Там, где кончается кожа

В зале не было никого, кроме нашей компании. В голове стоял невыносимый шум, от которого я не мог избавиться простыми разговорами. Мне потребовалось около трёх рюмок крепкого алкоголя, чтобы заглушить голоса в больном сознании. Они больше не кричали – лишь тихо нашёптывали, мягко оседая во мне невидимой пылью. Эти голоса звали, звали, звали. Наслаивались друг на друга, жалели меня, пока я вновь тянулся за очередной порцией соджу. Каминари заботливо одёргивал меня, говоря, что я так ничего и не съел. Шото изредка бережно касался моего плеча, спрашивая, в порядке ли я. Но я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что по-прежнему хотел быть один в этой роящейся гуще событий. А затем в комнату, прежде обрамлённой мрачной серостью, вошёл он, и с его приходом туман в голове рассеялся. Знакомый с юношества смех заполнил пространство почти сразу, и я ощутил, как под рёбрами, спокойно вздымавшимися ещё пару минут назад, что-то зашевелилось.       – Чувак, ты опять опоздал, – недовольно протянул Каминари, ставя перед местом друга чистую рюмку.       – Прости-прости. Просто задержался с отчётом о патруле и заглядывал в знакомый магазинчик. К слову, – Киришима вытянул из плотного пакета красочную коробку и, сев напротив меня, поставил покупку передо мной. Сквозь пелену, заволокшую глаза, я не сразу понял, что конкретно отдал мне Эйджиро. Но спустя пару мгновений мозг самостоятельно стал дорисовывать знакомые очертания, цвета и костюм, который успел мне надоесть за время многочисленных стирок.       – Что это? – я лениво подпёр лицо ладонью, но даже не коснулся коробки.       – Лимитированная фигурка с Бакуго из прошлого сезона. Помнишь, ты говорил, что хочешь её? – Эйджиро склонил голову на бок и взглянул на меня. Я видел, как в его глазах мелькнула тень сомнения и мысль «неужели я ошибся?».       – Спасибо, Киришима-кун, но она мне больше не нужна, – моё лицо медленно опустилось на руки. Я закрыл глаза и больше не произнёс ни слова.       – Эй… Мидория, всё нормально? А было ли всё «нормально»? Я забыл, что это. Я забыл, как это. Я не помню ни одного дня последнего года, когда я мог бы сказать «я в порядке». Это было бы ложью – мерзкой и циничной. Но Киришима спросил и спросит снова, если я не дам ответ. И я не могу врать – только не ему. Слова полились из меня сами собой, без разрешения. Сначала я рассказал про свою безмерную любовь. Про то, как впервые осознал, что это не просто восхищение, а нечто глубинное, сросшееся с рёбрами. Как ловил каждое его слово, даже если оно было пропитано ненавистью ко мне. Как убеждал себя, что его грубость – это всего лишь панцирь, который однажды расколется, и я увижу то тепло, которое Кацуки так отчаянно прячет. А потом я рассказал о том, как однажды утром проснулся и понял, что мне больше не больно.       – Я ждал этого момента долгие года. Я думал, что, когда это случится, я смогу наконец выдохнуть. Но вместо этого я чувствую… пустоту. Такую огромную, что она перекрывает всё, что было до неё. Рюмка передо мной снова наполнилась. Не знаю, как это произошло.       – Ты гнался за ним как за мечтой, да? – голос Каминари звучал непривычно серьёзно. – А когда догнал, оказалось, что мечта совсем не то, чем казалась? Я надтреснуто усмехнулся.       – Он не умеет любить, как мне надо. Он не умеет играть в чувства. Он не умеет быть нежным. Всякий раз, когда ему было плохо, он обращался ко мне, но лишь для того, чтобы удовлетворить свою похоть. А я всего лишь ждал мягких объятий, ласкового поцелуя или слов о том, что я действительно нужен ему, – глаза обронили первые слёзы. – Но я не нужен. И никогда не был. Он всё время лепил из меня немой манекен, который идеально вписывается в его стандарты. «Деку, тебе нужно постричься. Эта причёска тебе не идёт». «Деку, смени гардероб. В этой одежде ты похож на придурка». Я поднял голову и посмотрел на коробку с фигуркой. Она стояла на столе как издевательство. Герой в эффектной позе, с идеально прорисованной улыбкой, которую мне доводилось видеть на фотографиях для прессы, но никогда – обращённой ко мне.       – А сегодня утром я понял, что устал ждать, пока он научится быть «нормальным». Что я имею право больше не терпеть. Но тогда… кто я без этой любви? Я строил себя вокруг неё много лет. Я стал героем, потому что хотел быть с ним на равных. Я сломал себя столько раз, потому что думал – вот сейчас он увидит, сейчас он поймёт… Но он не понял. Ничего не понял. Ребята вокруг меня оживились. Они не стали оправдывать Бакуго, утешать меня, говорить, что всё обязательно будет хорошо. Парни лишь дружно поднялись с места и, вскоре выйдя за дверь, оставили меня наедине с Киришимой. Он был единственным светом в моей жизни, о чём, кажется, знали все. Эйджиро никогда не повышал голос, никогда не отворачивался от меня, а если мне нужна была поддержка, он трепетно обнимал меня за плечи, говоря, что мы со всем справимся. И мне хотелось верить ему, потому среди руин и бесконечной тьмы Киришима был единственной отдушиной, рядом с которой мои лёгкие снова наполнялись кислородом. Я вновь поднял на него глаза. Он смотрел на меня спокойно, но в его взгляде я уловил едва ощутимую тревогу. Эйджиро неспешно подвинулся ближе и, сев со мной плечом к плечу, вскоре обернулся всем телом. От него пахло дорогим парфюмом и комфортом. А я вдруг с ужасающей ясностью понял, что всю жизнь путал два совершенно разных чувства. Любовь – это не просто тепло или бабочки в животе. Это когда чужое присутствие не обжигает, не заставляет сжиматься в ожидании очередного удара, а наоборот – успокаивает, как плед в холодную ночь. Это именно то чувство, когда ты можешь быть собой – неудобным, неидеальным, с дурацкой причёской и смешными футболками, – и тебя не только примут, но и будут ценить именно за это. А рядом с Эйджиро я почему-то всегда был просто собой. Я никогда не думал о том, как выгляжу; не перепроверял каждое слово, боясь сказать что-то не то. Не ждал, что в следующую секунду он обернётся и бросит в меня очередную колкость, от которой я буду зализывать раны ещё неделю. Рядом с этим парнем я просто существовал. Свободно. И мне хотелось бесконечно говорить с ним. Не о любви, но о чём угодно.       – Эй, Киришима, – вдруг слёзно сорвалось с моих губ. – Почему мы любим разрушения? Он не ответил сразу. Выждал пару мгновений, прежде чем его пальцы коснулись моих плеч и слегка сжали их.       – Разрушения кажутся нам знакомыми, поэтому мы неосознанно тянемся к ним, – наконец сказал он тихо. – Настоящее всегда пугает. Мы думаем, что не заслужили его, что должны страдать, чтобы доказать свою ценность. Я закрыл глаза. В голове проносились обрывки воспоминаний – все те моменты, когда я возвращался к Кацуки после очередной ссоры, убеждая себя в том, что всё происходящее нормально. Что он просто такой, что он не умеет иначе. Я принимал его холодность как данность; его грубость – как испытание, которое я должен пройти, чтобы доказать свою любовь. Но любовь не должна доказываться болью. Я медленно повернул голову и посмотрел на Эйджиро – на его спокойное лицо и на тёплую улыбку, которая всегда появлялась, когда наши взгляды пересекались.       – Тогда почему ты всегда рядом, когда я в бреду исследую собственные руины? – я не понимал до конца, что говорю. Наверное, алкоголь говорил во мне, или желание быть нужным, или жажда крошечной, но такой необходимой любви. Я не знал. До сих пор не знал. Эйджиро отпрял от моих плеч и вместо этого взял меня за руку. Его ладонь была широкой и тёплой, и мои пальцы, привыкшие сжиматься в кулак, медленно разомкнулись.       – Потому что ты заслуживаешь того, чтобы кто-то был рядом. Не за то, что ты готов умереть за каждого, а просто потому, что ты – это ты. И этого достаточно.