Терзаемый секретами [ Secrets to the grave ]

      Три года спустя Эндрю стоит перед домом с белым фасадом. Обшивка не ремонтировалась более десяти лет, уж точно не после смерти Нэйтана, поэтому выглядит изношенной. Она испещрена трещинами и заплатками, выцветшая от непогоды, обретя цвет, скорее напоминающий серое небо, чем первоначальный белоснежный оттенок.              Старенький фургон Мэри припаркован на подъездной дорожке. Аккуратный ряд нарциссов борется с солнечными объятиями апреля. Почтовый ящик открыт, пуст, крышка скрипит на ветру. Эндрю напряжённо пытается расслышать знакомый стон ржавых качелей на заднем дворе, но не может. Вероятно, их наконец-то сняли. Или, наверное, яблоня выросла настолько высокой, что шелест её крепких ветвей заглушает мелодию.              Не считая ветра, что, точно кукловод, дёргает за ниточки, остальная часть старого квартала Эндрю тонет в тишине. Возможно, все старики умерли, и теперь дома стоят пустыми. Возможно, Ли тоже уехал.              Что случилось с маленькой светловолосой девочкой, которая жила в угловом доме? Ходит ли она в ту же школу, где когда-то учились Эндрю и Нил? Существует ли она вообще? Существовало ли вообще что-нибудь?              Эндрю не может ответить — он постоянно теряется в неком лимбо между воспоминанием и реальностью, между тем, чего он хотел, и тем, чего искал.              Ветер вновь усиливается, и кожа Эндрю, что истончилась в Южной Каролине, больше не предназначена для того, чтобы выдерживать холод Среднего Запада. Он заглатывает воздух, пытаясь протолкнуть его глубоко в лёгкие, чтобы кислород доходил до кровеносных сосудов, чтобы он мог сдвинуться с места, подойти и позвонить в дверь.              Когда он наконец это делает — Мэри не сразу подходит к входной двери. Она распахивает её, затем инстинктивно отступает назад, её глаза расширяются от удивления и узнавания. И затем она снова отмирает, обнимая его так, как никогда не обнимала за все годы жизни в этом доме.              Эндрю не знает, как реагировать. Не знает, куда деть руки. Так что он просто стоит там, молча, неподвижно, ожидая, когда кровь начнёт циркулировать интенсивнее. Работать лучше.              Когда Мэри наконец отпускает его, Эндрю приходит в себя, утопая в аромате дома. Он настолько знаком, что перекраивает его. Воскрешает воспоминания. Залечивает его, когда он снова обретает контроль над собой, вспоминает, зачем вообще здесь.              — Ох, Эндрю, — вздыхает Мэри. Затем тихо смеётся, возможно, от неверия. — Почему ты не сказал мне, что приедешь? Проходи, проходи.              Он следует за ней внутрь. И дело не только в запахе, но и в общем виде. Всё по-прежнему на своих местах. Всё то же самое. Но этого не может быть. Что-то должно было измениться. У Эндрю просто ещё не было времени это проверить.              Пока что он понимает намёк Мэри и следует за ней в гостиную.              — Я скучала по тебе… — Мэри опускается на край дивана, затем запинается. Начинает снова: — Мы так по тебе соскучились. Жаль, что ты не сообщил нам о Тильде. Мы бы приехали на похороны.              Эндрю не может переварить извинения, но кивает в знак согласия, стоя посреди комнаты — неуверенно. Не зная, куда себя деть. Не зная, его это дом или теперь уже нет.              Мэри права в своём обвинительном тоне. Он не рассказал ей о смерти Тильды. Не раньше, чем прошло несколько недель, не раньше, чем тело было кремировано, а прах остался пылиться на каминной полке. Не раньше, чем он достаточно оправился, чтобы скрыть рану. Он не мог рисковать её вмешательством. Не мог рисковать встречами с Нилом, пока ещё был в больнице, потому что Нил, в конце концов, всегда мог обрушить на Эндрю расплату, к которой тот не был готов.              