Идеальный фальцет

Время летело быстро, каждое утро — кофе у подъезда, каждое утро — его дурацкая улыбка и запах табака, который она уже начала узнавать раньше, чем видела его самого. Репетиции, не до конца понятные ей, смех, его дурацкиие: "Пой, а не молчи, я тебе язык не отрезал еще", "Кого ты стесняешься , че как не родная", споры о том, какую песню разучивать первой. Ровно так же и вчера, когда они оставались вдвоём, и он играл что-то новое, а она сидела на его кровати с блокнотом в руках, делая наброски. Мэнди привыкла к этому ритму. Привыкла к тому, что её дни теперь делятся на «до встречи с Честером и ребятами» и «после». Привыкла к его руке на своей талии, когда он поправлял её дыхание. Привыкла к тому, как он называл её «конфетка» и «принцесска», чередуя дразнилки так, что она переставала понимать, когда он шутит, а когда нет. Привыкла сидеть на его кровати, сложив ноги под собой и набрасывать каждого из группы поочерёдно, пропуская мимо ушей подковырки Леона в стиле: "О, нарисуй Луми в костюме надувного зайчика, чтобы она ни рукой ни ногой не могла пошевелить... или нагнувшись в купальнике э—", — за эти слова он получал моментально от любого кто находился рядом. Она привыкла. И это было приятно. Приятно осознавать, как в один из, одинаково жарких, летних дней ее жизнь переменилась полностью. Как теперь, отговариваясь новой вылазкой на плэнер или еще какие-то лекции по поводу нового учебного года, она убегала в соседние кварталы, сидя до последнего в доме "фриков музыкантов" — так называл дом Честера ее отец, когда они проезжали мимо. Но всё-таки бояться стоило. Потому что дома её ждало то, от чего она так старательно убегала каждое утро. В пятницу вечером она вернулась позже обычного. Репетиция затянулась, Драко принёс новую аранжировку, и они разбирали её часа три, пока Луми не начала клевать носом. Честер, как всегда, вызвался проводить, но Мэнди отказалась — в этот раз слишком поздно, родители и так уже звонили трижды. Она видела пропущенные: два от матери, один от отца. Ни одного сообщения. Только вызовы. Она не стала перезванивать — знала, что услышит в трубке. Она шла по тёмному двору, прокручивая в голове оправдания. «Задержалась на пленэре, солнце садилось рано, не заметила, как стемнело». Звучало правдоподобно. Это работало, всегда. До тех пор, пока она не открыла дверь. В прихожей горел свет. Отец стоял, прислонившись к косяку её комнаты, и в его руке был мольберт. Тот самый, который она якобы брала на пленэр. Мать сидела на кухне, но Мэнди слышала, как она нервно переставляет чашки — этот звук был знаком с детства. Всегда перед бурей. — Где ты была? — голос отца ровный, без эмоций, мол, ничего серьёзного не случилось, но ты проебалась. Это было страшнее крика. Когда он кричал, можно было закрыться. Когда он говорил так — тихо, спокойно, — она знала, что он уже всё решил. Осталось только доказать её вину. — На пленэре, я же говорила, — она старалась, чтобы голос не дрожал. Сняла кеды, поставила их на место, как учили. Нельзя давать повод. Ни одной лишней детали. — Пап, что ты делаешь с моими вещами? — На пленэре, — повторил он, и в голосе прорезалась сталь. Он медленно повернул мольберт в руках, разглядывая его так, будто видел впервые. — С мольбертом, который стоит в твоей комнате? Я сегодня зашёл проветрить, Мэнди. Твой мольберт стоял у окна. Весь день. Ты ходила на пленэр без мольберта? Она открыла рот, но слова застряли. Потому что она забыла. Забыла самый главный алиби, потому что думала о них, о музыке, о том, как вчера Честер коснулся её щеки, поправляя выбившуюся прядь, а потом смеялся с того как она споткнулась сквозь все провода их инструментов. Как его пальцы задержались на её скуле чуть дольше, чем нужно. Как она не отстранилась. — Я… у меня был маленький этюдник, я не брала мольберт, — выкрутилась она. Голос прозвучал неуверенно, и она это знала. Хотелось убить себя за эту оплошность. Ну почему она не спрятала его как обычно? Дура. — Этюдник, — отец бросил взгляд на её сумку. — Покажи. Она вцепилась в лямку. В сумке были кисти, краски, блокнот с набросками. И наброски эти были не пейзажами. Лица. Пальцы на грифе. Честер. Только Честер. Его