Цена победы

      Два месяца реабилитации пролетели как один затяжной, фантастический, местами изнурительный, но прекрасный сон. Дни были заполнены тренировками, скрежетом металла и строгими наставлениями Рокэ, а ночи — страстью, жгучим шепотом, вкусом вина на губах и небывалой нежностью, которая залечивала как физические, так и душевные шрамы не хуже любого врача. Благодаря безграничному терпению и неумолимой строгости Алвы Ричард научился чувствовать свое тело заново. Его фехтование теперь напоминало не буйство стихии, а холодное дыхание ветра и незыблемость скал: минимум лишних движений, максимум ледяного расчета.       И вот, наконец, настал день возвращения. Когда они подошли к дверям фехтовального центра, Ричарда настигала нервная дрожь. Сердце забилось, точно напуганная птица. Этот зал был местом его величайшего провала, местом, где его без всяких сожалений списали в утиль.       Рокэ, заметив состояние юноши, не стал произносить пафосных речей. Он просто крепко сжал его руку, переплетая пальцы. И ему сейчас было совершенно наплевать, если кто-то их увидит.        — Дыши, Дик, — негромко сказал он. — Ты больше не жертва. Отныне ты — самый острый клинок, который я заточил лично.       Август Штанцлер стоял в центре зала, наблюдая за тренировкой Колиньяра, который давно метил на место Ричарда в сборной. Парень и близко не был так одарен, как Окделл, его атаки были прямолинейными и порой даже неуклюжими, но Штанцлеру не оставалось ничего, как сделать ставку на грубую силу вместо небывалой скорости. Тем более, что главным фаворитом теперь был Алва, как бы старику не хотелось этого признавать.        Когда он увидел вошедших, на его лице отразилась целая гамма чувств: от изумления до неприкрытого раздражения.       — Алва? — процедил он, опираясь на трость. — Что вы себе позволяете? Вас не было столько времени. Месяц до Олимпиады! А это... — он нечитаемым взглядом окинул Ричарда. Но в нем все так же не было ни капли сострадания. — Что все это значит?       Рокэ мягко ободряюще взглянул на Ричарда и сделал шаг вперед. В его осанке было столько властной уверенности, что даже Штанцлер невольно отступил.       — Слушайте меня внимательно, Август, — сталь в голосе Рокэ разрезала воздух, точно лезвие клинка. — Я еду на Олимпиаду. Но только при одном условии: Ричард Окделл едет со мной в составе основной сборной.       Штанцлер прищурился, окидывая придирчивым взглядом по обыкновению бледного, но вполне здорового на первый взгляд юношу, и вдруг расхохотался. И этот смех был злобным и сухим, как треск ломаных веток.       — Вы бредите, Рокэ! Он — калека. Он не продержится и раунда против серьезного соперника.       Рокэ почувствовал, как мальчик уже на грани того, чтобы выбежать из зала, но не позволил ему этого сделать, крепко сжав его руку в своей.        — Либо мы оба представляем сборную, либо вы прямо сейчас звоните в федерацию и говорите, что ваша единственная надежда на золото завершает карьеру по личным обстоятельствам, — Рокэ сложил руки на груди, его взгляд был абсолютно пуст и холоден, но полон решимости. — Выбирайте. Либо Окделл получает этот шанс, либо вы лишаетесь всего.        — Рокэ, это же несерьезно? Вы готовы пожертвовать всем из-за какого-то мальчишки? Почти инвалида?        — Я все сказал, — жестко оборвал его Рокэ. — Решение за вами.        В зале воцарилась гробовая тишина, казалось, даже время остановилось. Все воспитанники замерли, наблюдая за развернувшейся схваткой. Штанцлер побагровел, его пальцы судорожно сжали набалдашник трости. Он понял, что Рокэ не шутит. Потерять Алву сейчас означало лишиться всего.       — Стойте, — процедил Август сквозь зубы, когда мужчина собственнически взял юношу за руку и направился с ним к выходу. — Окделл должен доказать, что он все еще чего-то стоит. Колиньяр! На дорожку.       Эстебан вышел вперед с торжествующей ухмылкой. Он был уверен в легкой победе: что может против него мальчишка, который еще вчера ходил на костылях?       