Счастье не для тебя

      - Этот мир прогнил. И я единственный, кто может его очистить.       Лайт Ягами стоял на вершине лестницы, ведущей в штаб-квартиру японской полиции. Его костюм был безупречен, волосы идеально зачёсаны назад, а в серых глазах горел холодный, расчётливый огонь. Сегодня он должен был победить. Эл, его величайший противник, его единственный друг, его судья, был обречён.       Рюк, парящий за его спиной, грыз яблоко. Хруст раздавался в тишине как треск гниющих костей.       - Слушай, Лайт, – лениво протянул бог смерти, когда огрызок пропал в бездне его рта. – Ты ведь помнишь, что я сказал в тот день? В первый день?       - Сейчас не время для твоих загадок, Рюк, – не оборачиваясь, бросил Лайт. Он ждал. Ждал, когда дверь внизу откроется и появится Он. Эл.       — А я и не загадываю. Я сказал правду. Истинную.       Лайт замер. Он не обернулся, но его спина под пиджаком стала жестче, как струна.       — «Пользователь Тетради Смерти не попадает ни в рай, ни в ад. Но это не значит, что его ждет пустота. Его ждёт нечто куда более страшное — абсолютное одиночество среди толпы. Он никогда не будет счастлив».       - Я слышал это миллион раз, – голос Лайта был ледяным. – Я строю новый мир. Счастье – это удел слабых. У меня есть цель.       - Именно, – Рюк усмехнулся, оскалив свои острые зубы. – Цель. Не счастье. Это разные вещи. Я просто напоминаю, потому что... – он повернул свою жуткую голову в сторону лестничного пролета, – кажется, сейчас ты сам в этом убедишься.       Дверь внизу открылась.       Эл стоял на нижней площадке, сутулый, в своей неизменной белой футболке и джинсах, босой. Он держал в руках пачку сахара и, казалось, был погружён в свои мысли. Он поднял голову, и их взгляды встретились сквозь пространство между ними. Лестница соединяла их, как позвоночник, разделяющий два полушария одного мозга.       - Лайт-кун, – голос Эла прозвучал тихо, почти ласково. – Ты пришел посмотреть, как я умру?       - Я пришел увидеть, как правосудие восторжествует, – Лайт начал спускаться. Шаг. Еще шаг. Каждый был выверен. – Ты проиграл, Эл. Твои подозрения не имеют доказательств. Он помешал тебе.       - Да, – Эл не двинулся с места. Он только откусил кусочек сахара, захрустел им, как Рюк яблоком. – Я проиграл. Но я проиграл в игре, Лайт-кун. Не пари.       Лайт остановился в нескольких ступенях от него. Между ними оставалось всего три пролета. Расстояние, которое можно преодолеть в несколько секунд, но которое казалось вечностью.       - Что ты хочешь сказать?       - Только то, что ты уже знаешь, – Эл медленно поднял голову, и его чёрные, как бездна, глаза смотрели на Лайта без страха, без ненависти, с чем-то, что пугало больше всего – с пониманием. – Я был единственным, кто видел тебя настоящего. Не Ягами Лайта, сына начальника полиции, любимца семьи, идеального студента. А тебя. Твоего голода. Твоей скуки. Твоей ярости.       Лайт почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Он стиснул зубы.       - Ты видел то, чего не было.       - Если я умру, – перебил его Эл, делая шаг вверх. – Кто останется, чтобы смотреть на тебя так? Миса? Она видит бога. Твой отец? Он видит сына. Такада? Она видит идею. А кто увидит Лайта? Кто увидит мальчика, который взял Тетрадь не только, чтобы вершить правосудие, а потому что ему было скучно?       Лайт рванул вперед. Он спустился на два пролёта, теперь они были почти лицом к лицу. Эл не отступил. Он даже не моргнул.       - Замолчи.       - Рюк сказал тебе в первый же день, – Эл склонил голову набок, как любопытный ворон. – Кира никогда не будет счастлив. Я знаю почему.       - И почему же? – прошипел Лайт. Его идеальная маска трещала по швам, и в голосе прорезалось то самое, что Эл любил в нем больше всего - живое, злое, настоящее.       - Потому что для счастья нужно признание. Настоящее. Не от толпы, которая молится на твой символ, — Эл поднял руку и почти коснулся пальцами груди Лайта, но остановился в миллиметре. — А от того, кто знает, какой ты ничтожный, жестокий, эгоистичный ублюдок... и остаётся.       В тишине комнаты смерти (а эта лестница стала их последней сценой) раздался смех. Тихий, горький, сорвавшийся с губ самого Лайта.       - И ты предлагаешь остаться? Ты, Эл Лоулайт? Признать меня?       - Я предлагаю тебе то, что ты потерял, даже не поняв, – Эл наконец коснулся его. Положил ладонь на плечо. – Одиночество, Лайт-кун. Когда ты убил первого преступника, ты возомнил себя богом. Но боги всегда одиноки. А ты не бог. Ты просто гениальный самоубийца, который запер себя в клетке собственного величия.       - Ты не понимаешь... – Лайт схватил Эла за руку, сжал так, что побелели костяшки, но не оттолкнул. – Я создаю рай. Рай, где такие, как я...       - Такие, как ты? – глаза Эла расширились, в них мелькнула искра безумного восторга. — Таких, как ты, больше нет. Ты сам это обеспечил. Ты убил всех, кто мог бы стать твоим соперником. Ты истребил всех, кто мог бы понять масштаб твоего гения. И когда падет последний камень — когда умру я, — ты останешься на троне, построенном из костей, в полном и абсолютном... одиночестве.       Лайт замер. Рюк за его спиной перестал жевать. Даже время, казалось, остановилось.       - И это, – Эл подался вперед, его губы почти касались уха Лайта, – и будет твоя награда. Не рай. Не ад. Ты сидел в этой комнате, наблюдал за мной, ждал, когда я ошибусь. Но ты не заметил, Лайт-кун... – он отстранился, и на его бледном лице появилась улыбка – такая же холодная и прекрасная, как у Лайта. – Что я был единственным, кто составлял тебе компанию в этом ожидании.       Секунду они смотрели друг на друга. Два зеркала, два лезвия, две половинки одной невозможной сделки.       А потом всё рухнуло.       Дверь внизу с грохотом распахнулась. Ворвался Мацуда с криком о поимке Киры, за ним — вооружённые агенты. Эл, не отрывая взгляда от Лайта, спрятал руки в карманы джинсов и медленно, очень медленно начал подниматься по лестнице наверх — навстречу своей смерти, которую уже вписали в Тетрадь.       Лайт остался стоять на ступени, глядя ему вслед.       Рюк завис над его плечом.       - Ну что? Я же говорил. Никогда. Он ведь последний, кто мог бы сделать тебя счастливым. Не как бога. А просто... как человека, которого кто-то понял.       Лайт молчал. Он смотрел на удаляющуюся сутулую спину Эла, и впервые за долгое время в его груди не было ни триумфа, ни злости. Там была пустота. Абсолютная, звенящая пустота, которую отныне ничем нельзя было заполнить.       Он выиграл мир. И потерял того, ради кого, возможно, стоило в этот мир смотреть.       - Знаю, – тихо сказал Лайт, но обращался он не к Рюку. Он обращался к фигуре, скрывшейся за поворотом. – Я знаю, Эл.       Хруст яблока разнёсся по лестничной клетке похоронным звоном. Рюк ухмыльнулся, глядя в спину своему владельцу, и прошептал так, чтобы никто не услышал:       - А ведь он даже не понял, что только что проиграл. Жалко. Это было интересно.