Бережно к Панде

      Церемония награждения проходит смутно, как Шайдоров потом будет вспоминать, но очень весело и радостно. У Миши уже в какой-то степени даже скулы болят от того, как широко он улыбается. Но всё это отходит на второй план, когда перед уходом в свою раздевалку его окликает, наверное, самый близкий и любимый человек – Ника. Его невозможный, волшебно ласковый Ника Эгадзе.       Мишину бедовую голову нередко посещала мысль, что ну вот не может такой замечательный человек существовать, что каждый раз видится ему, мерещится на фоне стресса, усиленных тренировок. Но каждый раз, когда такие гадкие размышления появлялись, Ника как чувствовал, и – вот уж действительно чудеса – на следующее утро в дверь Шайдорова раздавался звонок, а через минуту Миша уже держал в руках скромный, совсем небольшой, но невероятно важный для него букетик гипсофил. И всегда с какой-нибудь записочкой. Да, не почерком грузина, но с частичкой его души. И каждый раз Миша клал записочку в отдельную неброскую коробочку с единственной наклейкой на крышке – флаг Грузии, – имеющую своё место на полочке над рабочим столом.       Шайдоров даже не побоится сказать, если спросят, кому он благодарен за то, что до сих пор продолжает трудиться, даже если кажется, что никакого прогресса нет, что есть один лишь одинаковый рутинный процесс, не приносящий былого удовольствия, – он без промедлений назовёт Нику. Потом, конечно, родителей, но в первую очередь именно Эгадзе.       В проходе между раздевалками он появляется не то чтобы неожиданно, просто тихо, почти украдкой. Миша сразу узнаёт родные ладони на глазах, а затем мысль подтверждается и ощущением точёного подбородка на своём плече, и горячим шёпотом на выдохе в правое ухо, от которого табун мурашек бежит по спине и загривку, в животе комок нервов затягивается в тугой узел, а ноги подкашиваются:       – Победитель заслужил достойную награду. Зайдёшь ко мне сейчас в полтретьего?       Шайдоров шумно вдыхает, сглатывает и чуть дёрганно кивает. На это Ника на самой довольной и ехидной улыбке бросает «Мгм», языком мажет по мочке уха, а затем ощутимо кусает загривок. Миша дёргается вперёд и вскрикивает, но Эгадзе опять опережает его действия: левой рукой он заранее закрыл ему рот, чтобы звук капитально задушить и лишнего внимания не привлечь, потому что казах этого не любит, а правой сейчас прижал к себе.       – Буду ждать тебя, ჩემი გმირი, – напоследок тихо говорит грузин уже в левое ухо, и как раз это практически окончательно добивает Шайдорова: вмиг становятся неважными возможные люди вокруг, ледовый комплекс, победа, Олимпиада, весь мир в целом. Всё сужается до одного единственного желания: рухнуть на колени перед своим личным божеством и совершенно бесстыдно смотреть, трогать, чувствовать, чувствовать, чувствовать.       И Миша действительно едва не падает, однако сильные руки Ники тут же подхватывают его и плавно перемещают к холодной стене возле двери с табличкой “Shaidorov M. | KAZ”, позволяя наконец увидеть себя. Казах вцепляется дрожащими пальцами в дверной косяк и плечо своего парня и не может вымолвить ни слова, лишь молча хватая воздух и широко распахнутыми глазами глядя на крайне довольную широкую улыбку и в искрящиеся глаза напротив. Эгадзе напоследок лишь коротко целует парня в лоб, треплет кудрявую макушку и уходит, заложив руки в карманы, как ни в чём ни бывало.       А Шайдоров готов его уже проклинать (или боготворить, он ещё не решил) за то, что тот, как обычно, слишком заботливый. Слишком нежный даже когда сам провоцирует Мишу. Слишком хорошо помнящий, как его Панду потом корёжить будет, когда наваждение спадёт и он начнёт капитально стрессовать и паниковать из-за того, что их могли услышать, увидеть, что они заходили в мишину раздевалку, что пособрали всю на свете грязь с пола и стен, потому что их навряд ли протирают, из-за многочисленных таких “а что, если…”.       Именно от последней мысли глубоко в груди казаха любовь начинает растапливаться масличком, разливаться по каждой клеточке. Распалённая Никой страсть утихает, на её место приходит всепоглощающая нежность. Потому одухотворённый и снова переполненный силами он собирает себя в нечто цельное и скрывается за дверью своей раздевалки.