       Шейн стонет — громко, отчаянно, чувствуя, как оргазм накатывает, сжимает низ живота, поднимается по позвоночнику, затмевает рассудок.       — А в следующий раз, — продолжает пул, и его рука ложится поверх руки Шейна, сжимая, направляя и ускоряя ритм, — я буду трахать тебя так долго, что ты будешь умолять меня остановиться. Я буду вылизывать тебя, пока ты не начнёшь скулить от желания кончить. Буду делать это снова и снова, пока ты не поймёшь, что моё имя — единственное, что должно звучать в твоей голове.       — Заткнись, — хрипит Шейн, но голос его срывается, и это больше походит на мольбу не останавливаться.       — А когда ты кончишь, — шепчет пул, и его губы касаются уголка губ Шейна, почти любовно, — я поставлю тебя перед собой на колени, заставлю открыть рот и вздрочну на твоё милое личико и на то, каким жадным и голодным взглядом ты будешь смотреть на меня. Блядь, я могу кончить только от мысли об этом. Ты такой плохой, такой грязный мальчик…       Шейн кончает.       Оргазм накрывает его с головой — он чувствует, как мышцы сокращаются, как член дёргается в собственной руке, как сперма бьёт на пальцы дэдпула, на его живот, на их сжатые ладони. Мир сужается до пульса в висках, до хриплого и отчаянного стона, который он не может сдержать; до того, как пул смотрит на него — жадно, торжествующе, не отрывая взгляда.       — Вот так, — шепчет наёмник, и его голос становится почти ласковым, что контрастирует с тем, как его бёдра продолжают двигаться, скользя в мокрой, горячей ладони Шейна. — Вот так, паучок.       Шейн чувствует, как член дэдпула пульсирует в его руке, как напряжены мышцы пресса наёмника, как его дыхание становится всё более рваным, прерывистым.       — Кончай, — выдыхает Шейн, и его голос звучит хрипло, с нотками мольбы, которых он сам от себя не ожидает. — Я хочу… хочу почувствовать.       — Ох, блядство, — стонет пул, и его голова вновь падает на плечо Шейна. — Ты… если ты будешь так говорить… я…       Он кончает с низким, протяжным стоном, вжимаясь бёдрами в руку Шейна, заливая спермой его живот и пальцы, попадая на ткань костюма.       Несколько секунд они просто дышат — тяжело, рвано, в унисон. Город внизу шумит своей далёкой, незначительной жизнью. Неон мигает, отбрасывая на их сплетённые тела фиолетовые и красные блики.       Дэдпул первым нарушает молчание.       — Знаешь, — к его интонации возвращается привычная насмешка. — Я, конечно, люблю импровизацию, но в следующий раз, паучок, я настаиваю на кровати. Или хотя бы на чём-то, что не натирает спину.       Шейн выдыхает — что-то среднее между смехом и стоном.       — Договорились, — шепчет он, чувствуя, как тело расслабляется впервые за этот долгий, бесконечный вечер.       — И на том, чтобы снять с тебя эту маску, — добавляет пул, и его палец касается края ткани, очерчивая линию скулы.       Шейн ловит его руку. Не сжимая. Просто удерживая.       — Не сегодня, — повторяет он то же самое, что уже озвучил ранее.       Дэдпул хмыкает — и кивает.       — Как скажете, мой капитан, — воркует он, и Шейн лишь закатывает глаза в ответ на это, думая о том, что и сам хотел бы увидеть, кто скрывается под маской болтливого наёмника с удивительно притягательной улыбкой.