Цена победы

      Путь к восстановлению был долгим и тернистым. И Рокэ был самым непреклонным надзирателем, которого Ричард когда-либо встречал. Как только он почувствовал, что юноша достаточно окреп физически, чтобы начинать тренироваться, поблажек и снисходительности больше не было. Мужчина непреклонно следил за жестким режимом, не разрешал ему питаться кое-как, пропускать занятия, и заставлял Дика часами выполнять скучные упражнения на укрепление мелких мышц и связок, когда мальчишке до зуда в ладонях хотелось уже схватить клинок и рвануть в атаку.       — Если вы сделаете хотя бы один бесконтрольный выпад сейчас, ваше колено просто рассыплется, — холодно повторял Рокэ, когда Ричард в очередной раз пытался ускорить темп.       Дик злился. Он огрызался, мысленно окрестил Рокэ всеми известными ему ругательствами, но каждое утро послушно вставал и шел в оборудованный на нижнем этаже спортзал. Он понимал: эти тренировки — его единственный шанс.        Но самое сложное было не в теле, а в голове. Рокэ заставлял его полностью ломать старые привычки и пересобирать все годами отработанные движения с нуля.       — Вы больше не «Северный ветер», юноша, — говорил Рокэ во время очередной изматывающей тренировки. — Вы должны стать шахматистом со шпагой в руке. Если вы не можете перегнать противника ногами, вы должны передумать его на три хода вперед. Вам необходимо точно знать, куда будет нанесен удар, еще до того, как он сам решит пойти в атаку.       У Ричарда ничего не получалось. Его привычка полагаться на инстинкты, скорость и взрывную мощь теперь играла против него. Он чувствовал себя младенцем, который только-только учится ходить. Когда он пытался «просчитывать», он становился медленным и неуклюжим. Он бесился, швырял рапиру об пол, едва не всхлипывая от бессилия и фантомной боли в колене, которая все еще иногда преследовала его.       Рокэ стоял рядом, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось маской строгости, хотя внутри каждый раз что-то болезненно сжималось, когда он видел, как Ричард закусывает губу почти до крови, чтобы не закричать от боли и разочарования. Эта щемящая нежность и сочувствие, смешанные с острым чувством вины, жгли Алву сильнее, чем любой укол шпаги. Он видел за маской злости и отчаяния ту чистоту и обезоруживающую искренность, которую в себе давно похоронил. И он не мог позволить этому мальчишке сдаться.        Во время очередной тренировки, когда Ричард в сотый раз попытался сорваться в привычную взрывную атаку и едва не упал на больную ногу, Рокэ молча, с пугающей ледяной уверенностью, от которой у Дика всегда что-то холодело внутри, подошел к нему. В руках у него был широкий тяжелый ремень из грубой кожи.        — Что это? — подозрительно спросил Ричард.       Рокэ даже развеселила эта реакция, и он решил немного проучить мальчишку. Он обмотал конец ремня вокруг ладони, и кожа негромко, зловеще скрипнула.        — Мой отец всегда считал, что если голова не может усмирить порывы тела, на помощь приходят старые проверенные методы, — Рокэ иронично приподнял бровь. — Вы знаете, как воспитывают непослушных детей, Ричард? А вы себя ведете сейчас именно как капризный ребенок.        Ричард побледнел. Он вспомнил все те жуткие легенды о «Вороне», которые когда-либо слышал. Неужели он действительно… здесь, в этом зале?       — Вы не посмеете… — голос юноши дал петуха, а его глаза расширились от ужаса осознания. Он инстинктивно сделал шаг назад.        — Неужели? — Алва по-кошачьи плавно двинулся к нему, сокращая дистанцию. — Вы так уверены, что я буду и дальше потакать вашим истерикам?        Ричард уже был готов броситься к дверям, сердце колотилось где-то в горле. Но когда Рокэ оказался близко, почти вплотную, он не замахнулся. Одним резким, молниеносным движением он обхватил ремнем талию Ричарда и, прежде чем тот успел что-то сообразить, пристегнул карабин на ремне к стальному кольцу на стене позади юноши.       