Цена победы

      Зал новой Академии фехтования Олимпийского резерва Алвы и Окделла был залит утренним светом, солнце проникало через огромные окна и щедро одаривало своими лучами тренирующихся юношей. Царила рабочая атмосфера: повсюду стоял гул, звон стали, скрип кроссовок и мерные команды тренеров.        За три месяца всё кардинально поменялось. Интервью Ричарда после финала, честное и бескомпромиссное, стало тем самым первым камнем, повлекшим за собой настоящую лавину. Штанцлер то оправдывался, то пугал судами и пытался выкрутиться, шантажировать и играть на чувстве вины, но правда Ричарда начала цепную реакцию: десятки бывших чемпионов, чьи судьбы были переломаны, чьи тела были стерты в пыль ради медалей, которые Штанцлер вешал в свой кабинет, заговорили.        Систему, державшуюся на коррупции, запугивании и достижениях без права на ошибку, снесло практически в мгновение ока. Начали открываться все прошлые грехи: и допинговые скандалы, и взятки, и устранение «неугодных» из большого спорта. Когда Ричард узнал, что в той давней истории с отцом тоже был хоть и косвенно, но все же замешан Штанцлер, Рокэ еле удержал мальчишку от того, чтобы идти на старика прямо так, со шпагой в руках. Суд все решил по высшей строгости закона. Штанцлера отстранили от тренерской работы навсегда, и этому не могли противостоять даже его бесчисленные связи и деньги.        Ричард стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Его собственная тренировка с группой мальчишек-начинающих подошла к концу, и теперь он просто наблюдал. Его взгляд, как и всегда, был прикован к одной единственной фигуре в центре зала.       Рокэ работал с группой юниоров. Он был без маски, в одной лишь белой тренерской куртке, которая идеально подчеркивала его выправку и могучий разворот плеч. Несмотря на перенесенную травму, его осанка теперь казалась еще более величественной и непоколебимой.        — Нет, Маркус, — негромко, но так, что голос разнесся по всему залу, произнес Рокэ, останавливая атаку подростка. — Ты снова пытаешься «проткнуть» соперника. Шпага — это не лом. Это продолжение твоей мысли. Если в голове хаос, то и клинок промахнется.       Рокэ подошел к юноше и мягко, одними кончиками пальцев, поправил его локоть.  В его жестах не было никакой грубости или пренебрежения, только почти отеческая забота и твердость. Ученики ловили каждое слово, каждый жест своего наставника. Они не боялись его, но безмерно уважали и восхищались. Для них Рокэ Алва был живой легендой, которая сошла с пьедестала, чтобы учить их побеждать.        — Вспомни Ричарда, — Рокэ мельком взглянул в сторону Окделла, и в его синих глазах на мгновение вспыхнуло то тепло, видимое только им двоим. — Он выиграл золото не потому, что был сильнее Ракана физически. Он выиграл, потому что заставил ярость противника разбиться о свою выдержку. Попробуй еще раз. Медленнее.        Дик наблюдал за тренировкой, затаив дыхание. Он видел, как плавно Рокэ движется, с той самой небрежной грацией хищника, которая когда-то заворожила его раз и навсегда. Каждое движение Алвы было точным и уверенным. Неосведомленный никогда бы и не догадался, что несколько месяцев назад этот человек едва мог поднять руку. Сейчас же он показывал каждый выпад так, словно вчера завоевывал олимпийское золото, и никакие травмы никогда не создавали ему преград.        — Хорошо, — Рокэ одобрительно улыбнулся уголками губ, когда ученик наконец выполнил комбинацию правильно. — На сегодня всё. Идите в душ. Завтра мы работаем над защитой. И помните: тот, кто не умеет защищать себя, может даже не пытаться нападать.       Подростки, шумно переговариваясь друг с другом и с искренним уважением кивая тренеру на прощание, потянулись к выходу. Когда зал опустел, Рокэ медленно вздохнул и чуть заметно поморщился, прижав руку к боку — ребра всё еще иногда напоминали о себе в конце рабочего дня.       Ричард тут же оказался рядом.       — Как ты? Болит? — обеспокоено спросил юноша, заглядывая мужчине в глаза.        — Все хорошо, Дикон, не переживай. — Ответил Рокэ, но все же сжал ладонь Ричарда, и они вместе дошли до тренерской.        — Ты был сегодня… — Дик запнулся, подбирая слово, — великолепен. Как и всегда. Я так люблю наблюдать, как ты тренируешь их.        Рокэ иронично приподнял бровь, но не скрывал удовольствия от похвалы.       — Неужели? А я думал, что выгляжу как ворчливый старик, который слишком много философствует.       — Ты выглядишь как божество, которому готовы поклоняться все в этом зале, — серьезно ответил Ричард. — Я видел, как они на тебя смотрят. Маркус готов был прыгать от счастья, когда ты похвалил его парад.       Рокэ приобнял юношу за плечи. Они не позволяли себе лишнего в стенах академии, хотя наверняка большинство воспитанников давным-давно догадывались, что они больше чем коллеги или близкие друзья. И парные кольца, красноречиво поблескивающие на их безымянных пальцах, дополняли картину. Но это воспринималось как что-то само собой разумеющееся, на чем никто никогда не делал акцент.        — Знаешь, я ведь зарекался, что никогда не буду тренировать. Мне казалось, это пустая трата времени. Но глядя на них... я вижу, что делаю что-то важное. Что даже важнее личного золота. Мы делаем, Дикон.        Ричард улыбнулся, все же потянувшись за мимолетным поцелуем. Он любил украдкой вглядываться в лицо мужчины. Та же гордая линия носа, те же непокорные волосы, та же невероятная стать. Но теперь в его глазах не было той глубинной боли и пронзительного одиночества, что раньше.        — Пойдем домой, Рокэ, — тихо сказал Ричард.       И теперь Рокэ наконец понял, что такое настоящий дом. И это была не просто идеально обставленная квартира. Но это было присутствие в ней человека, с которым они бережно, по крупицам строили свою собственную крепость.        — Идем, mi niño, — Рокэ подхватил свою шпагу и, на мгновение приобняв Ричарда за талию, направился к выходу.        Иногда вечерами Ричард, когда долго не мог уснуть и прислушивался к тихому дыханию мужчины рядом, невольно вспоминал те события после командного турнира, когда время, казалось, остановилось, а мир сузился для него до одной единственной белой палаты.       Дик прибежал в клинику прямо с пьедестала, едва дождавшись окончания награждения. На нем всё еще была белая фехтовальная куртка, которую он даже не успел снять, прыгая в такси, а на шее блестела злосчастная золотая медаль. Сейчас бы он отдал все медали мира, лишь бы знать, что с Рокэ все будет хорошо. Но в ушах всё еще стоял тот страшный вопль мужчины на дорожке, а перед глазами — его рухнувшее тело.       В приемном покое было тихо. Ричард ворвался в палату и замер.       Рокэ лежал среди трубок и капельниц, которые тянулись к его тонким запястьям. Он спал, но на лице будто застыла тень перенесенной боли. Мужчина, который играючи управлялся со шпагой и был непобедим на дорожке, сейчас казался беззащитным и каким-то хрупким под белоснежным больничным одеялом.  Лихорадка уже отступила, оставив после себя лишь бледность на щеках вместо того нездорового румянца.        Ричард тяжело опустился на стул рядом. Стараясь не потревожить мужчину, он осторожно сжал его руку и стал невесомо поглаживать костяшки пальцев.        Ричард не мог поверить, что все закончилось. Что они оба — Олимпийские чемпионы. И только сейчас, в этой тишине и мерном писке прибора, отсчитывающего сердечный ритм, его маска уверенности дала трещину.  Сначала по лицу скатилась одна слеза, за ней — другая, а потом он просто тихо зарыдал, закрывая лицо руками. Он плакал почти беззвучно, но его плечи сотрясались в такт биению сердца мужчины рядом. Все эти месяцы подготовки, вся тяжесть турниров, несправедливость, гнусные интриги и его собственные страхи выходили наружу. Он оплакивал ту боль, которая рвалась из самых глубин души, ту боль, что Рокэ пришлось перенести ради них всех.       Юноша и не заметил, как задремал, устав от слез. Ему снился финал, звон стали и бесконечный, липкий, синий туман.       