Цена победы

      Это была изначально плохая идея. Рокэ бы даже сказал — ужасная. Но что он мог против невозможных серых глаз своего юноши и «ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Рокэ, тебе понравится в Надоре, я обещаю». Алва сколько угодно бы мог распинаться о здравом смысле и неудачных решениях порывистых юношей, но итог был один: вот уже несколько часов они тряслись по ухабистым северным дорогам.        Надор встретил их так, как умел только он: пронизывающим до костей ветром и серым тяжелым небом. Рокэ с тоской вспоминал яркие пейзажи Кэналлоа, которые ему пришлось променять вот на это. Поместье Окделлов больше походило на скалу — такое же массивное и неприступное. Каменные серые стены без намека на уют вгоняли в еще большее уныние.        Ричард с одной стороны был в волнительном предвкушении — он толком не был дома с момента отъезда в Лаик. Уезжал он мальчишкой, в которого не верила даже родная мать, а возвращается Олимпийским чемпионом.        Но он чувствовал, как по мере приближения к тому, что он раньше звал домом, к горлу подкатывал странный комок. Встреча с матерью спустя столько времени была… волнительной. Стоило ли предупредить, хотя бы послать весточку? Мать не связывалась с ним ни разу за время Игр, а после лишь прислала сухое поздравление. Его имя гремело на всех телеканалах Талига, но он боялся, что здесь, в Надоре его выстраданное золото обернется прахом.        Когда они приехали, Рокэ закутался в массивный плащ посильнее, и вышел из машины, поеживаясь от пронизывающего ветра. Дик же был в одном свитере и ветровке, и для него, казалось, такая погода была совершенно привычной.        Ворота были закрыты наглухо. На улице стояла тишина, не прерываемая ничем. Никаких уличных гуляний, детского смеха, музыки, голосов торговцев. Этот край по сравнению с вечным хаосом Кэналлоа казался каким-то сонным царством. Ричарду пришлось долго колотить в малую калитку, пока за ней не послышалось тяжелое шарканье.       — Кого там принесло в такой ранний час? — пробурчали за дверью. — Хозяйка еще не принимает.       — Это я, Генри! — крикнул Ричард, и его голос предательски дрогнул. — Открывай!       Через пару мгновений тяжелый засов со скрежетом поддался. На пороге возник массивный седой мужчина. Он долго всматривался в лицо юноши, и в его мутных глазах медленно проступало узнавание, смешанное с искренним удивлением.       — Ричард?.. — старик не мог поверить своим глазам. — Не ждали... Ох, не ждали. Ну проходите же скорее, пока ветер не выбил всё оставшееся тепло из костей.       Их впустили, и Рокэ, наконец, смог как следует рассмотреть дом. Он был весьма видавшим виды, местами обветшалый, немного покосившийся от времени, но явно построенный добротно, на совесть. Но руки хозяина здесь явно не хватало.  Рокэ едва успел подумать о том, как здесь можно было бы все привести в порядок, как откуда-то из глубины деревьев донесся пронзительный вой. Стоп, волки? Рокэ, конечно, имел представление о суровости северных земель, но чтобы прямо вот так, в доме?..       — Дикон, берегись! — только и успел крикнуть Алва, как в ту же секунду на них обрушился лохматый вихрь.       Но то был совсем не волк, а огромный надорский волкодав, которого Ричард помнил еще щенком. Пес просто взревел от восторга. Он врезался в Ричарда, едва не сбив его с ног, положил свои огромные передние лапы тому на плечи и принялся остервенело облизывать лицо юноши, скуля и извиваясь всем своим огромным телом. Ричард со смехом повалился на скамью, пытаясь отбиться от такого избытка любви.       — Берси! Фу, отойди, ты меня раздавишь, старый дуралей! — юноша отбивался как мог и  хохотал так заливисто, что этот смех казался в почти мертвой тишине поместья чем-то неестественным.       Тут пес учуял чужака и на мгновение замер. Рокэ, наблюдавший за всей этой сценой в немом ужасе, только попятился, глядя совершенно обезумевшими глазами на юношу. Но пес решил, что друг его хозяина — его друг, а его любви вполне хватит на двоих, и с утробным лаем понесся к Рокэ.       Алва, привыкший к яростным схваткам на дорожке, оказался совершенно не готов к атаке примерно сорока килограммов чистой, нефильтрованной собачьей нежности. Огромные лапы впечатались в грудь Первой Шпаги так, что тот даже не удержался на ногах и с воплем повалился на землю.        — Э-э... Дикон! Убери это... это чудовище! — из горла Рокэ вырвались такие звуки, которых Дик никогда не слышал, что-то среднее между воплями ужаса и сдавленным писком.       Пес, не обращая внимания ни на статус гостя, ни на его явное несогласие, методично и со вкусом несколько раз прошелся языком по лицу Алвы.       — Отойди, лохматая бестия! Фу! Карьярра! — хрипел Рокэ, пытаясь отпихнуть морду пса, но тот лишь сильнее прижался к нему, виляя хвостом так, что от земли уже поднималась пыль.        — Ну что вы, эр Рокэ, он же просто играется! — подчеркнуто официально, но задыхаясь от смеха, выдавил Ричард. Он не мог мстительно не припомнить того, что говорил тогда ему мужчина о Марио. — Но он признал тебя! А надорские псы никогда не ошибаются в людях!       Эту сцену — умирающего со смеху на скамье олимпийского чемпиона и вжатого в землю волкодавом великого фехтовальщика — застала Мирабелла Окделл. Она возникла в дверях бесшумно, как статуя. Ее бледное лицо казалось высеченным из того же гранитного камня, что и стены дома.       — Что здесь происходит? — ее ровный и холодный голос мгновенно остудил накал страстей. — Ричард?       Берси, услышав ледяной тон хозяйки, тут же отскочил от Рокэ и, виновато поджав хвост, улегся у ног юноши. Рокэ, еле как поднимаясь и отряхивая безнадежно испорченный дизайнерский плащ, бросил на Ричарда взгляд, обещавший тому долгие и изнурительные… тренировки. Желательно в спальне.        Мирабелла медленно спустилась по ступеням к ним. Она окинула сына оценивающим взглядом, отмечая его новую стать, уверенность. Это уже был совсем не тот мальчишка, который почти сбежал несколько лет назад в столицу. Но в выражении ее лица, вопреки мечтам Ричарда, не было ни тепла, ни гордости. Только тяжелое, свинцовое недоумение. А затем ее глаза переместились на Рокэ.       — Вы посмели привести этого человека в мой дом, Ричард?        Юноша выпрямился, готовый принять удар. Все былое веселье разом исчезло с его лица.        — Я привел человека, которому я обязан очень многим, мама. И я надеялся на ваше гостеприимство. К тому же, это все еще и мой дом тоже.        Мирабелла замерла. Она явно не была готова к тому, что вечно послушный и покорный ребенок вдруг обретет голос.        — Комнаты будут готовы к обеду, — сухо бросила она, разворачиваясь.       Она ушла, оставив их в тишине и холоде, который теперь и Ричарду казался пронзительным. Юноша выдохнул, чувствуя, как мелко дрожат руки. Рокэ подошел к нему и осторожно обнял.       — Ну что ж, Дикон, — негромко сказал он. — Чудище меня, кажется, приняло, а хозяйка — почти прокляла. Для первого знакомства с Надором, я считаю, блестящий результат. Пойдем скорее в тепло, пока мы окончательно не превратились в сталактиты.        Ричард улыбнулся слабо, но искренне, сжав его руку в своей. Первый рубеж был с грехом пополам, но пройден. Но это, Дик был уверен, лишь затишье перед бурей. 