профиль, его руки, его улыбка. Она рисовала его везде — на полях, на чистых листах, поверх своих старых работ, потому что он заполнил её мысли так, что для другого места не осталось. — Пап, я устала, давай завтра… — ПОКАЖИ. Крик ударил по ушам, и она вздрогнула всем телом. В груди что-то оборвалось, и она физически почувствовала, как её лицо бледнеет. Она ненавидела этот крик. Он всегда предшествовал чему-то худшему. Из кухни вышла мать, вытирая руки о полотенце. В её глазах было то же, что всегда: усталое раздражение, готовность подчиниться мужу и нежелание разбираться в ситуации. Она никогда не вставала на её сторону. Никогда. Даже когда отец был неправ, даже когда он переходил границы. Мать просто стояла в стороне, сжимая полотенце, и молчала. — Мэнди, не выводи отца, — сказала она спокойно. — Просто покажи, что ты там рисуешь. — Вы не понимаете, это личное… — Личное? — отец шагнул к ней, и она инстинктивно отступила на шаг. Потом ещё один. Её спина упёрлась в стену прихожей, и она поняла, что ей некуда деться. — Тебе шестнадцать, Мэнди. Ты живёшь в моём доме, ешь мой хлеб, и у тебя от меня секреты? Что-то "личное"? Она замерла. Эти слова она слышала сотни раз. Тысячу. «Мой дом», «мои правила», «ты никто без нас». Они въелись в кожу, въелись в память, заставляли сжиматься каждый раз, когда отец повышал голос. Она знала их наизусть. Знала, что он скажет дальше: про то, какая она неблагодарная, про то, сколько они вложили в её обучение, про то, что она всё равно ничего не добьётся, лишь балду гоняет. — Дай сюда, — он вырвал сумку из её рук, и она услышала, как звякнули кисти. Ремешок лопнул с противным треском, и содержимое рассыпалось по полу. Краски. Кисти. Пастель. Блокнот. Он раскрылся сам, когда упал, и на первой странице был Честер. Его профиль, малиновые волосы, размазанные стрелки под глазами. Она рисовала его позавчера вечером, когда вернулась домой и не могла уснуть, перебирая в голове их разговоры, тренировки и их колкости, граничащие с чем-то большим. Получилось хорошо, очень, наверное, это одна из любимых работ ее Честера... "Ее"? Тишина стала тяжёлой, вязкой. Она слышала, как тикает часы на кухне, как мать задерживает дыхание, как отец медленно наклоняется, поднимая блокнот. — Это кто? — голос ледяной. Он листает страницы, и на каждой — Честер. Честер с гитарой. Честер смеющийся. Честер, который смотрит куда-то в сторону, а она, поймавшая этот взгляд, перенесла на бумагу. — Это кто, я спрашиваю? — Никто, — она бросилась собирать вещи, вставая на колени, собирая рассыпавшиеся кисти, стараясь не смотреть ему в лицо и успокоить дрожащие руки резкими движениями сбора рассыпавшихся материалов. — Просто человек из автобуса, я рисую с натуры, это для учёбы, для композиции…,— пыталась оправдаться она. И плевать на то, насколько глупо и неправдоподобно это звучало. — Человек из автобуса, — мать подняла один из листов, который отлетел к её ногам. На нём была рука Честера с гитарой — пальцы на струнах, венки, которые в ее памяти отпечатались как что-то привлекательное, которые она вырисовывала по памяти, боясь ошибиться. — Мэнди, ты врёшь нам. — Я не вру! — Ты ходишь не на пленэры, — отец наклонился, заглядывая ей в лицо. Она всё ещё стояла на коленях, и он нависал над ней, и это было унизительно — быть на полу, собирать осколки своей лжи, пока он смотрит сверху вниз, упиваясь ее ложью и своей правотой. — Ты встречаешься с каким-то крашенным ублюдком с малиновыми волосами, который рисует стрелки на лице, да? У него даже губа проколота. Он просто больной пидор, калечащий себя. Думаешь, я не знаю, кем являются те, которые выглядят как он? Шлюхи, наркоманы, бездельники. Ты поэтому домой приходишь, когда захочешь? Поэтому учёба катится к чертям? — Не смей так о нём, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. Отец выпрямился. Его лицо стало каменным, глаза сузились, и она увидела в них то, что видела много раз — гнев, который искал выход. — Что ты сказала? — Я сказала, — она встала, сжимая в руках кисти и блокнот, и её голос дрожал, но и она не могла молчать. — Не смей так о нём говорить. Ты его не знаешь. Ты ничего обо мне не знаешь. Ты никогда не спрашивал, что я люблю, что