Дикон рванулся вперед и тут же был отброшен назад жестким натяжением. Длины хватало ровно на два шага.       — Вы издеваетесь!? — взревел юноша, хватаясь руками за ремень в попытке его расцепить. Лицо его пылало от возмущения и стыда. Но Рокэ зафиксировал надежно.        — Это — ваша страховка от глупости, — отрезал Рокэ, поднимая рапиру Ричарда и вкладывая её ему в руку. — Больше вы не сделаете ни одного бесконтрольного выпада. Теперь у вас не будет скорости, только защита. Отныне вы будете отрабатывать выпады и рипосты в ограниченном пространстве. Пока не научитесь чувствовать опору, а не бездумно лететь вперед, уничтожая все на своем пути, в том числе и собственные суставы.        Рокэ взял свое оружие и встал напротив. Расстояние между ними было опасно близким, почти интимным. В этом ограниченном пространстве Ричард не мог убежать. Ему пришлось принять бой.       Алва начал неотвратимо атаковать. При каждой попытке быстрого выпада вперед ремень удерживал юношу, заставляя беспомощно барахтаться в путах, как раненному зверьку, попавшему в капкан. Ричард злился, почти рычал  от гнева, но постепенно понимал, что единственная его возможность отразить точные удары Алвы — работать только кистью и предплечьем, выверяя каждое микродвижение, чтобы не потерять равновесие и не быть дернутым ремнем назад.        — Вот так, Ричард, — удовлетворенно прошептал Рокэ, когда юноша все же начал отражать удары как следует. — Хорошо.       В какой-то момент Рокэ одним ловким приемом зажал клинок Ричарда и в мгновение ока оказался лицом к лицу с юношей. Дикон замер, не в силах шелохнуться, загипнотизированный невозможной синевой этих демонических глаз. Он почти чувствовал чужое дыхание на своих губах и запах парфюма мужчины — терпкий, притягательный, с нотками вина и стали. Дикон покраснел, казалось, до корней волос. В этой внезапной близости пространство вокруг них словно сжалось до размеров крошечного атома.       И тут Рокэ увидел в глазах Ричарда темное, отчаянное, почти болезненное желание, которое тот уже даже не пытался скрыть. Мужчина застыл. В этом взгляде было всё, что гордый юноша никогда бы не произнес вслух: и страх, и благодарность за спасение, и что-то новое, неизведанное, чему сам мальчишка наверняка не мог дать объяснения.        Между их губами оставались считанные сантиметры. Мужчина видел, как дрожат ресницы Ричарда, как его дыхание становится частым и прерывистым. Когда юноша прикрыл глаза, отдаваясь на милость победителя, Рокэ до судороги в пальцах захотел притянуть мальчишку к себе, забыть о тренировках, Олимпиаде и Штанцлере. И долго, целую вечность целовать так, как никого и никогда не целовал. Позволить себе думать, что ему не показалось, что этот необузданный дерзкий северянин действительно смотрит на него так, будто Рокэ — центр его вселенной.       Секунда превращалась в вечность. Громкий стук собственного сердца казался мужчине единственным звуком в звенящей тишине зала.       Но Рокэ титаническим усилием воли заставил себя вспомнить, кто он и зачем здесь. Он не мог разрушить всё сейчас, поддавшись своим тайным желаниям. Не имел права. Не тогда, когда мальчишка был так уязвим перед ним. Но ему все же не показалось, что тот хотел этого не меньше?.. Но так или иначе, если мужчина поддастся сейчас этому импульсу, он станет таким же манипулятором, как Штанцлер.       Алва резко отстранился и отошел на несколько шагов, не глядя на Ричарда.       — Ваша задача — отразить атаку десять раз подряд, не натягивая ремень, — голос Рокэ прозвучал неестественно ровно, почти холодно. — Защищайтесь, юноша. И думайте о клинке, а не о чем-то другом.       Ричард остался стоять, привязанный к стене, чувствуя, как лицо заливает краска смущения и обиды, а ноги подгибаются от внезапной слабости и от осознания того, насколько он сейчас зависим от этого человека — и физически, и ментально. Он снова сжал оружие, но его рука заметно дрожала. Он понял, что Рокэ всё заметил. И понял, что сегодня он проиграл бой, который даже не начинался на дорожке.

