Цена победы

      Спустя неделю в тренировочном центре процесс подготовки к играм шел своим чередом, но для Рокэ что-то серьезно переменилось. Пустота на соседней дорожке и в спарринге стала почти осязаемой. Окделл больше не появлялся. Нигде. Проклятый упрямый мальчишка будто исчез. И Рокэ чувствовал что-то отдаленно похожее на беспокойство.        Мужчина ловил себя на том, что на тренировках его мысли витают где угодно, только не на наконечнике клинка. Он расправлялся с соперниками почти механически, играючи. Ни один не заставил испытать его хоть толики того интереса и жажды соперничества, что зародил в душе девятнадцатилетний северянин. И поплатился за это. Но больше всего его пугало то, что он знал, на что способен человек, у которого отняли единственную опору в жизни. А у Окделла, кроме фехтования и призрачной чести семьи, кажется, не было ничего. И он решил действовать.        — Где Окделл, Август? — небрежно бросил он во время одной из тренировок, не отрываясь от механической отработки приемов.        — Там, где ему и место — на больничном, — равнодушно отозвался Штанцлер. — Впрочем, можно считать, что его карьера завершена. Колено — это приговор для его стиля.       Рокэ наконец одарил его оценивающим взглядом и сделал шаг вперед, сокращая дистанцию так, как делают перед решающим уколом.       — И вы так легко вычеркнули его? Мальчишку, которого тренировали с десяти лет? Который смотрел на вас, как на Создателя? Вы даже не навестили его.       Штанцлер поднял глаза. В них не было ни капли сочувствия, только холод и сталь.       — В большом спорте нет места сантиментам, Рокэ. Вы знаете это лучше меня. Ему не нужна моя жалость. А мне нужен был чемпион. И я надеялся, что Ричард станет им. — Мужчина замолчал на мгновение, будто обдумывая, стоит ли ему продолжать. — Я пригласил вас в сборную только с одной целью: чтобы он увидел перед собой недосягаемую вершину и прыгнул выше головы, пытаясь ее покорить. Вы и были его допингом, Рокэ. Но он оказался слишком хрупким. Всего лишь тенью своего отца.       Алва замер, пораженный цинизмом этих слов. Казалось, его мало что может удивить в мире большого спорта, но подобное было слишком даже для него.       — То есть вы просто использовали нас обоих? Чтобы раззадорить мальчишку, а когда он сломался — выкинуть его, как сломанную рапиру?       — Я делал ставку на результат, — Штанцлер пожал плечами. — Но у меня всегда есть запасной вариант. Вы поедете и возьмете это золото, Алва. Для вас это последний шанс, для меня — венец карьеры. Мальчик еще слишком молод, он не выдержал нагрузки. У него все еще впереди. Возможно, в другом виде спорта. А пока забудем о нем и сосредоточимся на подготовке.        Рокэ почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он всегда знал, что Август — интриган, который плетет свою паутину, не останавливаясь ни перед чем, но такая ледяная жестокость к человеку, который считал его почти отцом, не укладывалась в голове. В этот момент Алва понял: он сам был таким же винтиком в этой машине, и его "победа" над Ричардом была лишь частью грязного плана.       — Вы омерзительны, — тихо сказал Рокэ, бросая маску на пол. — Вы не тренер. Вы — мясник.       Бросив оружие к ногам Штанцлера, он не стал дожидаться ответа. Не снимая фехтовальных брюк, он накинул куртку, схватил ключи от машины и вылетел из зала.       Дорога до общежития заняла десять минут, которые показались вечностью. Рокэ чуть ли не взлетел на нужный этаж, игнорируя протесты охраны. Перед дверью в комнату Ричарда, которую он узнал из справочника в тренировочном центре, мужчина на секунду замешкался, а затем громко постучал.       — Окделл! Открывай, или я вышибу эту дверь к кошкам! — прорычал мужчина, не дождавшись ответа.        За дверью было подозрительно тихо. Сердце Рокэ пропустило удар. А что если... Мужчина уже приготовился ударить плечом, когда замок щелкнул.       Дверь приоткрылась. В щели показалось лицо Ричарда — серое, осунувшееся, с темными провалами вместо глаз. Он выглядел так, будто не спал и не ел всю эту неделю.       — Уходите, — хрипло произнес юноша. — Вы уже все выиграли. Здесь вам делать нечего.       — Я никуда не уйду, пока мы не поговорим, — Рокэ поставил ногу в дверной проем. — Твой неприкосновенный Штанцлер чуть не похоронил тебя заживо. И ты собираешься позволить ему это?       Ричард дернулся, услышав имя тренера, и в его глазах на мгновение вспыхнула уже знакомая ничем не прикрытая боль. Рокэ не стал ждать приглашения. Он, приложив силу, дернул дверь, отталкивая мальчишку, и вошел внутрь. Он пришел сюда, чтобы все исправить, даже если для этого придется вскрыть самые глубокие раны — и свои, и Ричарда.       