я хочу, о чём мечтаю. Ты просто запрещаешь. Всю жизнь ты только запрещаешь! Пощёчина прилетела быстрее, чем она успела среагировать. Голова дёрнулась в сторону, щека загорелась, в ушах зашумело. Она не упала только потому, что вцепилась в стену. Мать ахнула — коротко, испуганно, но не двинулась с места. Никогда не двигалась. — Не смей со мной так разговаривать, — отец дышал тяжело, его кулаки были сжаты, и она видела, как побелели костяшки. — Завтра же ты сдаёшь эту свою мазню и идёшь подавать документы в нормальное заведение. Никаких художников, никаких музыкантов. Ты будешь учиться на бухгалтера, как я сказал. Или уборщицей. Или кем угодно, лишь бы не позорила нашу фамилию. — Нет, — она подняла голову, и слёзы, которые она сдерживала, наконец потекли. Они жгли щёку, которая горела от пощёчины, но она не вытирала их. Пусть видит. Пусть все видят. — Нет. Я не буду. Я хочу рисовать. Я хочу петь. Я хочу… — Ты хочешь? — его голос сорвался на крик, и она увидела, как на его шее вздулись вены. — ТЫ ХОЧЕШЬ? А кто будет платить за твои прихоти, когда твои картинки никто не купит? Думаешь я буду платить пока ты бегаешь и жопой вертишь перед этим фриком крашенным? Сама уже скатываешься в эту яму, ты должна радоваться что лысой не осталась после того как волосы в салатовый покрасила, хоть я и запретил, а ты решила такого же фрика больного себе найти? Кто будет кормить тебя, когда твой музыкальный дружок бросит тебя ради следующей дуры? Думаешь, он с тобой из-за твоего таланта? Да ты никто, Мэнди. Ты ничего не стоишь без нас. Ни-че-го. Он оценивает тебя только как одноразовую шлюху. — с последними словами мать снова охнула, прижимая тряпку к груди, без возможности нормально выдохнуть. Слова ударили больнее пощёчины. Она смотрела на него, и в голове пульсировала одна мысль: он прав. Он всегда был прав в её голове, сколько она себя помнила. Каждый раз, когда она начинала верить в себя, его голос звучал громче. «Ты ни на что не способна», «из тебя ничего не выйдет», «ты только позоришь семью». И она верила. Она всегда верила. Но сейчас, сквозь боль и слёзы, она пыталась вспоминать и хорошее. «Ты хорошо поёшь». «Симпотно выглядишь, споешь сегодня как всегда ахуенно, принцесса?». Честер? Тот который бесил ее, с которым она боялась остаться наедине? Только эта персона казалась ей самым нужным человеком в этот момент, она была уверена в нем на все сто. — Прекрати! — закричала она, и голос лопнул, сорвался на хрип. — Прекрати, ты меня слышишь? Я не твоя вещь! Я не обязана жить так, как ты хочешь! — Пошла в свою комнату, — он указал рукой на дверь, и его пальцы дрожали от ярости. — И не выходи, пока я не разрешу. Я сказал. Она стояла, глядя на него, и впервые за долгое время ей захотелось не спорить, не доказывать, а просто исчезнуть. Сбежать. Туда, где её не будут трогать. Туда, где её голос что-то значит. Туда, где есть он. — Ты слышала меня? — он шагнул к ней, и она отшатнулась, прижимая к груди блокнот и кисти. — Я слышала, — сказала она тихо, и в её голосе не было ничего. Пустота. — Я всё слышала. Она развернулась и пошла в свою комнату. Не побежала — пошла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в горящей щеке, в сжатом горле, в груди, которая разрывалась от боли. Дверь захлопнулась за ней, и она прислонилась к ней лбом, чувствуя холод дерева. Из коридора доносились голоса. Отец что-то говорил матери, та отвечала тихо, примирительно. Мэнди слышала только обрывки: «…избаловала», «…всё ей позволять», «…я же говорил». Потом шаги на кухню, звон посуды, хлопок дверцы холодильника. Она сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Слёзы текли сами собой, и она не пыталась их остановить. Щека горела, и она чувствовала, как она опухает — там, где его ладонь ударила по её лицу. В ушах всё ещё звенело, но хуже всего было другое — чувство, что она никто. Что он прав. Что все её мечты — это просто глупость, которую она должна выбросить из головы, как старые рисунки, которые никогда никому не нужны. Телефон завибрировал. Она посмотрела на экран сквозь пелену слёз. — Ты как? Дошла нормально? Родители не убили?, — привычные заботливые сообщения поступали от ее любимого "клоуна", хотя