***

      Ночи в доме Алвы были тихими и умиротворенными, но для Ричарда на сей раз она была полна призраков прошлого. Юноша долго не мог заснуть, обдумывая и раз за разом прокручивая в голове все произошедшее на тренировке. Он не мог поверить в то, что почувствовал, в то, что сам чуть ли не потянулся за поцелуем, как наивная девица из романов, которыми он с упоением зачитывался несколько лет назад. Почему этот человек будил в нем столь противоречивые чувства?        Сон пришел в измученный мыслями разум внезапно. Тяжелый и душный, как грозовое небо, он оставил сознание беззащитным перед тем, что копилось в самой глубине души годами.       Ему снился их старый дом в Надоре, отчего-то зловещий и темный. Посреди тонущей в полумраке комнаты стоял Эгмонт Окделл в фехтовальном костюме. Отец выглядел таким, каким Ричард и помнил его: величественным, несокрушимым, гордым, с неизменной шпагой в руке. Но вдруг картинка начала искажаться. Костюм отца покрылся темными пятнами, похожими на кровь. Это были пятна позора, того олимпийского скандала, который разрушил его жизнь.        — Папа! — крикнул Дик, но голос застрял в горле, оставив лишь жалкий хрип.       Эгмонт медленно обернулся. Его лицо было серым, неживым, глаза — бездонными колодцами. Он держал в руке оружие, но клинок был сломан. Отец не произнес ни слова, он просто начал медленно растворяться, превращаясь в прах. В голове Ричарда набатом зазвучали заголовки газет тех лет, когда он был еще совсем ребенком: «Допинговый скандал», «Позор легенды», «Не выдержал веса собственной лжи». И следом — страшный шепот, которого не было в официальных сводках, но который Дик слышал в каждом шорохе: «Он сам... он просто не захотел больше жить с этим».       Декорации сменились, как только юноша зажмурился, надеясь прогнать морок. Теперь он видел мать. Мирабелла сидела в кресле, окутанная вечным трауром. Ее взгляд, холодный и острый, как сталь, прошивал сына насквозь.        — Это его вина, Ричард, — шептала она. — Алва убил его. Он убьет и тебя. Ты уже сломлен по его вине. Посмотри на себя.       Дик посмотрел вниз и увидел свою ногу, которая будто была сделана из битого стекла. Он попытался сделать шаг, но стекло с треском лопнуло. Он поднял голову и увидел силуэт Рокэ. Мужчина стоял далеко, на пьедестале, сияющий и недосягаемый. Он смотрел на Ричарда с той самой привычной насмешливой ухмылкой, и в его глазах читался какой-то хищный триумф.        — Вам не победить меня, юноша.       В следующее мгновение Рокэ оказался совсем близко, даже ближе, чем в тренировочном зале, когда Ричард был привязан. И когда он почувствовал такой желанный, но опасный поцелуй на своих губах, все его существо вдруг пронзила острая боль. Последнее, что он увидел перед тем, как проснуться, была рукоять шпаги, почему-то оказавшаяся возле его живота.        — Нет! — выкрикнул Ричард, вскидываясь на постели.       Его крик захлебнулся в тишине спальни. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. По спине катился холодный, липкий пот. Он наскоро ощупал живот, убедившись, что это был всего лишь дурной сон, но его последствия никак не опускали. Нога вдруг взорвалась фантомной болью, словно кто-то медленно выкручивал сустав раскаленными щипцами.       Одиночество в этот момент ощущалось почти физически — оно сдавливало горло, мешая дышать. Рокэ не было рядом, был только ужасный, карикатурный призрак из его сна. Но тот Алва, который заботился о нем, буквально вытаскивал из лап смерти и отчаяния, он не мог бы… или мог?           Дик судорожно вздохнул и провел по лицу рукой, пытаясь прийти в себя. Он не хотел быть один. Больше не мог. Ему впервые было плевать на гордость, на приличия, на то, что Рокэ может его высмеять или выставить за дверь. Ему просто нужен был кто-то живой рядом и прямо сейчас.        Он спустил ноги с кровати, едва не вскрикнув от резкой вспышки боли в колене. Пошатываясь и опираясь на стену, юноша побрел по темному коридору. Каждый шаг отдавался звоном в ушах.        Дверь в спальню Рокэ была приоткрыта. Слабый свет ночника падал на пол, образуя небольшую дорожку. Ричард толкнул дверь и замер. Мужчина не спал — он сидел в глубоком кресле с гитарой и лениво перебирал струны, явно думая о чем-то своем.       — Юноша? — мужчина поднял на него взгляд, полный плохо скрытого удивления и какой-то непонятной печали. — Проходите, не стойте в дверях. Налить вам вина?        