Комната юноши встретила Рокэ тяжелым, спертым воздухом и полумраком — шторы были задернуты наглухо. Повсюду валялись пустые блистеры от обезболивающих и спортивная форма, скомканная и брошенная в угол.       — Штанцлеру никогда не было дело до тебя, Ричард. Ты был его проектом, и долгое время весьма успешным.  — Рокэ заговорил сразу, без предисловий, прислонившись спиной к закрытой двери и глядя на стушевавшегося мальчишку. Его голос звучал глухо в тесном пространстве. — Ты был для него просто инструментом. Но как только инструмент сломался, он выкинул его на свалку, тут же найдя замену.        Ричард медленно поднял взгляд. В его бездонных серых глазах не было ярости, только бесконечная, пугающая пустота.       — Зачем вы мне это говорите? — прошептал он. — Зачем вы пришли? Чтобы позлорадствовать? Чтобы я еще раз понял, какой я неудачник? Что я даже как «инструмент» сломался слишком быстро?       — Нет, — Рокэ сделал шаг вперед, понимая, что юноша на грани, но не смея прикоснуться. — Я говорю это, потому что этот старый паук уже списал тебя в утиль. Он считает тебя калекой, Ричард. И он уверен, что ты сгниешь здесь в своей боли, пока я буду отрабатывать его золотую медаль.       Ричард дернулся, как от пощечины, и его рука непроизвольно потянулась к больному колену. Лицо его исказилось от внезапного приступа боли: и физической, и той, что была закопана гораздо глубже.        — Больно? — в голосе мужчины послышалось сожаление. В ответ на его вопрос Ричард лишь закусил губу и посмотрел на него исподлобья. — Это моя вина, — Рокэ подошел почти вплотную, глядя на юношу сверху вниз. Впервые в его глазах не было того обжигающего льда. — Я не должен был так давить на том поединке. Мой опыт должен был подсказать мне, что ты идешь на пределе…       — Мне не нужна ваша гребаная жалость. И ваши извинения. Засуньте их себе…        — Слушай меня внимательно, — Рокэ резко оборвал его, подошел ближе и опустился на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я не предлагаю тебе жалость. Я предлагаю тебе выход. У меня есть проверенный хирург, который ставит на ноги даже безнадежных. В твоем случае может хватить грамотного лечения. Завтра мы едем к нему. Все расходы я беру на себя.        Ричард замолчал, направив взгляд в пол, только бы не встречаться глазами с холодными синими. Осознание того, что человек, которого он считал самым близким, просто использовал его как расходный материал, медленно просачивалось внутрь, отравляя последние капли веры. А тот, кого он считал заклятым врагом, вдруг протягивал руку помощи. В разуме юноши происходила настоящая война. Наконец Дик поднял на мужчину недоверчивый взгляд.       — Почему? Зачем вам это? Если не из жалости, то зачем? Я все равно больше не выйду на дорожку…       — Выйдешь. И будешь сражаться. Потому что я не хочу выходить на Олимпиаду, зная, что единственный человек, способный заставить меня потеть на дорожке, сидит в одиночестве и глотает слезы, — отрезал Рокэ. — После того, как ты встанешь на ноги, я буду тренировать тебя сам. Без Штанцлера и его интриг. Я научу тебя стратегии. Ты вернешь свою скорость, но отныне ты будешь знать, как ею управлять.       Ричард смотрел на него, и в его душе происходил тектонический сдвиг. Всю жизнь его ценили за результат, за то, насколько он быстр, насколько послушен или насколько полезен. Даже для Штанцлера, самого значимого человека в его жизни с момента смерти отца, он был лишь перспективным проектом. А сейчас перед ним стоял его враг, человек, которого он едва знал и уже успел возненавидеть, и предлагал помощь потому, что видел в нем просто его самого, а не медали и достижения. Это было странно, незнакомо, почти пугающе. О Ричарде пытались… позаботиться? Вот так неумело, властно, почти грубо, но это была первая в его жизни забота, не требующая ничего взамен.       Рокэ поднялся, достал из кармана визитку и положил её на тумбочку рядом с горой таблеток.       — Мой номер. Обдумай всё и позвони сегодня до вечера. — Рокэ развернулся, уже было собираясь уйти. Но обернулся, окинув взглядом растерянного юношу, и добавил, — если не позвонишь, я приеду завтра с полицией и вытащу тебя отсюда силой.       Когда дверь за нежданным гостем захлопнулась, Ричард остался в тишине. Он задумчиво повертел в руках карточку с номером, потом посмотрел на свое колено, наскоро заклеенное тейпами. Впервые за неделю ему захотелось не умереть, а хотя бы открыть окно. Он все еще чувствовал себя разбитым, но где-то в самой глубине души, под слоями боли и предательства, начало зарождаться что-то новое. Слабая надежда.