куда уж, сейчас клоуном себя чувствовала она. Она смотрела на сообщение, и слёзы текли сильнее. Он волнуется. Он единственный, кто волнуется, жива она или нет. Она не ответила. Не могла. Слова застревали в горле, превращаясь в ком, который душил. Через минуту — снова. — Мэдди?, — снова новое прозвище, которое ей так же нравилось, но использовалось в более серьёзных ситуациях, —Ответь, пожалуйста. Я переживаю. Если что-то случилось, я прибегу. Она сжала телефон, и её пальцы дрожали. Что он может сделать? Прийти? Станет только хуже. Отец убьёт её. Или его. Но тело не слушалось. Пальцы сами набрали: — Всё плохо. Я не могу сейчас говорить. — ее ногти стучали по экрану, пока та старалась сдерживать всхлипы. Ответ пришёл через секунду. — Я бегу. Буду у твоего дома через 10 минут. Выходи, если сможешь. Если нет — я всё равно буду ждать. Она замерла, вчитываясь в строчки, что больно топили ее сердце. Выходить? Сейчас? Когда отец в зале, а мать на кухне? Это безумие. Она никогда не делала ничего подобного. Она всегда была послушной, всегда выполняла правила, всегда молчала, когда нужно было молчать. Но сейчас внутри что-то щёлкнуло. Стало плевать на страх показаться слабой перед ним, страх проявить эмоции, чувства, единственный страх что грузил ее душу так это ее гнусный отец. Она поднялась на ноги и подошла к окну. Комната на первом этаже, окно выходит во двор, заросший кустами. Она выбиралась через него пару раз, когда хотела просто посидеть на лавочке ночью, подальше от домашнего ада. Она натянула шорты, футболку, сунула в карман телефон, блокнот и пачку сигарет, на которые теперь подсадил гад Честер и которые хранила на всякий случай под матрасом. Посмотрела на себя в зеркало. Растрёпанные салатовые волосы, опухшая щека, красные глаза. Она выглядела так же, как чувствовала себя — разбитой. Но внутри, где-то глубоко, теплилось что-то, что заставляло её сбегать к нему. Окно открылось бесшумно. Она перекинула ногу через подоконник, потом вторую, чувствуя, как холодный летний воздух обжигает кожу. Спрыгнула в кусты, царапая руки о ветки, и, пригнувшись, пробежала к углу дома. Сердце колотилось так, что казалось, его слышит весь двор. Каждый шорох казался шагами отца. Она вышла к торцу дома, где обычно стояла машина соседа. Там было темно и пусто. Она прислонилась к стене, пытаясь отдышаться, и через минуту увидела его — фигуру в чёрной футболке, бегущую к ней. — Мэдди, — он подлетел, схватил её за плечи, заглядывая в лицо. Его глаза расширились, заполняясь болью когда он увидел её щеку. — Что с тобой, принцесса? Кто это сделал? Твой отец?, — обеспокоенно тараторил он, поглаживая пальцами. Обеспокоенный Честер? Она никогда не видела его таким, но это так согревало душу. Она хотела сказать, что всё в порядке, что она просто упала, что это не важно. Но слова не шли. Вместо этого она просто упала в него, уткнувшись лицом в его плечо, и слёзы хлынули с новой силой. Она рыдала в его футболку, впиваясь пальцами в ткань, и не могла остановиться. Всё, что она сдерживала годами, вырывалось наружу — унижение, страх, боль, желание быть кем-то, а не пустым местом. Честер не задавал вопросов. Он просто обнял её, прижимая так крепко, что она чувствовала, как бьётся его сердце. Его руки гладили её спину, пальцы запутались в её волосах, и он что-то шептал — тихо, неразборчиво, но от этого становилось легче. Она чувствовала его запах — табак, дешёвый гель для душа и что-то своё, что она уже научилась узнавать. — Пойдём, — сказал он, когда она немного успокоилась. Его голос был хриплым, и она чувствовала, как он сдерживает гнев. — Пойдём ко мне. Никто тебя там не тронет. Она кивнула, не в силах говорить, и он взял её за руку. Его пальцы переплелись с её, и она сжала их так сильно, будто боялась, что он исчезнет. Отдаленный район, где они жили был тих, сверчки пели, пока Мэнди глядела то на луну, то на него, выпуская дым в небо, плетясь по улочкам. — Мэдди, всё-таки куришь? — Чес, только не говори что будешь осуждать. — Ни в коем случае.                          ♪♫*•♪｡