И это было сделано намеренно и по другой причине — держать Мэри на расстоянии, пока решение не было принято, пока его и Аарона не передали кузену. Ещё один семейный сюрприз, появившийся в жизни Эндрю с радостью, сравнимой с обнаружением вредителя на посевах.              Плюсом было то, что Ники оказался податлив и послушен. Готов был делать то, что ему велено. Он предоставил Эндрю полную свободу под видом опеки.              Нет, Эндрю не может винить Мэри за то, что она была расстроена. Но он сделал то, что должен был, и не сожалеет. А тяжесть в груди — очередной секрет, добавленный к множеству, что он теперь будет нести, лелеять, пока не придёт время упокоиться. Он может игнорировать это, пока не провалятся рёбра.              — Нил? — спрашивает Эндрю. Ему перехватывает горло от звука этого имени.              — Не дома, — отвечает Мэри, внимательно наблюдая за ним, застыв на краю дивана, словно ожидая повода, любого повода, чтобы вскочить и снова обнять его.              Эндрю не даёт ей такого повода.              Вместо этого он опускается в кресло, подмечая изменения, произошедшие с ней за это время. Её волосы стали короче, краска — насыщеннее, чернее. Она также поправилась. Ей это идёт.              Он пытается представить себе, каким стал Нил, но не может. Даже несмотря на то, что этот образ последние три года жил за веками Эндрю. Почти идентичный фотографии в его бумажнике. Той, которую он сделал в Италии: Нил, загорелый с головы до пят, волосы, упрямо вьющиеся от влажности, едва заметная улыбка и эти обжигающие индигово-голубые глаза.              — У него поздняя смена у «Тони», — говорит Мэри, наблюдая, как его руки тянутся к карману. Он жаждет почувствовать гладкую поверхность фотоэмульсии между пальцами; жаждет подтверждения того, что ничего не упускает из той версии Нила, которая обитает в каждом уголке его сознания, хотя он знает, что это не так.              «Тони». Закусочная у трассы 38. Значит она до сих пор работает.              — Как давно он туда устроился? — спрашивает Эндрю.              — Почти год прошел, — отвечает она, нахмурившись. — После выпускного он перешёл на полную ставку.              Эндрю понимает эту хмурость — Мэри всегда представляла себе для Нила другое будущее. Они оба.              Он также задаётся вопросом, знает ли она, зачем он на самом деле здесь. Поэтому переходит к делу.              — Университет Пальметто предлагает ему экси-стипендию. Полное финансирование.              Сложные эмоции мелькают на её лице. Она открывает рот, а затем захлопывает.              Разумеется. Нил ей не рассказывал. С чего бы он стал? Он не ответил на предложение. Сбрасывал все звонки Ваймака. Не раз говорил Кевину Дэю отъебаться и идти куда подальше.              — Эндрю, — наконец говорит Мэри, в её голосе слышится тактичная мольба. — Он меня не послушает. Но ты… ты должен попытаться. Ты должен его убедить.              — Не уверен, что я лучший кандидат, — тихо говорит Эндрю. Это правда, и она пульсирует в его груди, как второе сердцебиение, ритмом, от которого у него перехватывает дыхание.              — Как раз ты лучший, — настаивает Мэри. И это сказано с той же невероятной добротой, которую она копила все эти годы, только для него, и от этого кулаки Эндрю сжимаются, ему хочется пробить ими гипсокартон.              — Он не подходил к телефону, когда ты звонил, — продолжает она. — Но не потому, что не скучал по тебе. Ты же это знаешь, правда?              Эндрю снова слабо кивает, но зверь опять поднимает свою уродливую голову — поток ярости от того, что Нил так отреагировал на его решение. Что именно так он решил наказать Эндрю за это: не давать ему слышать свой голос, не позволять видеться с ним все эти годы.              — Ты голоден? — спрашивает Мэри, внезапно поднимаясь на ноги. — У меня в морозилке твой любимый томатный суп, и я могу приготовить к нему сэндвич с сыром.       

