***
Исповедь
Вечер над Ли Юэ догорал тяжелым, багряным золотом, окрашивая недостроенный шпиль башни «Снежной-V» в цвета запекшейся крови. На самой вершине, где ветер завывал в стальных переплетениях арматуры, стояли двое.
Золотой Оратор замер у края, его трость мерно выстукивала ритм по бетону, а полы длинного сюртука лениво хлопали на ветру.Тарталья стоял в паре шагов позади, и его буквально трясло от избытка электричества под кожей. Это был момент, к которому он шел все эти годы — момент, когда маски должны были быть сброшены.
— Посмотри на этот город, Чжун Ли, — голос Аякса дрожал, в нем мешались восторг и затаенная мольба. — Он стареет. Он задыхается в своих пыльных контрактах и традициях. Ему нужен новый голос. Наш с тобой голос.Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Оратора. Чжун Ли не обернулся, но Тарталья почувствовал, как воздух вокруг них загустел, наполняясь едва слышным статическим треском. Аякс протянул руку — медленно, почти благоговейно — и коснулся плеча Чжун Ли. Ткань сюртука была холодной и безупречно гладкой.
— Ты и я, — выдохнул Тарталья, и его пальцы судорожно сжались, сминая дорогую ткань. — Представь этот дуэт. Мои охваты, мои технологии, этот неоновый пульс, который я заставил биться... и твое величие. Твое имя, которое до сих пор заставляет их сердца замирать. Нам не нужны другие Владыки. Нам не нужна Царица или Селестия.Аякс осмелел, подаваясь всем телом вперед. Он скользнул второй рукой по спине Чжун Ли, почти обнимая его, смыкая кольцо своих рук на его груди. Он прижался лбом к плечу Оратора, закрывая глаза. От Чжун Ли пахло ладаном и чем-то древним, бесконечно далеким от электрического шума современности.
—
Стань…моим партнером, — прошептал Тарталья прямо в воротник его стойки, ощущая, как собственное сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. —
Я дам тебе трибуну, о которой ты и мечтать не мог. Я сделаю твой голос единственным, что люди будут слышать от заката до рассвета. Я... я отдам тебе всё, что построил. Только не стой в стороне. Не будь просто наблюдателем. Будь моим.
Его ладони, горячие и влажные от волнения, скользнули по груди Чжун Ли вверх, к шее, почти невесомо очерчивая линию челюсти Оратора. Тарталья буквально впитывал кожей это присутствие, веря, что его тактильная честность, его физическая преданность смогут пробить брешь в этой вековой невозмутимости.Он развернул Чжун Ли к себе, заглядывая в его янтарные глаза. В них отражались огни города, но сами зрачки оставались неподвижными, как циферблаты старых часов. Тарталья не выпускал его, его пальцы впились в предплечья Оратора, удерживая его так, словно тот мог испариться в любую секунду.
— Скажи «да», — почти приказал Аякс, и в его глазах блеснули слезы, которые он тут же попытался скрыть за дерзкой улыбкой. — Скажи, что ты видишь в этом смысл. Что ты видишь в этом...
нас.Чжун Ли медленно поднял взгляд. Его лицо оставалось маской идеального спокойствия, но в глубине зрачков начал зарождаться странный, золотистый шум. Он не отстранился, позволяя Тарталье удерживать себя, и эта пассивность на мгновение показалась Аяксу высшим актом согласия.
~
Тарталья не просто держал его — он вцепился в Чжун Ли так, словно тот был единственным плотом в бушующем океане Бездны. Его пальцы, привыкшие к эфесу меча, теперь мелко дрожали, сминая дорогую ткань золотого сюртука. Он подался вперед, сокращая те жалкие миллиметры, что отделяли их друг от друга, и уткнулся лбом в плечо Оратора, пряча лицо.