･:*:･ﾟ’☆ Дальше до его дома они шли молча. Город спал, фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт, редкие машины проезжали мимо, но Мэнди ничего не видела. Она смотрела под ноги и чувствовала только его ладонь — тёплую, уверенную. Всю дорогу она прокручивала в голове слова отца. «Никто не будет кормить твои прихоти», «ты никто без нас», «ублюдок с малиновыми волосами». Каждое слово въедалось в память, делало больно снова и снова. Но рядом с Честером боль притуплялась. Она чувствовала, как его пальцы гладят её костяшки, как он иногда сжимает её руку чуть крепче, будто говорит: я здесь. Когда они зашли в дом, Честер закрыл дверь и прислонился к ней спиной, глядя на неё. В коридоре было темно, только свет из комнаты падал на его лицо, и она видела, как напряжены его скулы, как сжаты губы. — Мэнди, — тихо сказал он. — Что случилось? Она стояла посреди комнаты, сжимая в руках блокнот, и не знала, с чего начать. Как объяснить то, что она сама не могла понять до конца? Как рассказать о том, что её дом — это не место, где её ждут, а место, откуда хочется сбежать? — Он узнал, — сказала она наконец. — Отец. Про то, что я не на пленэрах. Нашёл мои рисунки. Увидел тебя. Честер молчал, и она не смотрела на него, боясь увидеть в его глазах то же, что и в отцовских — презрение, усталость, раздражение. Она рассматривала узор на линолеуме, трещину в стене, свои кеды — что угодно, только не его. — Он ударил меня, — добавила она тихо, касаясь щеки, которая всё ещё горела. Под пальцами чувствовалась припухлость. — И сказал, что я должна бросить рисовать. Пойти на бухгалтера. Что я никто без них. Тишина. А потом она услышала его шаг, и через секунду его руки обхватили её лицо, пальцы осторожно коснулись её щеки. Она вздрогнула от боли, но не отстранилась. Он был так близко, что блондинка чувствовала его дыхание на своих губах. — Он ударил тебя? — голос Честера был низким, хриплым, и в нём не было привычной насмешки. Только что-то опасное, тёмное. Она никогда не слышала его таким. — Всё нормально, — она попыталась отстраниться, но он не отпустил. — Это не нормально, — он наклонился, и его губы коснулись её щеки — туда, где был след от пощёчины. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, но от него по телу разлилось тепло, которое гасило боль. — Это никогда не нормально. Ты слышишь? Никто не имеет права тебя бить. Никто. — Честер… — Ты никто без них? — он отстранился, заглядывая ей в глаза, и в его взгляде горело что-то, что заставило её сердце биться чаще. — Ты слышала, как ты поёшь? Ты видела свои рисунки? Ты — художница. Ты — певица. Ты — самая талантливая, самая красивая, самая упрямая девочка, которую я встречал. И ты не никто. Ты — всё. Мое все. Слова поражали ее, вызывая исказиться губами в неуверенной улыбке. Она смотрела на него, и слёзы снова текли по щекам, но теперь это были другие слёзы. Не от боли. От того, что он верит в неё. От того, что он единственный, кто когда-либо говорил ей такие слова. — Ты так не считаешь, — прошептала она. — Ты просто хочешь меня утешить. — Я так считаю, — он провёл большими пальцами по её щекам, стирая слёзы. Его кожа была бледной, почти белой в свете лампы, и она видела, как на скулах играют желваки — он сдерживал себя. — Я так считаю с того дня, как ты впервые оказалась в моем доме. И ты это знаешь. Просто боишься в это поверить. — Я боюсь, — выдохнула она, и это была правда. — Я боюсь всего. Что он прав. Что я ничего не стою. Что однажды ты тоже это поймёшь и… Парень не дал ей закончить. Его губы накрыли её рот, и слова застряли в горле. Первый поцелуй... Не при таких обстоятельствах она его себе представляла, но так, наверное, даже лучше. Не дразнящий, не игривый. Глубокий. Серьёзный. Таким, в котором было всё — его злость на её отца, его нежность к ней, его желание защитить её от всего мира. Мэнди ответила, вцепившись пальцами в его футболку, притягивая ближе. Он подхватил её, прижимая к стене, и она обвила ногами его талию, чувствуя, как его руки скользят под её футболку, касаясь горячей кожи. Её пальцы запутались в его малиновых волосах, и они были мягкими, шелковистыми, такими непохожими на то, как грубо они выглядели. — Мэнди, — прошептал он, отрываясь от её губ, и его дыхание было сбивчивым, тяжёлым. — Мы можем не торопиться. Если ты не