⟡

             Позже Эндрю сидит за столом на кухне, разрезая свою половину сэндвича на аккуратные маленькие квадратики — ещё один ломтик, ещё один крошечный кусочек. Он медленно прожёвывает, глотает и только потом отвечает на вопросы Мэри: с Аароном всё в норме. В университете всё в норме. Студенческая жизнь норм. Экси... норм.              Эндрю бросает взгляд на барную стойку и видит себя…              Гораздо более младшую версию, сидящего там, сложив руки на коленях, с глазами, следящими за маленьким Нилом, тощим в слишком большой голубой футболке, стоящим на цыпочках, чтобы дотянуться до миксера. Полного теста для печенья. Нил хватает половник, вылавливает комок и стряхивает его. Он падает на стойку. На пол. Мэри взвизгивает, возвращаясь с пачкой молока. И Нил смотрит на Эндрю, всё ещё держа половник во рту, глаза его широко раскрыты и ясны, как морское стеклышко, он доверчив. Просит: «Спасёшь меня?»              Эндрю моргает, отгоняя воспоминание. Он смотрит на томатный суп в своей тарелке, набирает ложку густой, бурлящей жидкости. Подносит её к губам…              И тут же с грохотом бросает ложку на стол.              — Что случилось? — спрашивает Мэри. Она перестала пытаться выудить подробности о его студенческой жизни и просто наблюдает за ним. — Всё ещё горячо?              Не в этом дело. Суп… хорош. Как всегда немного солоноватый, но насыщенный, ароматный. Кисло-сладкий. Землистый, как будто помидоры только что сорваны с грядки. Хуже то, что это явно суп Мэри.              И Эндрю снова в ярости.              Почему Мэри не может быть такой, как все остальные? Как женщины в восьми приёмных семьях в Калифорнии? Почему ей должно быть не наплевать? Разве она не понимает, что только усугубляет этим всё? Разве она не понимает, что, оставаясь его матерью, она обрекает его становиться монстром?              О, но он может быть и монстром другого рода. Его порочность многогранна. Он может примерить на себя другую маску по случаю.              Он отодвигает тарелку и говорит:              — Знаешь, я ведь видел, как он умирал.              На его губах играет печальная улыбка, пока он ждёт. Ждёт, когда эти слова зажгут спичку.              Мэри мрачнеет в лице. Растерянность рассеивается, когда пламя разгорается.              — О, Эндрю, — говорит она… не грубо, пока нет, но с угрюмой серьёзностью, которая редко проскальзывает в её голосе. — Ты был маленьким. Ты не можешь винить себя в смерти Нэйтана.              — Я наблюдал за тем, как он умирал, — повторяет Эндрю, на этот раз медленнее. — Прямо здесь, на этой кухне. Я видел, как он покраснел. Начал задыхаться. И я мог бы позвонить в скорую. Но я не стал.              Мэри задерживает его взгляд на несколько зловещих ударов сердца, что звенит словно металлические шестерни, в грудной клетке Эндрю, посылая искры по его венам.              Затем она опирается руками на стол, слегка наклоняясь вперёд, и постукивает пальцами в задумчивости, которую Эндрю не может понять. Пока не произносит следующие слова:              — Эндрю, ты когда-нибудь спускался в наш подвал?              Он качает головой. Он всегда боялся скелетов — или их отсутствия — которые мог там найти.              — Хорошо, — Мэри одаривает его улыбкой, с проблеском коварства, но тут же сдерживает её, словно предупреждая: ты не можешь быть большим монстром, чем другой — истинный монстр.              Затем мягко добавляет:              — А теперь ешь. Я уже иду за десертом.              Эндрю впервые с уверенностью понимает, что Мэри хотела, чтобы Нэйтан исчез, так же сильно, как и он сам.       