Ричард смотрел на него и отчего-то не мог вымолвить ни слова. Он чувствовал, как что-то внутри с треском рушится, и как через эту плотину вот-вот прорвется то, что он копил годами.         — Дик? — Рокэ мгновенно оказался рядом, едва юноша покачнулся на пороге. — Что случилось? Вам плохо? Нога?       Он увидел, как красивое лицо искажается гримасой боли, и как мальчик судорожно пытается закрыться руками. Рокэ больше не мог вынести этого и порывисто прижал в миг ослабевшее тело к себе. Он почувствовал, как Ричарда бьет крупная, неуправляемая дрожь. В следующую секунду тишину комнаты разорвали рыдания — тяжелые, надрывные, копившиеся годами. Дик вцепился в плечи Рокэ, пряча лицо у него на шее, и плакал так, как не плакал даже в день смерти отца.        — Я… я не знаю… простите… — судорожно всхлипывал юноша, задыхаясь.       Он уже не мог остановить рыдания. Эти горькие слезы были о том, как ему не хватало отца. О том, как холодна была мать. О том, как больно было осознавать, что Штанцлер его предал. О том, как страшно ему было стать всего лишь игрушкой в руках Рокэ.        — Тсс... — мужчина обнимал его, не давая упасть, его руки были теплыми и надежными. — Я здесь. Слышишь? Я с тобой, мой хороший. Все пройдет… Все хорошо.        Алва медленно опустился вместе с ним на ковер, не выпуская мальчика из объятий. Он гладил Ричарда по спутанным волосам, по вздрагивающей спине, позволяя этой буре наконец вырваться наружу. Он целовал его в макушку, в висок, шептал что-то бессвязное, иногда на незнакомом юноше языке, и это отчего-то успокаивало. В этих жестах было столько невысказанной нежности, сколько Рокэ, казалось, никогда не позволял себе ни с кем. Он почти укачивал Ричарда, как маленького ребенка, стараясь забрать его боль себе, слой за слоем.       — Прости меня, mi niño… Это все моя вина… — шептал Рокэ, и в его голосе больше не было насмешки, только горькое сожаление.         — Нет… Вы не… — даже в такой ситуации юноша не оставлял попыток возразить.        — Тсс… mi valiente niño… Прости, что не видел твоей боли.        Когда силы окончательно оставили Ричарда, и рыдания перешли в редкие тихие всхлипы, Рокэ осторожно помог ему подняться и переместиться на свою широкую кровать. Оставлять мальчика одного в тишине его комнаты сейчас казалось преступлением. Он уложил его на подушки, мягко накрывая пледом, и собрался отойти за водой, но Ричард неожиданно со всей оставшейся силой вцепился в его запястье.       — Не уходите... Пожалуйста, не уходите.       — Я просто принесу попить, — Рокэ попытался мягко высвободить руку.        — Нет!        В глазах юноши была такая отчаянная мольба и страх, что Рокэ тут же оставил эту идею и осторожно лег рядом, за спину юноши, обнимая того поперек груди.        Они лежали в полумраке. Ричарда все еще били отголоски прошедшей истерики, и он инстинктивно жался к мужчине, ища защиты и тепла. Его ровное и спокойное биение сердца было главным якорем для юноши.        — Мне снился отец, — прошептал Ричард в темноту. — Он был... такой одинокий. Сломленный. Рокэ... вы ведь знали его. Вы сражались с ним. Все говорят про сердце, но я боюсь... Мог ли он сам? Из-за этого скандала? Из-за позора? Он ведь оставил меня.       Рокэ прижал его к себе еще крепче, его подбородок коснулся макушки юноши.       — Слушай меня, Дикон. Эгмонт был самым упрямым человеком, которого я когда-либо встречал. И одним из самых техничных фехтовальщиков. Он был горд до безумия, да. Но он любил тебя больше всего на свете. Я встречал его после соревнований, когда ты был еще совсем маленьким — он только о тебе и говорил. Он никогда бы не бросил тебя намеренно. Тот скандал с допингом... его подставили, Дик.        — Но все газеты писали, что это… И мама всегда говорила…       Юноша не смог договорить того, о чем так хотел, но так боялся узнать. Если это окажется правдой, то он по какой-то злой иронии судьбы влюбился в убийцу собственного отца.        — Ты хочешь знать, почему я проиграл тот поединок, Ричард? — его голос изменился, в нем послышались отголоски давней боли. — Разница в один укол. Один решающий выпад, который я пропустил. И не потому, что Эгмонт был сильнее. А потому, что в тот момент я видел перед собой не противника и не дорожку, а расплывающиеся пятна.       