Ричард медленно надел маску. Внутри него всё замерло. Но он больше не чувствовал того страха, который сжимал внутренности ледяными тисками. Только холодную решимость и уверенность в том, что он не будет больше один несмотря на любой исход этой битвы.        Юноши встали в исходные стойки и бой начался. Эстебан, по обыкновению, рванул вперед, рассчитывая задавить Ричарда скоростью и мощью. От неожиданности юноша отпрянул, но тут же взял себя в руки, вспоминая, чему учил его Алва.        Раньше Дик бросился бы противнику на амбразуру. Но сейчас... он просто выжидал. Один короткий шаг назад — четкий, продуманный. Минимальные движения корпусом и ногами. Идеально выверенная защита. Клинок Ричарда встретил саблю Колиньяра легким, почти незаметным касанием, и в ту же секунду, используя инерцию противника, Дик нанес укол точно в открывшееся плечо.       Зеленый фонарь, пронзительный писк прибора, считающего очки.        Эстебан со злостью выругался и атаковал снова, еще быстрее и яростнее. Но Ричард двигался с грацией хищника и холодностью шахматного гроссмейстера. Он предчувствовал каждое движение Колиньяра, предвидел его выпады за секунду до начала. Он больше не бегал по дорожке, как раненый зверь, он управлял пространством. Через три минуты счет был уже 5:0. Еще через несколько точных уколов Эстебан сорвал маску и откинул рапиру, тяжело дыша и грязно ругаясь. Он искренне не понимал, как этот вчерашний инвалид умудрялся доставать его, почти не двигаясь с места.       Затем было еще несколько сокомандников, сильно превосходивших Ричарда по комплекции. Итог был тот же. Юноша побеждал их почти «в сухую» не за счет силы, а за счет безупречной, ледяной логики боя.       Штанцлер смотрел на это и не мог поверить своим глазам. Он увидел не того Ричарда, которого знал, порывистого, дерзкого, но весьма предсказуемого и управляемого. Теперь перед ним стоял опасный, зрелый боец, созданный по образу и подобию Рокэ Алвы.       — Достаточно, — Штанцлер оборвал последний поединок, в котором и так уже был понятен победитель. — Хорошо, Окделл. Ты в сборной. Вместо Колиньяра. Но не думай, что можно расслабиться. Олимпиада — это не спарринги в зале.       Ричард снял маску, переводя дыхание. Эстебан с силой кинул рапиру об пол, почти переломив ее, и с грязными проклятиями в адрес «северного выскочки» выбежал из зала. Взгляд юноши встретился со взглядом Рокэ. Мужчина едва заметно одобрительно улыбнулся одними уголками губ, и это была высшая похвала.       Штанцлер развернулся и пошел на выход, ни на кого не обращая внимания. Но Ричард интуитивно чувствовал все его раздражение и даже ненависть. Он понимал: Август не простит подобного унижения. Тот факт, что его лучший ученик теперь действует как единое целое с Алвой, его давним неприятелем, не даст покоя старому интригану.       — Он будет что-то замышлять, — тихо сказал Ричард, когда они наконец остались одни в машине Рокэ.       Мужчина мягко сжал его ладонь, и это прикосновение мгновенно успокоило Дика.       — Пусть замышляет. Ему не победить тех, кому больше нечего терять. Едем домой, Дик. Ты неплохо справился сегодня, но у нас еще полно работы.       Юноша потянулся к Рокэ за поцелуем. Последнее время он осмелел настолько, что уже не смущался собственных проявлений чувств. Мужчина с охотой ответил, пальцами зарываясь в непослушные русые пряди.        — Ты правда был готов отказаться от игр из-за меня? — прошептал юноша, отстранившись на мгновение. — Это же твоя мечта…        — Я знал, что Штанцлер не сможет оставить сборную без шанса на победу. — Мужчина помолчал пару секунд и добавил, — но даже если бы он отказал… Мне не нужна эта медаль без моего главного соперника. Я обещал тебе, Дикон, помнишь?        Юноша почувствовал, как сердце забилось чаще. Столько в этих словах было того неуловимого и честного, о чем они никогда не говорили вслух. И он сам не заметил, как вырвалось простое, но до невозможности искреннее:        — Я… я люблю тебя.        — Дикон, mi corazón, mi alma…       Ричард так и не выучил значения ни одной фразы на кэналли, но интуитивно понимал все, о чем говорил мужчина. И доказательством его слов был глубокий, полный страсти и невысказанной нежности поцелуй. 