хочешь… — Хочу, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Я хочу. Хочу забыть. Хочу чувствовать что-то другое. Хочу тебя. Он замер, всматриваясь в её лицо, и она видела, как в его глазах борются желание и сомнение. Его руки, всё ещё под её футболкой, замерли на рёбрах, пальцы ощупывали каждую косточку — она знала, что она худая, слишком худая, что он чувствует это. — Ты уверена? — спросил он, и его голос дрогнул. — Не потому, что тебе больно и ты жаждешь утешения. А потому, что ты действительно этого хочешь. — Я хочу тебя, Честер, — она провела пальцами по его губам, по пирсе, чувствуя, как дрожит её рука. — Я хотела тебя с того дня как ты впервые выступил передо мной со словами о "тренировке", когда подкрадывался сзади и шептал. Он выдохнул, уткнувшись лбом в её плечо, и она почувствовала, как его пальцы сжимают ткань её футболки. Его тело было напряжено, и она чувствовала его мышцы под своей рукой — сильные, но не перекачанные, просто в меру подкачанные, как у парня, который много двигается, носит тяжёлые чехлы и оборудование. — Ты меня убьёшь, — прошептал он, и в его голосе была улыбка. — Ты это знаешь? — Взаимно, ты уже это начал делать со мной, Чес, с первой нашей встречи, — она потянула его за волосы, заставляя поднять голову, и поцеловала снова. Он нёс её к кровати, не отрываясь от её губ, и она чувствовала каждое его движение, каждый шаг, каждый вздох. Когда он опустил её на матрас, она потянулась к краю его футболки, стягивая вверх. Он помог, и ткань полетела на пол, и она наконец увидела его всего. Его кожа была бледной, почти прозрачной в тусклом свете, идущем из окна. Грудь была широкая, с рельефом мышц, но без той утрированной мускулатуры, которую показывают в фильмах. Ключицы выступали резко, живот был плоским, с едва заметными кубиками, которые проступали, когда он напрягался. Только чистая, бледная кожа, на которой она видела, как бьётся пульс на шее. — Смотришь, да, — он наклонился, и его губы коснулись её шеи, спускаясь к ключице. — Ты красивый, — выдохнула она, и он замер, поднимая голову. — Что? — Ты красивый, — повторила она, и её пальцы прошлись по его груди, по ключицам, по животу, чувствуя тепло его кожи. — Очень. Он смотрел на неё долго, так долго, что она уже начала сомневаться, но потом его лицо осветила улыбка — мягкая, нежная, не такая, как обычно. — Раздень меня, — прошептал он. — Если хочешь. Она потянулась к его джинсам, расстёгивая пуговицу, и он помог стянуть их, отбрасывая в сторону. Теперь он был в белье, и она чувствовала его взгляд на своём теле, все еще одетая, лишь жалкие шортики, что были стянуты в ту же секунду и задравшаяся футболка. Её кожа была смуглой, мягкой, нежной и гладкой. На фоне его бледности она казалась ещё темнее, и это создавало странный, волнующий контраст. Она была худой — слишком худой, как ей всегда казалось. Рёбра проступали, когда она глубоко дышала, руки были тонкими, запястья такими узкими, что его пальцы смыкались вокруг них с запасом. Но он смотрел на неё так, будто она была самым прекрасным, что он видел в жизни. — Ты даже не представляешь, — сказал он, проводя пальцами по её животу, по рёбрам, по ключицам, — Какая ты красивая. — Покажи, — прошептала она. — Покажи, насколько ты уверен в своих словах. Он наклонился, целуя её — медленно, глубоко, и его руки скользили по её телу, расстёгивая бюстгальтер. Каждое прикосновение было осторожным, изучающим, будто он боялся сделать больно, будто она была чем-то хрупким. Когда её бюстгальтер упал на пол, он замер, глядя на неё. Она лежала перед ним в одних трусах, и её смуглая кожа казалась золотистой в полумраке. Его пальцы скользнули по её плечам, по рукам, переплетаясь с её пальцами, и он прижал её ладони к матрасу по бокам от её головы. — Ты дрожишь, — прошептал он. — От холода, — соврала она. — Врёшь, — он улыбнулся, и его губы коснулись её шеи, спускаясь ниже. Его язык скользнул по её ключице, потом ниже, и она выгнулась, запуская пальцы в его волосы. Малиновые пряди скользили между её пальцами, мягкие, как шёлк. Она видела, как её салатовые волосы, рассыпавшиеся по подушке, переплетаются с его, создавая странный, яркий узор — будто что-то, что не должно сочетаться, но смотрится