⟡

             Прислонившись к борту своей M5, Эндрю наблюдает, как дверь закусочной распахивается и закрывается, успевая застать нескольких посетителей, приходящих и уходящих, не спешащих со своим обедом.              Он выкуривает столько сигарет, что весь кислород в его крови, по ощущениям, заменяется никотином; голова наполнена воздухом, настолько лёгким, что кажется, будто он вот-вот оторвётся от земли.              Его пульс падает с очередной затяжкой, но теперь сердце сдавливает не дымом.              Он мельком видит Нила в окне, в полосатых проблесках света. Вид размытый, словно под каплями дождя, размазанных по стеклу, но Эндрю знает, что это он.              Узнаёт по выгоревшим на солнце волосам. По резкой линии челюсти. По вытянутым плечам, когда тот поднимает тарелки со стола и снова исчезает из виду.              Не смелость тянет Эндрю вперёд — через двери, через фойе, мимо стойки хостесс и бара.              Это желание увидеть Нила по-настоящему.              Заглянуть за завесу тайны, что целую вечность и всего мгновение терзала Эндрю, не способного разгадать её за годы, проведённые вместе подростками; теперь же она застыла камнем в памяти, высеченная в бледности его костей.              Он не смог разгадать её и в те безрадостные годы, что они провели порознь, — её разрушительная сила всё ещё удерживает его в плену, течёт по венам, расцветает в сердце, отравляя каждый орган.              Эндрю смотрит на Нила сейчас, вновь размышляя об этом — о тайне того, как одни сущности настолько слепят своей яркостью, что несут в себе всё, а другие настолько уродливы, что в них нет совершенно ничего.              Нил несётся на него, одетый в простую униформу: рубашка с белым воротником, чёрные брюки, закатанные рукава. Одну руку он вытирает о фартук, другой — сжимает чей-то счёт.              Он смотрит на Эндрю, сквозь него, и не видит его.              Но затем замечает, и время замирает.              Эндрю хорошо знаком с этим моментом — с этим шоком за всполохом тоски, словно был бережно занесён клинок со спины; лопата оставлена у обоих их могил.              Нил останавливается. Его веки тяжело опускаются, словно он пытается стереть это видение, уничтожить Эндрю без остатка.              Но Эндрю не так-то легко сломить. Он стоит на своём, ожидая, пока Нил это признает.              Когда Нил наконец это делает, он резко разворачивается, бросает счёт на стойку и коротко говорит что-то Саре — пожилой официантке, работающей в «Тони» с самого основания. Её взгляд скользит по Эндрю с явным неодобрением.              Затем Нил машет ему, и они выходят на улицу, через стойку хостесс, через фойе, через тяжелые двери. Они поворачивают направо, огибая здание, к боковому переулку, который выходит в лес за ним — обнажённые серые статуи, торчащие из чёрной земли.              Поначалу Эндрю лишь дышит, тяжело сглатывая от чего-то, что на этот раз не дым, а резкий воздух слишком ранней весны и эта новая версия Нила.              Он почти не вырос с пятнадцати лет, как и Эндрю.              Но Нил, несомненно, стал выше ростом. На восемь, может быть, десять сантиметров, — подсчитывает Эндрю. Его волосы тоже стали длиннее — достаточно длинными, чтобы собрать их сзади, с непослушными прядями, выбивающимися из небрежного пучка и искусно завивающимися у висков. Настолько искусно, что можно подумать, будто это сделано намеренно.              Но люди не так уж сильно меняются. Нил просто счастливчик. Небрежность в его внешности только добавляет ему очарования.              Его глаза всё того же невероятного цвета — пылающего индиго, что делает его почти неземным. Но теперь они смотрят на Эндрю с холодом, где раньше было тепло. Эту перемену Эндрю ощущает сильнее всего.              Нил не взял свою куртку, но, похоже, он этого не замечает. Он прислоняется к кирпичной стене и смотрит на Эндрю так, будто готов испепелить его изнутри и покончить с этим раз и навсегда.              — Я сказал твоему тренеру «нет». Я сказал Кевину Дэю «нет». Зачем ты здесь? — говорит Нил, его голос пробирает Эндрю до костей.              Эндрю бесчисленное множество раз прокручивал эту сцену, это воссоединение, в своей голове, и первые слова никогда не были такими, какие только что сказал ему Нил.              — Ну давай, попробуй, — бросает вызов Эндрю. — Скажи мне «нет» прямо в лицо.              