Счастье не для тебя

      Зимний ветер облизывал стекла пентхауса, но Лайт Ягами даже не замечал холода. Он стоял у панорамного окна, глядя на неон Токио, который когда-то казался ему алтарём, а теперь напоминал кладбищенские фонари. В руке он сжимал ручку — ту самую, которой не писал уже три года.       С тех пор, как Эл исчез из камеры смертников, из здания штаб-квартиры, из жизни, — в мире Лайта образовалась чёрная дыра. Он победил. Мир затих в благоговейном ужасе перед Кирой. Но вместо триумфа Лайт чувствовал только осколки льда там, где у нормальных людей бьётся сердце.       — Ты выглядишь паршиво, — раздался голос позади.       Лайт не обернулся. Он знал, что это не Рюк — бог смерти возился с яблоками в углу. Этот голос был тоньше, насмешливее и принадлежал призраку, которого Лайт никак не мог вытравить из своей головы.       — У тебя круги под глазами, Ягами-кун. Неужели бремя бога слишком тяжело для твоих идеальных плеч?       Лайт медленно повернулся. Эл сидел на его диване, сгорбившись, как всегда, обхватив колени руками. Белая рубашка, джинсы, босые ступни. Только лицо было другим — бледнее обычного, с едва заметной трупной синевой под кожей.       — Ты не настоящий, — сухо сказал Лайт. — Мое подсознание выбрало самую раздражающую форму для самоанализа.       — Сомневаюсь, — Эл склонил голову набок, изучая его темными глазами, — что ты бы предпочёл видеть Мису в школьном купальнике. Раз я здесь, значит, тебе нужно, чтобы кто-то сказал тебе правду. Ведь все остальные либо боятся тебя, либо поклоняются.       Лайт усмехнулся, проходя к бару. Его пальцы уверенно налили виски, но рука дрогнула, когда он поднес стакан к губам.       — Я создал новый мир. В нём нет места преступности, войнам, несправедливости.       — В нём нет места мне, — тихо закончил Эл. — Ты убил меня, Лайт. Сделал это хладнокровно, через Рэм. И знаешь, что самое забавное? Ты мог бы убить меня тысячей способов, но ты выбрал тот, где я умер, держась за твою ногу, умоляя о помощи. Ты хотел, чтобы я чувствовал твою победу кожей.       Лайт резко поставил стакан, расплескав янтарную жидкость.       — Это была необходимость. Ты стоял между мной и справедливостью.       — Справедливостью? — Эл поднялся с дивана и бесшумно, как кошка, приблизился. — Или одиночеством? Скажи мне, Кира, кто теперь разгадывает твои загадки? Кто смотрит на тебя с вызовом? Кто заставляет твое сердце биться быстрее не от страха разоблачения, а от... предвкушения?       — Замолчи.       Но Эл не замолчал. Он остановился в шаге, и Лайт с ужасом понял, что чувствует запах клубники — тот самый, которым пахли пальцы Эла, когда тот постоянно ел сладости.       — Рюк сказал в самом начале, — Эл поднял руку и коснулся холодными пальцами щеки Лайта, от чего тот вздрогнул. — Он сказал: «Кира будет единственным несчастным человеком». Ты думал, это значит, что тебя поймают? Нет. Это значит, что ты победишь. И останешься один в пустой вселенной, где никто не бросит тебе вызов, никто не будет стоять на другом конце доски.       — Ты мёртв, — прошептал Лайт, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Ты всего лишь фантом. Моя слабость.       — Твоя единственная настоящая привязанность, — поправил Эл. — Которую ты убил собственными руками. И теперь, сидя на троне, ты будешь слышать мой голос каждый день. Потому что боги обречены на вечное созерцание своих грехов. А твой грех — это я.       В дверь постучали. Голос отца, старого и уставшего, спросил о планах на вечер. Лайт моргнул — и видение исчезло. На диване сидел только Рюк, грызущий яблоко и наблюдающий за ним с ленивым любопытством.       — Этот парень тебя доконает, даже будучи мёртвым, — хмыкнул бог смерти. — Я говорил. Тетрадь не приносит счастья. Особенно когда владелец так отчаянно хочет, чтобы его понял тот, кого он уничтожил.       Лайт сжал кулаки, снова поворачиваясь к окну. В отражении на стекле, на секунду, ему показалось, что Эл стоит у него за спиной, положив подбородок на плечо.       — Я не жалею, — сказал Лайт в пустоту. — Я создал утопию.       — Утопию, в которой ты плачешь по своему единственному равному, — раздался шёпот сзади. Или просто завывание ветра.       Когда Сойчиро Ягами вошел в комнату, он застал сына стоящим посреди роскошной гостиной. В руке Лайт держал белую пешку — одну из тех, что остались от шахматного набора Эла, который Лайт забрал из старой штаб-квартиры.       — Кого ты зовёшь на ужин? — спросил отец.       Лайт поднял глаза. В них было что-то, чего Сойчиро никогда не видел раньше — усталость, граничащая с бездной.       — Никого, — ответил Лайт, сжимая пешку так сильно, что она врезалась в кожу. — Больше никого не осталось.       Он правил миром, но был рабом собственного одиночества.       И в этот момент, в миллиарде мировых молитв, вознесённых к Кире, ни одна не просила о счастье для него самого.