идеально. — Честер, — выдохнула она, когда его губы нашли её грудь, и он втянул сосок, играя языком, а его рука скользнула по животу, задерживаясь на резинке трусов. — М? — он поднял голову, и в его глазах горело желание, но он всё ещё сдерживался. — Пожалуйста, — она не знала, о чём просит. Больше. Быстрее. Его. — Я здесь, — он стянул с неё трусы, отбрасывая в сторону, и его пальцы скользнули между её ног. Меж девственных бёдер и складок. Она закусила губу, когда он нашёл нужное место, и её тело выгнулось навстречу с характерным стоном. Он двигался медленно, наблюдая за её лицом, и она чувствовала, как нарастает напряжение, как внутри всё сжимается и требует большего. Она вцепилась в его плечи, оставляя следы ногтями на бледной коже, и он зашипел, но не остановился. — Смотри на меня, — прошептал он, и она открыла глаза, не понимая, когда успела их закрыть. — Я хочу видеть тебя. Она смотрела, как его пальцы двигаются, как его губы приоткрыты, как в глазах отражается её собственное желание. И когда напряжение достигало пика, она выгибалась, вздрагивая, вцепившись в его плечи, и срываясь на стон, который она не пыталась сдержать. Он держал её, пока она приходила в себя, целуя в лоб, в щёки, в уголки губ. Его пальцы гладили её спину, и она чувствовала, как бьётся его сердце. — Ты как? — спросил он, и его голос был низким, хриплым. — Я хочу больше, — выдохнула она, и он замер. — Мэнди… — Я хочу тебя всего, — она потянулась к нему, и её пальцы скользнули под резинку его боксеров. — Пожалуйста. Он выдохнул, уткнувшись лбом в её плечо, и она почувствовала, как дрожат его руки. — Ты уверена? Вместо ответа она стянула с него бельё, и он помог, отбрасывая ткань в сторону. Теперь они были обнажены, и она чувствовала его кожу на своей, его дыхание на своей шее. Он потянулся к тумбочке, доставая что-то, и она услышала звук шуршания упаковки. Вернулся к ней, целуя, и она обвила его ногами, притягивая ближе. — Смотри на меня, — повторил он, и она послушалась. — Откуда у тебя они? У тебя кто-то был недавно?, — шепнула она, старательно игнорируя его действия с резинкой. Он лишь слегка улыбнулся, ныряя носом в ее шею. — Для тебя готовился, пачка полная, если хочешь — проверишь, — пробормотал он, заставляя ее смущённо откинуть эту мысль и обдумать в другой раз. Он вошёл в неё медленно, и она вцепилась в его плечи, чувствуя, как тело странно растягивается, принимая его. Было больно — остро, непривычно, но она закусила губу, не желая, чтобы он останавливался. Её пальцы впились в его спину, и она чувствовала, как напряжены его мышцы под её руками, как он сдерживался. Так глубоко, так ново для нее. Казалось она делает что-то, что должно быть отложено ещё на несколько лет, хотя, возможно оно так и было, но она явно не жалеет. — Мэнди, — прошептал он, замирая. — Больно? — Немного, — выдохнула она. Хотелось безоговорочно остаться в его руках, выгибаться и позволять лепить ему из себя все на свете — Не останавливайся. Он двинулся, медленно, осторожно, и боль начала уходить, сменяясь чем-то другим — теплом, наполнением, ощущением того, что он внутри неё, что они единое целое. Мэнди доверяла ему, полностью, безоговорочно, всю себя. Она смотрела на его лицо — сосредоточенное, с приоткрытыми губами, взгляд внимательно скользил по ее лицу, выискивая признаки дискомфорта, мельком оглядывая остальное тело, с размазавшейся тушью под глазами — и чувствовала, как его руки скользят по её бёдрам, приподнимая, чтобы войти глубже, провоцируя на более громкие стоны. — Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос дрожал. — Такая тёплая. Такая приятная и нежная. Она обхватила его лицо руками, целуя, вперемешку задыхаясь со стонами, и он задвигался быстрее, глубже, и каждый рваный толчок отдавался в ней волной удовольствия. Она чувствовала, как напряжение снова нарастает, как его дыхание становится тяжелее, как сгущался воздух, как влажные шлепки становились отчаяннее, как его пальцы впиваются в её бёдра, наверняка оставляя синяки. Она запустила пальцы в его волосы, и они переплелись с её — малиновые и салатовые, яркие, нелепые, такие разные, но сейчас они лежали на подушке одним полотном, выглядели так словно