Нил фыркает, словно это будет слишком легко. Он отталкивается от стены, засовывая руки в карманы.              Он вытаскивает пачку — «Marlboro Lights» — и постукивает по ней.              Его руки дрожат.              Эндрю видит это. Хочет вмешаться и помочь. Но Нил этого не желает.              Поэтому он просто наблюдает.              Наблюдает, как Нил закуривает; пальцы подводят его на каждом шагу. Наблюдает, как он делает долгую затяжку, а затем выпускает облако дыма прямо в лицо Эндрю.              — Нет, — говорит Нил.              — Никогда и ничего в этой жизни ты не хотел сильнее, чем играть в экси, — говорит Эндрю, цепляясь за отголоски дыма, что доносятся до него через расстояние между ними. — Вот твой шанс. Достаётся тебе на блюдечке, — он насмешливо протягивает ладонь для пущего эффекта.              — Как забавно, — говорит Нил, прищурившись. — Я, кажется, припоминаю, как ты не хотел в колледж. Не хотел больше играть в экси.              Он делает ещё одну затяжку. Теперь его руки твёрже.              — Аарон, должно быть, сподвиг тебя передумать, — продолжает он. — Или это был Кевин Дэй?              — Ваймак, — небрежно отвечает Эндрю. — Он сделал мне хорошее предложение.              — И какое?              — Годовой запас виски.              — Лжец, — говорит Нил, туша сигарету о стену. — Ты разве не в курсе, что я могу определить, когда ты лжёшь мне?              На его лице не появляется ухмылки, но есть слабый намёк, и этого хватает, чтобы выбить землю из-под ног Эндрю.              Ебать.              У Нила всегда была склонность к жестокости — дикой, игривой, едкой. Но теперь она достигла своего апогея. И Эндрю знает: если будет вынужден находиться рядом с ним таким, пусть и недолго, это его погубит.              Возможно, так даже лучше, чтобы Нил не принял предложение. Не отправился в Пальметто.              Но Эндрю не может быть таким эгоистом. Не сейчас. Он должен попытаться.              К тому моменту, как он вновь приходит в себя, Нил уже собирается уйти.              Эндрю хватает его за запястье, останавливая.              — Не будь долбаёбом, — говорит он. — Ты слишком умён, чтобы не понимать, что такой шанс не выпадает дважды. Не нужно растрачивать свою жизнь только для того, чтобы что-то кому-то доказать.              Нил замирает всем телом. Кажется, он даже не дышит.              Затем он дёргается, вырывает руку и резко поворачивается.              — Я и не растрачиваю жизнь, — цедит Нил сквозь зубы. В его голосе теперь звучит неподдельная злость — резко и грубо. — Ты такой заносчивый мудак. В этом городе нормально. Всё вообще отлично. А твои «Лисы»? Что за честь такая — играть с ними? Они же жалкие.              — Сейчас да, — признаёт Эндрю после короткой паузы. — Но так будет не всегда. Не с тобой и Кевином в команде.              — С Кевином, значит? — усмехается Нил. — Как ему играется со сломанной рукой?              — Нил… — начинает Эндрю.              Но Нил перебивает его, уже отступая, безрассудно делая каждый шаг, словно ничто позади него не способно быть хуже этого.              — Забудь. Мне, честно говоря, всё равно, — говорит он. — Мой перерыв окончен.       

⟡

             Эндрю возвращается к своей машине. Затем снова подходит к главному входу в закусочную.              Сначала он дрожит от холода. Потом и это проходит, и он просто стоит там — онемевший, слившийся с пронизывающим ветром. Посетители входят и выходят из закусочной, бросая на него любопытные взгляды. Некоторые пытаются заговорить с ним.              Они узнают его.              — Веснински, — называют они его.              Но это не его фамилия. Больше нет.              Он думает обо всех фамилиях, которые у него были, словно о коллекции гротескных масок, украшающих стены его сознания. Но Веснински? Эта самая тревожащая из всех. Больше, чем Доу. Больше, чем данная при рождении, та, что он никогда не должен был возвращать себе.              Он перебирает их, пока даже эта мысль не ускользает сквозь пальцы.              — Веснински, ты вернулся в город насовсем? — спрашивает кто-то.              Он качает головой. Нет.              Он курит, чтобы отпугнуть их, но это не всегда срабатывает.              Сначала гаснет свет. Затем, без лишнего шума, наступает настоящая ночь. Эндрю прислоняется к стене и сливается с ней, закрывая глаза.       

