Там, где кончается кожа

Не помню, когда это началось.

Сначала был голос – громкий и яркий. Он говорил мне о чувствах, о взрывной любви, о важном, и никогда не замолкал. Потом появились касания – всегда страстные и горячие. Они рассыпались на моём теле алыми бутонами, выжигая следы на коже, и не затягивались даже спустя недели. Затем я впервые осознанно ступил на чужую территорию. Бакуго перевёз мои вещи, отдал шкаф под одежду и поделил свою кровать на двоих. Он никогда не говорил много. Чаще – ворчал, отчитывая меня за мою глупость или называя именем, ставшим мне родным: «Деку». А затем я стал его сосудом. Каччан любил действовать грубо. Его засосы были изящными, укусы болезненными, а синяки – особенно яркими. Кацуки касался меня, касался, касался. Сначала мягко, затем несдержанно, а после грубо. В один из дней я впервые сказал ему о том, что мне не нравится. Он молчал. Молчал долго. С чувством такта. Я не старался вывести его на разговор, надеясь, что он всё поймёт. Однако затем Бакуго лишь медленно опустил глаза в свою тарелку, доедая рамен, и произнес тихое «окей». После этого он меня не касался. Совсем. Из наших привычных взаимодействий пропали даже объятья. Когда я спрашивал о причинах, у него всегда находились отговорки. Кацуки часто «уставал на работе»; ему часто «не здоровилось». И я перестал пытаться. Не потому, что надоело, а потому, что не видел смысла. Наш быт разделился на двоих. Я готовил еду, он убирал посуду. Я мыл ванную, он занимался гостиной. Я искал фильм для совместного просмотра, а он уходил на ночную пробежку, оправдываясь тем, что ему нужно проветрить голову. И я перестал бороться. Окончательно. Насовсем.       – Не знаю, во сколько вернусь сегодня. Напиши, если к вечеру пойдёшь куда-то, – его голос был таким же холодным, как стужа русской зимой. Мне не было не по себе от этого тона. Я давно привык. Но мне вдруг сделалось необходимым, чтобы Кацуки ушёл как можно скорее. Мне не хотелось ловить на себе этот серьёзный взгляд, значение которого я даже не знал. И он действительно ушёл – снова, куда-то – оставив после себя эхо замочного щелчка и тишину, ставшей для меня приятной колыбелью. Я молча смотрел на ложку в своей тарелке, и мне вдруг вспомнилось всё, от чего я так отчаянно бежал. Я вспомнил наше общее детство, начальные классы, юность. Вспомнил вступительный экзамен, немую борьбу и каждое слово, неосторожно упавшее с чужих уст. А затем в памяти ожила пустота, поселившаяся внутри сразу после выпуска из академии. Эта пустота не накатывала стремительно, резко, без предупреждения. Она копилась часами, днями, месяцами, пока не достигла своего пика сейчас, в нашей общей квартире. Я ни с кем не делил эту пустоту – просто запирался в ней в одиночестве, пряча ключ подальше, чтобы никто не нашёл. Но иногда в эту гниющую мёртвую среду входила Урарака, отсылая заботливые письма вроде «Как ты, Деку-кун?». Чаще, чем она, стучал лишь Шото, оставаясь в пустоте вместе со мной. Он ничего не говорил, только слушал, но от этого становилось в разы легче. А когда Тодороки возвращался к собственным заботам, я продолжал проживать мысли, выжигать их в себе и рыть для них могилу. Много размышлял, сидя в бетонной клетке, и ждал чужой руки. Но всякий раз с поддержкой приходил лишь именитый класс геройского факультета, но никогда – Бакуго. Впрочем, это давно стало неважным. Не знаю, сколько я просидел так, глядя на ложку в своей тарелке. Из размышлений меня ненавязчиво вывел звонок Каминари, который всегда будто бы чувствовал тоску, которой я был окаймлён.       – Эй, Мидория, – раздался голос по ту сторону трубки. – Мы собираемся сегодня вечером, чтобы выпить. Не хочешь с нами? Кто эти «мы»? Почему зовут меня? Будет ли мне комфортно? Всё равно. Мне не пришлось думать слишком долго – лишь пару секунд, чтобы взвесить все за и против.       – Ладно. Где и во сколько собираемся?       – В том баре, где мы недавно встречались, чтобы отметить повышение Шото в рейтинге. Где-то в 6 вечера – тебе будет удобно? – Денки звучал именно так, как если бы это значило, что я никак не могу отказаться. Я тихо выдохнул, касаясь пальцами напряжённой переносицы, и наконец поднялся с места, думая утешить собственные мысли за привычной домашней рутиной        – Да, хорошо. Я приеду, – и следом за этим разговор завершился.