*** 

      Весь вечер Ричард провел в раздумьях. Его гордость никак не поддавалась здравому смыслу. Он смотрел на визитку Рокэ, и буквы расплывались перед глазами. Принять помощь от Алвы? От человека, который фактически разрушил его жизнь, даже если сделал это в порыве честного боя? От человека, который видел его слезы? Это казалось окончательным поражением, смириться с которым Ричард не мог. Он должен попытаться справиться сам, сохранив хоть какие-то остатки самоуважения. Юноша представил, как Штанцлер с презрением произносит: «калека», «сборной не нужны инвалиды», и злость и отчаяние снова закипели где-то в глубине души.        — Нет, — прорычал Дик в пустоту. — Я еще не закончил.       Он вытряхнул на ладонь несколько последних таблеток сильного обезболивающего и запил их остатками остывшего чая. Он ранее не принимал такие дозы, но сейчас ему просто необходимо было заглушить не только боль в ноге, но и ту глубинную, давно обосновавшуюся внутри. Через десять минут, когда по венам разлилось обманчивое тепло, а мир стал слегка расплывчатым, он схватил свою рапиру и, стиснув зубы, потащился вверх — на крышу.       Его безмолвный товарищ — старый тренировочный манекен — был на своем законном месте. Но сегодня для юноши это был не просто кусок пластика. Это были Штанцлер и Алва вместе взятые. Это была сама судьба, которая решила так зло посмеяться над ним.       Ричард встал в позицию. Колено под действием таблеток затихло, но при каждом движении он чувствовал странную, пугающую нестабильность в суставе. Плевать.       Резкий, яростный выпад. Удар!       — Получай! — выдохнул он.       Еще удар. Хаотичный, неправильный, полный ярости и невыраженной боли. Он не просто фехтовал, он хотел убивать. Алву, Штанцлера — не имело значения. Ту несправедливость, в которую его так безжалостно втоптала судьба. С каждым движением его дыхание становилось всё более прерывистым. Боль начала пробиваться сквозь лекарственный туман, она жалила колено огнем при каждом резком развороте, но Дик только наращивал темп.       Его глаза застилали пот и слезы. Но не боли, к которой юноша уже привык, а жгучей, невыносимой несправедливости и обиды. Он вспоминал лицо матери, когда он уезжал в Лаик, надежды своего покойного отца, вспоминал, как Штанцлер обещал ему великое будущее. Всё это казалось прахом. Всё это стоило меньше, чем гребаное олимпийское золото, которое теперь казалось недостижимым. Он ревел, как раненый зверь, вымещая всю боль на безмолвный манекен, позволяя себе эту слабость.        Он продолжал бить, пока нога окончательно не подвела его. При очередном выпаде связки, уже надорванные, окончательно не выдержали нагрузки. Последний выпад, который не удержали натруженные мышцы, и Ричард рухнул на бетон, заходясь в громких рыданиях от невыносимой боли. Он бил кулаками по крыше, раздирая костяшки в кровь, выплескивая всё: и ненависть к системе, и любовь к фехтованию, и злость на самого себя, и этот черный, беспросветный ужас перед будущим.       — Дик! Во имя всех закатных тварей, Дик, ты что творишь?!       Арно выскочил на крышу с огромными от ужаса глазами. Он искал друга по всему общежитию, пока не услышал этот жуткий, душераздирающий вопль. Он бросился к Ричарду, который лежал на холодном бетоне, свернувшись калачиком и содрогаясь в рыданиях.       — Уйди, Арно... не надо, — шептал Ричард, утыкаясь лицом в сгиб локтя.       — Никуда я не уйду, гребаный ты придурок, — Арно попытался поднять его, но увидел, в каком плачевном состоянии нога и сустав,  распухающий прямо на глазах. — Тебе в больницу надо. Сейчас же.       Ричард поднял на него красные от слез и затуманенные болью и медикаментами глаза. Его взгляд больше не выражал тот неукротимый огонь и гордость. Он больше не выражал ничего, кроме бесконечной усталости и боли. Арно непроизвольно поежился.        — Телефон... — его голос сорвался. — Дай мне телефон.       Савиньяк быстро достал мобильник из кармана куртки. Дик дрожащими, окровавленными пальцами набрал номер, который почему-то отпечатался в голове как единственный спасательный круг, за который он еще был в состоянии ухватиться.        Гудки тянулись вечность. Один. Второй. Третий.       — Да? — голос Рокэ прозвучал так, словно он всё это время ждал звонка.        Ричард зажмурился, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы, которые он уже был не в силах сдерживать.       — Помогите мне... — прохрипел он, и его голос окончательно надломился. — Пожалуйста... Мне очень больно.       На другом конце провода повисла секундная тишина, а потом раздался голос, в котором мужчина никак не смог скрыть нотки паники.        — Оставайся там, где ты есть, Ричард. Я буду через пять минут, слышишь? Не двигайся и не смей отключаться.       Ричард уронил руку с телефоном на бетон и закрыл глаза. Как из-под толщи воды до него доносились взволнованные крики соседа. Силы окончательно оставили его. Он впервые в жизни перестал сражаться. Сдался. Но почему-то в этот самый момент, лежа на холодной крыше и не в силах даже пошевелить рукой, он впервые за долгое время почувствовал, что, возможно, все сделал правильно.