      ⟡

             — Эндрю.              Настойчивый голос вырывает его из пустоты. Тёплые руки обхватывают лицо — он так сильно замёрз, что прикосновение обжигает. Вся остальная кожа кажется атрофированной, забытой.              — Ты совсем мозги растерял?              Это Нил, — внезапно понимает Эндрю. Голос Нила. Значит и руки Нила. И нет необходимости отталкивать эти пальцы. Нет необходимости тянуться к ножам.              — Ты всё это время ждал меня? — затем следует раздраженный вздох, после чего Нил притягивает его к себе. От него пахнет блинами и маслом от фритюра.              Эндрю не сопротивляется. Он позволяет себя тащить через парковку к неизвестному месту, которое оказывается машиной Нила — старой серой Audi A6 с колёсами в грязи. Металл ледяной на ощупь, Нил удерживает его там всего секунду, прежде чем затолкать на пассажирское сиденье.              Эндрю обхватывает руками колени, пытаясь согреться. Нил садится, заводит машину, включает обогрев на всю мощность, но лишь холодный воздух обрушивается на высохшие глаза Эндрю, вызывая слёзы.              Он закрывает вентиляцию. Оглядывается и замечает, что Нил смотрит на него, нахмурив брови.              — О чём ты только думал? — спрашивает Нил. — Пытался замёрзнуть насмерть, чтобы я нашёл твоё тело?              Эндрю не доверяет зубам не стучать, поэтому молчит.              Нил вздыхает. Он ёрзает на сиденье, вытаскивает бумажник и пачку «Marlboro», нетерпеливо бросая их на консоль.              Машина быстро прогревается, но Нил не уменьшает температуру, а лишь приоткрывает окно со своей стороны, ловко перебирая сигарету пальцами, но так и не подпаливая её.              — Нил, — говорит Эндрю, прижимая ладони к щекам — они горят, жар разливается по шее, ниже. Он прочищает горло и в последней попытке говорит:              — Поехали со мной. В Пальметто.              Нил откидывается на край сиденья. Ярость в его взгляде снова выводит Эндрю из равновесия.              — Я смирился с этим, — тихо говорит Нил. — С твоим решением оставить меня. Почему ты не можешь?              Эндрю кивает. Позволяет себе последний, долгий взгляд, прежде чем открыть дверь. Он выходит в ночь, пытаясь удержать в поле зрения силуэт Нила, что с каждым шагом становится всё более размытым.       

⟡

             Правда в том, что Эндрю так и не смирился с этим, и никогда не смирится. И это печально, потому что эта война заставляет его слишком долго стоять на краю крыши, пока он не перестанет отличать небо от земли. Пока у него не закружится голова настолько, что он упадёт.              К счастью, он всегда приземляется на спину — на крышу. Но как долго это будет продолжаться, пока запас удачи не иссякнет?              Это делает его невнимательным. Вялым на корте, когда его тело должно стремиться угнаться за вихрем мыслей, но отказывается. Это заставляет его кружиться с едва сдерживаемой энергией по ночам, — своего рода коварной манией, что выталкивает Эндрю из Лисьей Башни в машину. Он отправляется в бесконечно долгие ночные поездки, с бутылкой виски на переднем сиденье, и перед ним ничего не остаётся, кроме пустой сосредоточенности на дороге.              — Эндрю, — упрекает его Кевин. — Ты слушаешь?              — Да, — лжёт Эндрю, закуривая очередную сигарету, закинув одну ногу на колено другой под столом. Воздух слишком тёплый, не циркулирует, не вытягивает дым из окон.              Кевин смотрит на него скептически. Может, поэтому он снова повторяет свой монолог, что-то про ночные тренировки, про то, что нужно больше времени на корте.              — Само собой, я тебя подвезу, — соглашается Эндрю. Потому что почему бы, блядь, нет? Что такое ещё один вечер вне Башни? Что такое ещё один вечер где угодно?              — Значит, ты потренируешься со мной? — спрашивает Кевин, как всегда, полный надежд идиот.              Давай, не перебарщивай.              