*** 

      Страсти дома потихоньку улеглись, жизнь вернулась в привычное русло, но Мирабелла была все также неприступна и холодна по отношению к Рокэ. Да и с сыном она перекидывалась лишь дежурными фразами, но это в их доме, казалось, было в порядке вещей.        Но все же юноша был по-своему счастлив. Все эти годы он очень скучал по сестрам, которые уже так выросли, и они были в полном восторге и от него (брат — настоящий олимпийский чемпион!), и от Рокэ. А еще он мечтал показать мужчине всю красоту северных земель, и в один из более-менее погожих дней они отправились на фьорды. Здесь, в отдаленных местах, где не было ни души, Дик чувствовал себя по-настоящему свободным. В детстве он любил сбегать сюда ото всех проблем и разговаривать со скалами. Маленькому Дику казалось, что они его слышат и иногда даже отвечают.        Юноша бежал впереди Рокэ по изумрудному мху, перемежающемуся с серым гранитом. Воздух здесь был холодный, но невероятно вкусный, ветер — дерзкий, порывистый, пришедший из далекого северного моря — нещадно трепал его отросшие волосы, превращая их в золотисто-русое облако. В этом диком краю он был не олимпийским чемпионом, а простым мальчишкой, частью этого пейзажа: такой же стремительный, чистый и свободный.       Рокэ шел следом, кутаясь в неизменный плащ, и не мог отвести глаз. Дик казался таким счастливым сейчас, в эту минуту, что вся суровость этого места, пронизывающий до костей ветер, холодность Мирабеллы — все это стоило пережить, лишь бы его мальчик всегда улыбался так открыто и счастливо.        — Смотри, Рокэ! — Ричард обернулся, его щеки горели от холода, а глаза сияли так ярко, что могли бы заменить маяк. — Это северные колокольчики. Они расцветают всего на неделю. А это — горечавка! Северяне верят, что она приносит удачу.        Юноша опустился на колени и принялся быстро и ловко сплетать стебли в тугой венец, будто его руки всю жизнь занимались именно этим, а не изнурительными тренировками с оружием. В его движениях было столько детской, незамутненной радости, что Рокэ невольно замер, боясь спугнуть это мгновение.       — Тебе не хватает кэналлийских красок? — Дик вскочил и подбежал к нему. — Я подарю тебе надорскую корону.       — Дикон, помилуй, я старый больной человек, а не лесной фавн, — Рокэ попытался отступить с привычной ироничной улыбкой, но Ричард был неумолим.       Он поймал Алву за полы плаща, заставляя его склониться, и с торжествующим смехом водрузил венец из мелких синих цветов на черные как смоль волосы. Венок сел как влитой, подчеркивая невозможно синие глаза мужчины, делая их еще ярче, а весь его облик — странным, почти мистическим.        — Не смей снимать! — Ричард шутливо пригрозил ему пальцем, продолжая смеяться. — Ты в нем похож на… на персонажа надорских легенд, которые няня рассказывала мне в детстве.        Рокэ смотрел на него, на это по-детски восторженное лицо, на эти цветы в его собственных волосах, на эту невыносимую, бьющую через край жизнь. В какой-то момент он вдруг понял, что этот мальчик — его единственная истина во всем этом холодном и враждебном мире.       — Ты невозможен, Окделл, — прошептал Рокэ, чувствуя невыносимую, почти животную жажду забрать себе хоть частичку этой искренности и юности.         Он подался вперед, перехватывая запястья Ричарда, и в следующее мгновение они оба повалились на мягкий ковер из мха и трав. Холод земли уже не ощущался — между ними мгновенно вспыхнул жар. Рокэ навис сверху, вжимая юношу в податливую северную траву, и его взгляд в миг стал полон благоговения и неистовой страсти.       Мужчина впился в губы Дикона жадным поцелуем. Он целовал его так, будто хотел выпить всю его душу. А Дик отвечал со всем неистовством своей северной натуры, его пальцы вплелись в волосы Рокэ, сминая несчастный венок.        Алва целовал его мягкие манящие губы, лицо, веки, жадно вдыхая запах северных трав. Он готов был поклоняться этой искренности, этому свету, который Дик так щедро дарил ему. Он хотел беречь его, как хрустальную вазу, и одновременно хотел обладать им так, чтобы ни один дюйм этого прекрасного тела не остался незамеченным.       — Ты… — Рокэ оторвался от его губ всего на секунду, тяжело дыша. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь, мальчишка.       Ричард лишь потянул его обратно к себе, его глаза были темными от желания, как грозовое небо. Здесь, на краю земли, под равнодушным северным небом, они, казалось, были единственными живыми существами.        — Так покажите мне, эр Рокэ, — прошептал Ричард, дразня, в самые его губы.        И Рокэ показывал — со всей страстью и нежностью, на которую был способен человек, нашедший свой единственный смысл, свой заслон от всей тьмы этого мира. Венец из цветов окончательно рассыпался, лепестки запутались в их волосах, ветер продолжал выть над фьордами, а высокая трава бережно укрывала от посторонних глаз двоих людей, наконец обретших друг друга.