— Пожалуйста... — этот шепот был тише статического шума, тоньше радиоволны. — Просто скажи, что всё это время... всё, что было между нами... это не было очередным твоим контрактом. Не было вежливым одолжением.Аякс поднял голову, и Чжун Ли увидел то, что редко позволял себе видеть мир: в глазах Теле-Адмирала, обычно холодных и азартных, стояли слезы. Они не катились по щекам, а застыли сверкающей пеленой, делая его взгляд болезненно-ярким, почти прозрачным. В этом взгляде была такая обезоруживающая, рабская преданность, от которой любому другому стало бы не по себе.Тарталья осторожно, едва дыша, коснулся своими ладонями лица Чжун Ли. Его большие пальцы нежно очертили скулы Оратора, задерживаясь у уголков губ, застывших в вечной, идеальной полуулыбке.— Я выстроил эту башню, чтобы ты мог смотреть на мир с высоты, которая тебе по праву принадлежит, — голос Аякса вибрировал от сдерживаемых рыданий. — Я заполнил эфир шумом, чтобы заглушить всех, кто смеет говорить тише тебя. Всё, что я делаю... каждая искра электро, каждый кадр на экране — это мой способ сказать, как сильно я...Он замолчал на полуслове, захлебнувшись собственной нежностью. Его губы были в сантиметре от губ Чжун Ли. Тарталья чувствовал исходящий от Оратора холод — непоколебимый, древний холод камня, который не грел, но манил своей монументальностью. Аякс зажмурился, и одна одинокая слеза всё же сорвалась, прочертив влажную дорожку по щеке и разбившись о золотую вышивку на воротнике Чжун Ли.В этот миг Тарталья чувствовал себя самым могущественным и самым жалким существом в Тейвате. Он предложил не просто партнерство — он предложил свою душу, освещенную неоном и изрезанную шрамами, надеясь, что Золотой Оратор наконец-то захочет её принять.Чжун Ли не шевелился. Он позволял этим дрожащим рукам держать свое лицо, позволял слезам Тартальи пачкать свой шелк. Его взгляд был направлен куда-то сквозь Аякса, в бесконечность, где не было места человеческим чувствам, но на губах его всё еще играла та самая, пугающе мягкая улыбка.
Тишина затянулась, становясь осязаемой, тяжелой, как гранитная плита. Тарталья замер, ловя каждый вздох Чжун Ли, вглядываясь в его застывшее лицо в поисках хотя бы тени ответного тепла. Его пальцы все еще ласкали скулы Оратора, а на ресницах дрожала соль недавних слез.И вдруг… воздух вздрогнул.Сначала это был едва слышный шелест, похожий на треск старой кинопленки. Но через мгновение из груди Чжун Ли вырвался звук, который заставил кровь Тартальи заледенеть. Это не был человеческий смех.
Это был каскад искаженных радиопомех, механический хохот, транслируемый через тысячи невидимых колонок.
—
Партнером? — Чжун Ли медленно, с пугающей силой перехватил запястья Тартальи и убрал его руки от своего лица. — О, мой дорогой,
наивный Аякс…Оратор сделал шаг вперед, и его фигура начала неестественно удлиняться, тени за его спиной взметнулись вверх, обретая очертания рогатых стел. Глаза Чжун Ли вспыхнули ядовитым янтарным светом, а зрачки превратились в циферблаты радиоприемников, бешено крутящиеся назад, в прошлое.— Ты действительно возомнил, что твой
дешевый неоновый блеск может ослепить того, кто видел рождение звезд? — голос Чжун Ли теперь звучал отовсюду: из стен башни, из облаков, из самого сознания Тартальи. — Ты предлагаешь мне место в своем «шоу»? Мне?Чжун Ли схватил Тарталью за подбородок, заставляя его смотреть прямо в бездну своих глаз.
— Посмотри на себя. Ты — шум. Навязчивая, бессмысленная реклама, которую хочется пропустить. Ты выстроил эту башню из песка и надеешься, что Скала преклонит перед ней колено?
— Я… я отдал тебе всё! — вскрикнул Тарталья, его голос сорвался на хрип. Сердце в его груди буквально разрывалось, а предательство жгло сильнее, чем любой ожог от Глаза Бога. — Я любил тебя больше жизни!
— Любил? — Чжун Ли рассмеялся еще громче, и этот звук вызвал короткое замыкание в ближайших щитках. Искры посыпались на них, как огненный дождь. — Твоя любовь — это просто
статический шум в моем идеальном эфире. Ты — всего лишь забавный мотылек, который слишком близко подлетел к золотому пламени. И теперь ты удивляешься, что твои крылья превратились в пепел?Оратор с силой оттолкнул Тарталью. Теле-Адмирал пошатнулся, едва не сорвавшись с края, его лицо, мокрое от слез и искаженное болью, застыло в немой мольбе.
— Не прикасайся ко мне больше своими грязными руками, — прошипел Чжун Ли, поправляя безупречный воротник. — Твои чувства пачкают мой костюм. Ты думал, мы равны? Какая…
нелепая театральщина. Золото не резонирует с пластиком, Аякс. Запомни это, прежде чем окончательно сгореть в своей никчемности.Вокруг Чжун Ли закружился вихрь из черных теней и золотых искр. Он развернулся, и его смех — торжествующий, безжалостный, лишенный капли сострадания — заполнил всё пространство, пока сам он не растворился в статике, оставив Тарталью в полной темноте.Аякс упал на колени. Его мир, его империя, его любовь — всё рухнуло в один миг. Он смотрел в пустоту, а в его ушах всё еще звучал этот искаженный радио-хохот, выжигающий внутри всё живое.