***

      Вечера в доме Рокэ теперь были чем-то особенным. Его квартира наконец-то начала представлять собой не то почти стерильное место, в котором все было по полочкам, но совершенно безжизненным, а что-то настоящее, иногда хаотичное, но полное уюта и искренности.        Засыпать и просыпаться с кем-то таким уютным, таким теплым под боком было совсем новым, неизведанным, но прекрасным ощущением. Рокэ никогда бы не подумал, что в его жизни будет возможно что-то подобное, но этот мальчишка, что не испугался его и прочно поселился в сердце, раскрывая своей искренностью нараспашку все двери под семью замками даже без ключей, поменял многое в его жизни.        После всех изнурительных тренировок, после того, как жажда и голод были утолены, они часто собирались в гостиной. Огонь мягко потрескивал в камине, отбрасывая причудливые тени на стены, уставленные книгами и старинными клинками из личной коллекции Рокэ.       Иногда мужчина, поддаваясь меланхоличному порыву, брал в руки старую акустическую гитару, которая досталась ему от мамы. И Ричард, затаив дыхание, наблюдал, как сильные, привыкшие к рапире пальцы Рокэ ловко перебирают струны. Он не знал ранее такой стороны Алвы и знакомился с ней каждый раз заново.       Рокэ лениво наигрывал какую-то красивую мелодию, печальную и глубокую, которая, казалось, была соткана из ностальгии и скрытой тоски. Ричард сидел на добротном пушистом ковре у ног мужчины, обняв колени и потягивая вино из красивого хрустального бокала, и слушал, завороженный. Мелодия была голосом самого Рокэ: настоящим, искренним, таким же сильным и сдержанным, но с пронзительными интонациями.       — Эта мелодия... откуда она? — спросил Ричард, когда Рокэ закончил.       — Из моего детства, — задумчиво ответил Рокэ, мягко касаясь струн. — Моя мать играла её, когда я был маленьким.       Ричард почувствовал, как Рокэ напрягся. Он знал, что Алва редко говорил о своей семье.       — Она… жива? — осторожно спросил Дик.       Рокэ вздохнул, его взгляд устремился куда-то в пламя камина.       — Нет. Умерла, когда мне было семнадцать.        — Мне жаль…        — Жалеть нужно живых, Дикон.       Рокэ снова коснулся струн, извлекая тихие, скорбные аккорды. Ричард поднялся и сел рядом, прижимаясь к Рокэ плечом. Ему хотелось обнять мужчину, утешить его, но он чувствовал, что Алва должен выговориться.       — Ты скучаешь по ней? Мне часто не хватает отца, — прошептал юноша.        — Временами, — уклончиво ответил мужчина. — Она очень любила меня. В отличие от отца, который видел во мне только перспективы и медали, она никогда не желала мне карьеры в большом спорте, потому что, наверное, знала, чего это стоит.        — Мой отец был моим первым тренером. Мать наоборот всегда была против. Она до сих пор думает, что фехтование погубило его, погубит и меня... А я помню, как папа подарил мне мою первую саблю. Она была деревянная, игрушечная. Мне было лет пять. Он сделал её сам. И учил меня первым движениям на лужайке перед домом. Не по правилам, конечно. Просто, чтобы я чувствовал оружие. Он говорил: «Клинок — это продолжение твоей души, Дик. Учись слушать его». Он всегда верил в меня. Он был... он был моей крепостью.       Голос Ричарда дрогнул, когда он вспомнил тот день, когда крепость рухнула.       — Я скучаю по нему, Рокэ. Я скучаю по его смеху, по тому, как он смотрел на меня. Иногда мне кажется, что я всё еще пытаюсь что-то ему доказать.       Рокэ отложил гитару и обнял его одной рукой, прижимая к себе.       — Он гордился бы тобой, Дик, слышишь? Тем, кто ты есть сейчас. Тем, как ты сражаешься. Он видел в тебе то же непокорное пламя, что вижу я. Только отныне ты не сжигаешь им себя дотла.        Они сидели так еще долго, слушая треск камина и уже более светлые, но меланхоличные гитарные переборы. Рокэ напевал что-то на кэннали, и Ричард был заворожен его бархатным, глубоким голосом. Тот, кого он считал бессердечным, делился с ним самым сокровенным. И в эти минуты между ними разрасталось нечто глубокое и прочное — доверие, исцеляющее старые раны.       Но одно обстоятельство не давало юноше покоя. В какой-то момент Ричард нарушил тишину, его голос был тихим, но серьезным.       — Рокэ... что будет на Олимпиаде? Мы ведь будем единственными претендентами на золото от нашей страны. И только один получит его. Мы можем оказаться друг против друга в финале. Что тогда?       Рокэ прекратил играть. Гитарные струны дрогнули под его пальцами в последний раз и замерли. В комнате повисла напряженная тишина. Ричард знал, что для Алвы Олимпиада — это не просто турнир. Это кульминация всей его спортивной карьеры, то самое долгожданное золото, ради которого он столько вынес.        Мужчина глубоко вздохнул, и Ричард почувствовал, как его тянут на себя, заставляя улечься на широкой груди. Юноша чувствовал стук его сердца, и это немного успокаивало.         — Не думай об этом сейчас, Дик, — наконец сказал Рокэ, и его голос был низким и серьезным. — Сейчас есть только мы, вдвоем. Нам предстоит пройти квалификацию, сражаться с сильнейшими в мире. А когда придет время... — он повернул голову и посмотрел Ричарду в глаза. В его взгляде было столько решимости и странной, жертвенной нежности, что у Дика перехватило дыхание. — Когда придет время, мы решим. Вместе. Я обещаю, что никто из нас не останется в проигрыше.       Он снова крепко обнял Ричарда, прижимая к себе. И в этот момент Ричард понял, что Рокэ уже сделал свой выбор. Он выбрал не золото, не победу, не себя. Он выбрал их. И это было дороже всех олимпийских медалей в мире.