Рокэ тяжело вздохнул и продолжил, почувствовав, как юноша замер в его руках.       — За день до финала, когда я возвращался в Олимпийскую деревню, меня ждали в переулке. Их было трое или четверо. Профессионалы. Меня не пытались убить или ограбить, но хотели вывести из строя, чтобы я снялся сам. Они просто методично превращали моё тело в месиво. Удары в живот, по ребрам… и последний — тяжелым предметом по голове.       Ричард, казалось, не дышал.       — Я пришел в себя в луже собственной крови, — мрачно продолжил Рокэ. — Сотрясение мозга, трещины в ребрах, множественные гематомы. Врачи запретили мне выходить на дорожку. Но я вышел. Весь бой я сражался не с твоим отцом, Ричард, а с головокружением и дикой болью во всем теле.       — Вы думаете… — прошептал Дикон, и слезы вновь обожгли его глаза. — Вы думаете, что это заказал мой отец? Чтобы убрать конкурента? В газетах писали…       — Эгмонт не знал, — Рокэ ответил мгновенно, не оставляя ни единого шанса для дурных мыслей в голове юноши. — Мы никогда не были друзьями, но он был честным бойцом. Когда он узнал о нападении, он пришел ко мне перед финалом. Он хотел сняться. Но я сказал ему, что если он это сделает, я никогда его не прощу. А потом… этот допинговый скандал. Я знаю, что он ничего не принимал. Кто-то очень сильно хотел уничтожить нас обоих. И у них это получилось.       Ричард слушал, и перед его глазами наконец складывалась полноценная картина. Его отец, медленно тонущий в вине и отчаянии, презираемый миром фехтования, и Рокэ, забравший свое горькое серебро, но на долгие годы исчезнувший с радаров, бросив спорт, в котором он был живой легендой.        — Но кто… — голос юноши сорвался. — Кому это было нужно?        — Я не знаю, Дикон. Мы оба стали жертвами чужой игры. — Тихо произнес мужчина, продолжая невесомо гладить юношу по спине. — Мы тренировались тогда в разных штабах, и ни один из нас не принял приглашения выступать за Талигойскую сборную. И этого нам, очевидно, не простили. Мир большого спорта жесток, Ричард, и все, чего я хочу теперь — уберечь тебя. Эгмонт хотел бы того же, и… — мужчина на мгновение замолчал, и юноша почувствовал невесомый поцелуй в макушку. — Я уверен, он бы гордился тобой, слышишь?        Ричард слушал, и в груди впервые за долгое время становилось тепло. Слова Рокэ не были похожи на дежурные соболезнования и утешения. Он наконец понял, что мужчина оказался такой же жертвой обстоятельств и чужих гнусных политических игр, как и его отец, и его ненависть, взращиваемая матерью, была глупой и совершенно необоснованной. Алве теперь почему-то хотелось верить больше, чем всем, кто порочил его имя, вместе взятым.        — Спасибо, — выдохнул Дик. — Спасибо вам за всё…        Юноша не знал, что он мог еще сказать на все те откровения, что прозвучали за этот вечер. Если бы он только знал раньше… Ведомый каким-то странным порывом, он развернулся в кольце рук Рокэ, оказываясь с ним лицом к лицу, невероятно близко, почти вплотную. В лунном свете глаза Алвы казались темными омутами, в которых отражалась такая глубина чувств, что у Ричарда перехватило дыхание. Толком не осознавая, что делает, юноша вдруг резко подался вперед.        Это был совсем короткий, невесомый поцелуй — простое касание губ, полное благодарности, сожаления и робкой надежды. Ричард тут же замер, испугавшись собственной дерзости, и поспешил отстраниться, ожидая, что его тут же оттолкнут.        Но Рокэ не дал ему уйти. Его ладонь, теплая и властная, легла на затылок Ричарда, не давая отстраниться.       — Дикон… Ты уверен? — прошептал он в самые губы.       Юноша слабо кивнул и прикрыл глаза.        И Рокэ ответил. Его поцелуй не был требовательным или агрессивным. Он был глубоким, бесконечно нежным и горько-сладким. В нем была вся та забота и любовь, которые он не смел выразить словами, и всё то восхищение этим невозможным, упрямым мальчишкой. Ричард ответил, зарываясь пальцами в черные локоны Рокэ, чувствуя, как внутри взрываются галактики и рождаются сверхновые.       В эту ночь призраки прошлого наконец отступили. Остались только они двое, тишина и обещание, что завтрашний день принесет новую надежду. На этой кровати, в объятиях человека, который должен был стать его погибелью, но неожиданно стал спасением, в мире Ричарда Окделла наконец все возвращалось на свои места.