Проснулся Ричард от того, что кто-то очень нежно, едва ощутимо гладил его по волосам. Он вздрогнул и поднял голову. Во сне он не заметил, как уложил голову прямиком под руку мужчине. Рокэ с нежностью смотрел на него. Его взгляд был затуманен лекарствами, но в нем уже не было той боли и усталости, как на турнире.        — Ты пришел, — прошептал Рокэ. Его голос был похож на шелест сухих листьев. — И даже не переоделся. Дикон, ты выглядишь ужасно.       — Я… я только с награждения, — Ричард шмыгнул носом, торопливо вытирая глаза и приглаживая как всегда растрепанные волосы. Он сейчас был похож на смешного, разбуженного раньше времени воробья. Рокэ украдкой, в противовес своим словам, любовался. — Ты меня ужасно напугал… Там, на дорожке, после всего. Ты упал. Врачи сказали, болевой шок… нервное истощение…       — Пустяки, — Алва слабо махнул рукой и тут же поморщился от того, что конечности пока с трудом слушаются, а боль в груди снова дает о себе знать. — Что там было в конце? Я слабо что помню.       Ричард дрожащими руками снял медаль. Он осторожно приподнял голову Рокэ и надел золото ему на шею. Медаль тяжело легла на ключицы мужчины.       — Сорок пять — сорок четыре, — выдохнул Ричард. — Ты это сделал. Победил этого выскочку на последней секунде. Это твое по праву, Рокэ.        Рокэ коснулся пальцами металла. Его губы дрогнули в странной, почти беззащитной улыбке.       — Знаешь, Дикон… — он перевел взгляд с медали на лицо юноши, на его покрасневшие от слез глаза, и увидел ту невозможную преданность и любовь, что светилась в них. — Я всю жизнь шел к этому золоту. Я думал, оно сделает меня бессмертным. Но сегодня я понял одну вещь.       Он поймал ладонь Ричарда, поднес к губам и мягко поцеловал его пальцы.        — Своё главное золото я получил не тогда, когда чуть не умер на этой треклятой дорожке. А когда ты обнял меня там, перед выходом, и сказал, что я этого заслуживаю. Всё остальное — просто пыль. А ты… ты — это то, ради чего я бы завоевал все золото этого мира.        Ричард моргнул, возвращаясь в настоящее. В их доме царил приятный полумрак и тепло, Рокэ привычным образом сидел в кресле у камина и перебирал гитарные струны. Мужчина больше не был его врагом, соперником, тренером. Теперь он был его партнером, его другом, его семьей.       — О чем задумался, Дикон? — окликнул его Рокэ, и в его голосе слышалась та самая ироничная, живая нотка, которую так любил юноша.       — О том, что ты был прав, — улыбнулся Ричард, подходя к нему с двумя бокалами вина и опускаясь на пушистый ковер рядом. — Золото действительно красиво блестит на солнце. Но греет совсем не оно.       Рокэ усмехнулся и прикрыл глаза, зарываясь пальцами в мягкие волосы своего мальчика. Всё закончилось. И всё только начиналось.

***

      Кэналлоа встретило их ярким солнцем, морским бризом и всевозможными красками от цветущих фруктовых деревьев. Ричард был в настоящем детском восторге. Он никогда еще не видел такого пронзительно-синего неба и моря, сливающегося с ним в бесконечную лазурь.       Фамильное поместье Алвы виднелось издалека, гордо раскинувшееся на возвышенности. Как только машина остановилась у тяжелых дубовых дверей, навстречу им выбежала невысокая, полная женщина в белоснежном фартуке.       — Росио! Мальчик мой! — Кончита, которая когда-то нянчила маленького Рокэ, а теперь заправляла всем домом, не побоялась захватить «Первую Шпагу» в свои медвежьи объятия. Она что-то быстро и певуче говорила на кэнналийском, осыпая его поцелуями.       Рокэ, к удивлению Ричарда, не только не отстранился, но и сам прижал её к себе, улыбаясь так открыто, как Дик очень редко видел. За её спиной стоял высокий седой мужчина — Хуан, домоправитель и, по сути, названый отец Рокэ.       — Мы очень ждали вас, соберано, — Хуан тоже крепко обнял Рокэ, и его глаза сияли гордостью. — Весь край празднует вашу победу.       Тут взгляд Кончиты упал на Ричарда. Юноша невольно сжался, почему-то опасаясь, что его не примут. Он ожидал оценивающего осмотра или сухого формального приветствия, но вместо этого женщина вдруг всплеснула руками.       — Ох, какой худенький, бледненький! Одни глаза да кости! — она бесцеремонно подошла к Дику и крепко взяла его за руки. — Хуан, посмотри, эти кошкины Игры совсем измучили бедного ребенка! Ничего, здесь мы тебя быстро приведем в порядок. Море, солнце и мои пироги — через неделю тебя будет не узнать.       Ричард стоял, ошеломленный, совсем не зная, как себя вести. В его семье даже родная мать редко касалась его руки, не позволяла себе излишних проявлений чувств, а каждое ее слово было строго взвешено и часто несло в себе скрытый или прямой упрек. Здесь же к нему обращались как к дорогому, долгожданному гостю, почти как… к члену семьи? Хуан, будто читая его мысли, подошел и просто положил руку ему на плечо:       — Добро пожаловать домой, дор Рикардо.       Вечер прошел в тепле и неге. Здесь, в Алвасете, царила атмосфера, которой Ричард не видел больше нигде. На улицах было шумно, смеялись и плакали дети, ругались торговцы, музыканты играли на площади. Солнце палило, но не обжигало, а шум волн и морской воздух уносили все тревоги и заботы. Это была настоящая жизнь, без прикрас, без медалей и достижений на пределе человеческих возможностей. Та жизнь, которой Ричард был с детства лишен, и о которой часто в тайне мечтал.        После наполненного впечатлениями дня они ужинали на террасе, где на столе громоздились блюда со всевозможными морепродуктами, свежим хлебом, сыром и огромным разнообразием спелых фруктов. Рокэ сам чистил для Ричарда апельсины и резал персики на дольки, подавая их юноше прямо в руки. Сок тек по пальцам, солнце медленно тонуло в море, окрашивая всё вокруг в багрянец.       — Почему они так добры? — тихо спросил Ричард, когда Кончита в очередной раз ушла на кухню, пообещав принести еще десерта. — Они ведь совсем меня не знают. Разве для них я не твой главный соперник?       Рокэ отставил бокал с вином и пересел ближе к юноше, обнимая его за плечи и укладывая его голову себе на плечо.       — Для них ты — мой любимый человек, Дикон. И этого достаточно. Кончита и Хуан — единственные люди, которые любили меня просто так, а не за то, что я выигрывал медали. И они знают, как сильно ты дорог мне.        Ричард прижался к его боку, чувствуя, как внутри него распутывается узел из тревоги, которая была где-то на периферии сознания все это время. И в его сердце слой за слоем таял лед, копившийся годами. От этого яркого солнца или от той любви, которой здесь его готовы были одарить с лихвой. Всю жизнь любовь ему нужно было заслуживать, оправдывать и доказывать. А здесь она была такой же естественной, как воздух, солнечный свет и морские волны.        — Скоро ты совсем оттаешь, мой северный ветер, — прошептал Рокэ, целуя его в висок. — Но не позволяй Кончите слишком опекать себя, ей только волю дай.         Каникулы в Кэнналоэ стали для Ричарда настоящим раем. Они просыпались поздно, когда солнце уже заливало комнату, и спать дальше было решительно невозможно. Целыми днями пропадали на диких пляжах, где Рокэ учил Ричарда плавать в теплом лазурном море, бережно поддерживая его за талию. Они загорали на горячих камнях, бегали по горам, а по ночам Рокэ со всей страстью и нескрываемым обожанием выцеловывал каждый сантиметр тела юноши, кожа которого из бледной и почти прозрачной становилась все более нежно-золотистой.        Теперь и Ричард наконец понял, что значит дом для него. Это смех Кончиты и тихое присутствие Хуана. Это вкусный ужин и песни под гитару у камина перед сном. Это объятия человека, которого он любит больше жизни, и тихий шепот на кэннали среди ночи.        В тишине южных ночей, под шум прибоя, Дик окончательно осознал: все интриги, все страхи и боль остались в другой, прошлой жизни. Здесь, в объятиях Рокэ, он наконец-то нашел свою гавань, которой не нужно больше ничего доказывать. Теперь достаточно было просто… быть. И никакое золото мира не могло сравниться с этим тихим чувством, что грело изнутри ярким живым огнем.