созданы для друг друга. — Честер, — выдохнула она, срываясь на стон, и это имя стало единственным словом, которое она знала. — Я здесь, — он наклонился, целуя её шею, её плечи, её губы. — Я с тобой. Всегда. Она кончила с криком, выгибаясь, сжимая его внутри, обнимая ногами его талию, содрогаясь и царапая все, что попадалось под руку — простыни, его шею, спину. Он последовал за ней, замирая, прижимаясь и вжимаясь в нее так сильно, будто хотел стать частью её. Его лицо было спрятано в её волосах, и она чувствовала, как он тяжело дышит, хрипло стонет, как его сердце колотится в унисон с её. Они лежали, переплетённые, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы гладят её спину. Она провела рукой по его плечу, по спине, чувствуя, как мышцы расслабляются под её прикосновениями. Его кожа была гладкой, прохладной после всего, и она прижималась к ней, согреваясь. — Ты как? — спросил он тихо. — Хорошо, — прошептала она, и это была правда. — С тобой хорошо. Он притянул её ближе, накрывая одеялом, и она уткнулась носом в его шею, вдыхая запах остатков табака, пота и секса. Её пальцы лениво рисовали круги на его груди, и он вздрагивал, когда её ногти проходились по чувствительным местам. — Оставайся, — сказал он. — Не уходи сегодня. — Я не уйду, — она провела пальцами по его губе, задела пирсу, и он поймал её палец губами, целуя. — Родители всё равно не заметят. Они рано уезжают на работу. Он ничего не сказал, только поцеловал её в лоб, и они лежали в тишине, слушая, как за окном шумит ночной город. Она чувствовала, как его рука обнимает её за талию, прижимая к себе, как его пальцы перебирают её волосы, распутывая узлы. — Мэнди, — сказал он вдруг. — М? — Я никому не позволю тебя обижать. Никогда, — его голос был тихим, но твёрдым. — Ты поняла? Она подняла голову, глядя на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них горел огонь — тот самый, который она видела, когда он играл на гитаре, когда был серьёзным, когда говорил о музыке. — Поняла, — прошептала она и поцеловала его.                             ♪♫*•♪｡･:*:･ﾟ’☆ Утром её разбудил свет, пробивающийся сквозь шторы. Она открыла глаза и увидела Честера — он лежал рядом, опершись на локоть, и смотрел на неё. Его малиновые волосы были растрёпаны, остатки туши после стрелок теперь еле заметно украшали его лицо, пирса блестела, и он выглядел так, будто только что проснулся — или не спал всю ночь. — Долго ты так смотришь? — спросила она хриплым голосом. — Часа два, — он усмехнулся, явно приврал на часика полтора, и его пальцы прошлись по её щеке. — Ты красивая, когда спишь. И когда не спишь. И вообще. Она закатила глаза, но улыбнулась. Её тело было слегка ноющим, и она чувствовала, что на шее и бёдрах остались следы — яркие, красные, которые нельзя будет спрятать под футболкой. Но ей было всё равно. — Ты невыносим. — А ты моя, — он наклонился, целуя её, и она потянулась к нему, чувствуя, как тело отзывается на его прикосновения. Но он отстранился, улыбаясь. — Кофе сначала, — сказал он. — Потом всё остальное. Она фыркнула, но не стала спорить. Когда она вернулась домой, в квартире было пусто. Родители уехали на работу, и никто не заметил её ночного побега. Она прошла в свою комнату, закрыла окно, скинула одежду и забралась под душ, смывая с себя вчерашний день. Стоя под струями воды, она смотрела на своё отражение в запотевшем зеркале. На шее остались следы — красные, яркие, которые нельзя было спрятать под футболкой. На бёдрах — синяки от его пальцев. На губах — припухлость от поцелуев. Она коснулась своей шеи, вспоминая его губы, его руки, его слова. Смотрела на свою смуглую кожу, на тонкие ключицы, на худые руки, которые всё ещё дрожали. И думала о нём — о его бледной коже, о его сильных руках, что сжимали ее кожу, о его растрёпанных мягких волосах, которые переплетались с её салатовыми на подушке. — Честер, — тяжело вздохнула она, глядя на воду, стекающую по ней. Она не знала, что будет дальше. Не знала, что скажет отцу, когда он вернётся. Не знала, как будет совмещать учёбу, репетиции и эту новую, неизведанную часть жизни. Но что она знала наверняка, так это то что не будет прощаться с этой жизнью. Она не упустит шанс.