Эндрю собирается сказать ему это, но его внимание переключается на вибрирующий в кармане телефон.              — Тренер, — отвечает он.              — Миньярд, — голос Ваймака потрескивает сквозь помехи, низкий и хриплый. — Забери брата из аэропорта.              Взгляд Эндрю скользит по брату, — столь увлечённому «Mortal Combat», что Аарона и Ники, вероятно, всего одно «фаталити» отделяет от того, чтобы начать драться в реальной жизни, кидаясь друг в друга контролерами.              Но Эндрю сразу понимает смысл сказанного, просто по тому, как сердце подпрыгивает к горлу, затрудняя возможность сглотнуть. Возможность сделать вдох.              — Ваймак, я тут решил, что мне не нравятся твои шутки.              — У меня нет времени на шутки, и у тебя тоже. Рейс Нила приземляется через несколько минут.              — Он согласился, — говорит Эндрю, голос его глухой, он втирает сигарету в подоконник. И продолжает, втирая и втирая, пепел и табак рассыпаются повсюду, пока не остаётся только фильтр, разваливающийся по швам, и едкий запах не впитывается в подушечки пальцев.              — Да, согласился. Недавно совсем, — отвечает Ваймак. — При условии, что я тебе не скажу, на первое время.              — И вот ты мне рассказал, — нараспев повторяет Эндрю.              — Он уже у нас. Что он сбежит обратно в Иллинойс? К тому же, я подумал, что нам нужно поскорее устроить эту семейную встречу.              Эндрю спрыгивает со стола, шаря по карманам в поисках ключей.              — Вообще-то, я только что понял… ты мне совсем не нравишься, тренер.              — От тебя этого не требуется, умник хуев. Всё, что от тебя нужно, это доставить нашего нового игрока. Как думаешь, справишься?       

      ⟡

             Эндрю давит на газ, лавируя в редком полуденном потоке машин. Когда он наконец подъезжает к единственной стоянке для встречающих в их ужасном региональном аэропорту, Нил уже там, и ясно, что он прождал довольно долго.              Эндрю понимает это даже сквозь лобовое стекло, даже беглым взглядом. Это чувствуется в дёрганости Нила: напряжении, беспокойстве. Его руки скрещены. Одна нога перекинута через другую, подпрыгивает.              Сначала он не узнаёт машину. Но когда замечает — когда Эндрю выходит из-за руля — мрачнеет в лице.              — Ваймак? — спрашивает Нил, и это жалит предательством.              — Занят, — отвечает Эндрю, потянувшись за его дорожной сумкой и чемоданом.              Но Нил резко отдёргивает свои вещи, отступая в сторону. Его волосы распущены, растрёпанные ветром локоны падают ему на глаза.              — Понятно, — резко говорит он, затем подходит к багажнику и с громким звуком бросает туда свои сумки — прямо как капризный ребенок, пытающийся что-то доказать.              Эндрю закатывает глаза. Но держит язык за зубами. Пока что.              Они устраиваются в машине и отъезжают. Музыка Эндрю продолжает играть, оставшись не выключенной, что избавляет их от необходимости разговаривать. По крайней мере, на несколько минут.              В конце концов, они съезжают на автостраду. И Эндрю больше не может этого выносить; то, как Нил сверлит его взглядом, словно пытаясь разглядеть его насквозь.              — Что? — выдыхает Эндрю, убавляя громкость на несколько децибел.              Нил замирает всего на секунду.              — С каких это пор ты носишь очки? — спрашивает он, задыхаясь от неверия.              Смущённо Эндрю поднимает руку, чтобы поправить их.              — Только за рулём, — говорит он.              Нил хмыкает, наблюдая, и наконец отводит взгляд.              — Я не знал, что ты подписал контракт, — говорит Эндрю, бросая на него косой взгляд, который он совмещает с щелчком поворотника. — Ты будешь жить со старшекурсниками.              — Я не хочу делить комнату с тобой, — отвечает Нил, снова скрещивая руки на груди.              — Ладно, — медленно произносит Эндрю, проявляя невиданное ранее терпение. — Но тебе нужно быть осторожным на территории кампуса. Ты будешь интересен репортёрам.              — Твоя защита от парочки репортёров мне тоже не нужна, — фыркает Нил.              Каков наглец, — думает Эндрю, ненадолго закрывая глаза.              Когда он снова распахивает их, волнение закипает у него под кожей. Прохладной поверхности руля недостаточно. Ему нужна горящая сигарета между пальцами. Или ощущение холодного лезвия на запястье.              — Всё немного сложнее. Перевод Кевина не обошёлся без последствий. Рико жаждет его крови. Тебе нужно держаться подальше от его поля зрения.              — С чего бы мне вообще попадать в поле его зрения? — возражает Нил. — Я никто.              — И всё же ты получил предложения о стипендии от нескольких университетов по всей стране. Один из них — Южно-Калифорнийский.              Нил резко переводит на него взгляд.              — Откуда ты знаешь?              — Ваймак.              — Любопытный мудак.              Наступает тишина и становится слишком неловко, когда одна песня заканчивается, а следующая ещё не начинается. Остаётся лишь рёв двигателя, мир, проносящийся мимо, и звук их дыхания — совершенно не в унисон.              Есть ещё кое-что. Эндрю слышит это чуть позже: влажный звук, стук, перебор чего-то по зубам. Это мгновенно доводит его до грани. Он с трудом сдерживается, чтобы не повернуть голову.              Но к тому времени, как он смотрит, Нил уже отвернулся, сгорбившись на сиденье. Тем не менее, Эндрю замечает игру движений в слабом отражении пассажирского окна: Нил теребит металлическую штангу во рту.              — Когда ты проколол язык? — спрашивает Эндрю, слова вырываются потоком, прежде чем он успевает их остановить.              Нил замирает, внезапно осознав, что делает. Он не смотрит на Эндрю, когда отвечает.              — Не так давно.              Эндрю тянется за пачкой сигарет на приборной панели. Он не любит курить в машине — кожа слишком сильно впитывает запах. Но возможны исключения.              Первая затяжка обрушивается на него с силой, дым наполняет лёгкие обжигающим покалыванием. Никотин бурно вливается в кровь, пытаясь угнаться за бешено бьющимся сердцем.              — Мэри, — наконец говорит Эндрю.              — Что с ней? — спрашивает Нил, без колебаний забирая пачку Эндрю, без тени вежливой просьбы. Он подпаливает сигарету зажигалкой Эндрю, затем резко открывает окно.              — Ты позвонил ей? Сказал, что добрался?              — Не начинай, — говорит Нил, стряхивая пепел в окно.              — Не начинать? — повторяет Эндрю.              — Не делай вид, будто ты мой… — Нил обрывает себя, и Эндрю слышит гримасу в его голосе. — Старший брат или ещё кто. Просто брось это.              Он продолжает рассыпать пепел по ветру, борясь с порывами. Хлопья закручиваются обратно в машину, подхватываясь потоком воздуха и дрейфуя между ними.              Эндрю на грани — вернее, уже летит за её пределы. Именно поэтому он теряет контроль. Именно поэтому срывается.              — Успокойся уже. Ты знаешь, почему я должен был сделать то, что сделал. Ты видел, что она с ним творила.              — А потом? — резко спрашивает Нил. — После её смерти? Ты всё равно не вернулся. Ты выбрал его.              Эндрю хотел бы, чтобы этот разговор проходил где-нибудь в другом месте. Где-нибудь, откуда есть возможность сбежать. Где-нибудь, где они не были бы заперты дверьми машины и прошлым, полным клыков и когтей. Где-нибудь, где он мог бы дать Нилу всё, что угодно, не опасаясь, что это выльется наружу и отравит то немногое, что у них осталось.              Нил снова фыркает, когда Эндрю не отвечает — этот звук, полный разочарования, сопровождает их до конца пути, в тишине, которая не стихает, пока они не добираются до Лисьей Башни.