Счастье не для тебя

      Рюк сказал это почти сразу: «Ха-ха, интересно, интересно. Но знаешь, Лайт? Владелец Тетради Смерти никогда не попадет ни в рай, ни в ад. И что еще хуже… он никогда не будет счастлив».       Тогда Ягами Лайт, старшеклассник, гений и будущий Бог нового мира, лишь усмехнулся про себя. «Глупости, — подумал он. — Счастье — это удел слабых. У меня есть цель».       Сейчас он сидел на полу просторной квартиры в Токио, прислонившись спиной к холодной стене. Напротив, скрестив ноги по-турецки и согнувшись в своей излюбленной сутулой позе, сидел Эл Лоулайт. Величайший сыщик в мире, его заклятый враг и… человек, который сейчас держал в руках две кружки с остывшим кофе.       В этой вселенной не было ничего привычного. Здесь была сделка. Слишком сложная, слишком хрупкая сделка, заключённая на пепле их противостояния. Кира перестал убивать преступников ровно на семьдесят втором дне расследования. Взамен L пообещал не раскрывать личность подозреваемого №1, пока не найдет неоспоримых доказательств. Они зашли в тупик, который назвали «перемирием». И почему-то оказались заперты в одной квартире под предлогом «наблюдения».       — О чём думаешь?       — О том, что кофе снова остыл, — солгал Лайт. На самом деле он думал о том, как легко было бы сейчас написать имя Эла на клочке бумаги, если бы этот клочок был у него под рукой. Но Тетрадь была спрятана в надёжном месте, а в этой комнате не было ничего, кроме книг, мониторов и этого белого, неестественно бледного человека.       — Я слышал, как ты разговаривал во сне прошлой ночью, — вдруг сказал Эл, ставя кружку на пол. Его черные глаза, лишенные белков в полумраке, впились в лицо Лайта. — Ты звал чьё-то имя.       Лайт почувствовал, как пальцы сами собой впиваются в колени. Холодок пробежал по позвоночнику. Имя? Какое имя? Он надеялся, что это не было «Миса» или, упаси боже, название той самой Тетради.       — Это была девушка?       — Я думал, у нас с тобой не принято врать в рамках перемирия, Лайт-кун. Ты звал… «Рюк».       Тишина в комнате стала вязкой, как патока.       Лайт медленно выдохнул. Он уже давно научился врать богу смерти, а уж человеку и подавно.       — Странно. Наверное, я пересмотрел твои файлы на тех убийц, которых мы не поймали. Рюк — имя одного из серийных маньяков в Германии, если я не ошибаюсь. Ты же сам просил меня помогать с профилированием, раз «Кира» временно затих.       Эл моргнул. Один раз. Медленно.       — Умно, — сказал он. — Но ты ошибаешься. В Германии не было маньяка с таким именем. Я проверял.       Лайт улыбнулся той самой своей идеальной, отточенной улыбкой, которую репетировал перед зеркалом ещё в старшей школе.       — Значит, я ошибся. Просто сон.       Эл смотрел на него еще несколько секунд. Затем его лицо расслабилось, и он, словно тряпичная кукла, повалился на бок, подложив ладонь под щеку.       — Знаешь, Лайт-кун, — пробормотал он, глядя в стену. — Мой самый первый учитель говорил мне: «Эл, правда всегда делает человека одиноким». Я тогда не понял. Думал, одиночество — это плата за превосходство.       — А теперь понял? — голос Лайта прозвучал глухо.       — Теперь я думаю, что правда не делает одиноким. Это ложь делает одиноким. Потому что ложь приходится носить в себе одному.       Лайт почувствовал, как внутри него что-то неприятно кольнуло. Он посмотрел на Эла. Сейчас, в этой неестественной позе, без своих обычных театральных жестов, он выглядел… уязвимым. И Лайт вдруг с невыносимой ясностью понял, что если бы он не нашёл Тетрадь Смерти, они могли бы сидеть вот так и просто пить кофе. Они были бы равны. Два гения, два одиноких человека, которые могли бы понимать друг друга с полуслова.       — Эл, — тихо сказал Лайт, чувствуя странное, непозволительное желание сказать правду. Всего на секунду. Снять этот груз. — А что если бы я сказал тебе, что…       Он замолчал.       На кухне, в ящике с приправами, в пластиковом пакете из-под сахара лежал вырванный листок из Тетради. И в кармане Лайта лежала ручка. Эл был без наручников. Эл был в двух метрах. Эл был беззащитен.       Если бы он признался, Эл бы понял. Он бы понял масштаб гениальности Лайта, масштаб его замысла. Но затем он бы попытался его остановить. А значит, Лайту пришлось бы его убить. Или убить его позже. Или сейчас. Мысль об этом не вызывала ни радости, ни азарта. Она вызывала тупую, вязкую усталость.       — Что? — Эл приоткрыл один глаз.       Лайт покачал головой, и его улыбка снова стала безупречной маской.       — Что если бы я сказал, что хочу есть? Сладкое. Твой любимый клубничный джем закончился, а я смотрю на тебя и завидую.       Эл на секунду замер, а затем издал странный звук — что-то среднее между смешком и вздохом.       — Лайт-кун, ты ужасный лжец. Твой пульс участился на пятнадцать ударов, когда ты хотел сказать что-то другое.       — Ты не можешь знать мой пульс без датчиков.       — Могу. Я знаю тебя слишком хорошо. Это моя работа — знать людей лучше, чем они знают себя.       Лайт поднялся на ноги, прошел к окну и распахнул его настежь. Ночной Токио шумел внизу. Там, в этом городе, его боялись миллионы. Там его называли Богом. А здесь, в этой душной комнате, он был просто подозреваемым, который не может признаться в любви… к самому себе? К своей идее? Или..       — Эл, — сказал Лайт, не оборачиваясь. — Ты когда-нибудь был счастлив?       Вопрос повис в воздухе.       Эл сел, обхватив колени руками. Его лицо было серьезным.       — Когда я разгадываю загадку, — честно ответил он. — В тот самый момент, когда пазл сходится. Это длится долю секунды. А потом снова пустота. А ты?       — Я думал, что буду счастлив, когда стану… — Лайт запнулся. — Когда добьюсь своего.       — И?       — Я уже почти добился. Но счастья нет. Есть только… работа.       В этот момент за его спиной раздался шорох. Лайт резко обернулся. Эл стоял в полуметре, засунув большие пальцы в карманы джинсов. Они смотрели друг на друга.       — Рюк, — вдруг произнес Эл вслух, глядя Лайту прямо в зрачки. — Тот, кого ты звал во сне. Это не маньяк, Лайт-кун. Это… бог смерти? Я прав?       Лайт побледнел. Его рука инстинктивно дернулась к карману, где лежала ручка. Сердце заколотилось в бешеном ритме. Он понял. Эл понял всё. Всю игру. И сейчас…       Но Эл не двинулся с места. Он лишь склонил голову, глядя на Лайта снизу вверх, как смотрит учёный на микроскоп, в котором вот-вот должно произойти великое открытие.       — Не убивай меня, — сказал Эл тихо, без страха. — Хотя бы сейчас. Убьёшь — и твоя тайна умрет вместе со мной. Но ты же знаешь, что я оставлю зацепки. Если я умру, через неделю мое расследование опубликуют в открытом доступе. Ты проиграешь. А если не убьёшь… мы продолжим играть в эту игру. И ты никогда не будешь ни Богом, ни человеком. Ты будешь вечно сидеть между небом и землей, держа в руках Тетрадь, которая сожрала твою душу ещё до того, как ты в нее что-то написал.       Лайт сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Он мог. Он мог убить его прямо сейчас. Одним движением. Но что-то останавливало его. Не страх разоблачения. Не правила игры.       Правда.       Рюк говорил правду. Владелец Тетради не может быть счастлив. Потому что счастье — это честность, это слабость, это возможность довериться другому. А Кира, даже стоящий в двух шагах от своего врага, обречён на вечное одиночество.       — Ты прав, — выдавил из себя Лайт, опуская руки. Улыбка сползла с его лица, оставив лишь пустоту. — Я Кира.       Эл кивнул, словно услышал то, что знал всегда.       — Я знаю.       Они стояли друг напротив друга. Враг перед врагом. И в этой тишине Лайт вдруг понял, что Рюк был трижды прав. Счастья нет. Есть только это — вечное, мучительное притяжение к человеку, который понимает тебя настолько, что готов уничтожить. Или быть уничтоженным.       На подоконник, хрустя крыльями и чавкая яблоком, опустился Рюк. Он переводил взгляд с одного на другого и скалился в своей жуткой улыбке.       — Ох, Лайт, — проскрипел бог смерти. — Кажется, твоя игра становится слишком скучной. Или слишком интересной? Я запутался. Но смотри, как бы тебе не захотелось снова взять в руки ручку. Ведь ты уже пробовал быть человеком. Не получилось же?       Лайт медленно поднял голову. В глазах Рюка он увидел свое отражение. Не Бога. Не гения. Просто мальчишку, который нашёл тетрадь и решил, что может переписать мир, но забыл переписать себя.       Он взглянул на Эла. Эл смотрел на пустое место, где, как ему казалось, должен стоять Рюк, и его лицо было лицом человека, который наконец-то нашел ту самую, последнюю деталь пазла.       Лайт сделал шаг назад, к столу. Его пальцы коснулись ручки.       — Ты прав, — повторил он, глядя Элу в глаза. — Я не убью тебя сейчас. Но и счастлив я не буду. Никогда.       — Я знаю, — ответил Эл. — Это цена, которую ты заплатил еще в тот день, когда поднял тетрадь с земли.       За окном шумел город, который никогда не узнает правду. А в маленькой комнате двое гениев смотрели друг на друга, понимая, что их обоих это проклятие коснулось. Один владел Тетрадью Смерти. Второй был единственным, кто смог это доказать. И оба они были бесконечно, беспросветно одиноки в своём величии.       Рюк захохотал, отбрасывая огрызок яблока, и его смех эхом разнесся по комнате, подтверждая древнюю истину, которую Лайт услышал в самом начале, но не захотел понять.       Бог нового мира не может быть счастлив. Потому что Боги всегда одиноки.