And in the dark I want to see you

Ада перестаёт отдавать себе отсчёт в своих действиях ровно в тот момент, когда их губы соприкасаются. Поцелуй выходит смазанным, а на языке горчит привкус дешёвого алкоголя и крови. В любой другой день она бы скривилась и вообще не стала бы добровольно прикасаться к... да как же его теперь назвать-то? Леон-да-хер-ли-ты-не-отстраняешься-Кеннеди. В голове полнейшая пустота, а в мыслях всплывает только то, что губы у него сухие. Ей должно быть противно. Она должна оттолкнуть и сказать, что это ошибка. Но почему-то хочется только, чтобы Мур ударила ещё раз, в надежде, что вся эта дрянь вылетит из её черепа. Но не вылетит оно никуда. Въелось в подкорку похуже раковых клеток. Потому единственное, что поможет избавиться – хирургический скальпель. И то без гарантий. Леон застывает на месте, и пальцы, до этого аккуратно сжимавшие её подбородок, слегка дергаются, словно лёгким током ударили. Он не отвечает и, походу, даже не дышит. Вонг отстраняется быстрее, чем осознает. То, что длилось буквально несколько секунд, растягивается для неё как в замедленной съёмке. Она тут же отпускает его запястье, и в этой неуютной тесной ванной повисает отвратительная тишина. Вода капает из крана с тихим глухим звуком, словно это отсчёт до чего-то неизбежного. Кеннеди смотрит на неё нечитаемым взглядом, но его выдаёт только морщинка меж бровей. И Ада контакт зрительный разорвать не может, будто её привязали и голову гипнозом заморочили. В голове только одно слово крутится: «пиздец». И они молчат. Вонг, несмотря на то что дышать через покалеченный нос больнее, чем когда-либо, лицо держит профессиональнее актёра, которому «Оскара» бы вручили. Только глаза выдают с потрохами: моргает реже, боится момент упустить. А потом слышит, как он выдыхает чуть хрипловато. Грудь рвано приподнимается, словно ударили прямо в солнечное сплетение – и Ада понимает, что, кажется, облажались они вдвоём. – У тебя кровь до сих пор, – наконец выдаёт Леон. Голос севший, словно молчал пару-тройку дней. Пульс бьёт по шее и едва ощутимо отдаётся в кровоточащей губе и переносице. Она подавляет желание вцепиться зубами в пересохшую нижнюю губу, потому что его взгляд мечется от приоткрытого рта до карих глаз. И Ада не может ответить. Ни одного слова не клеится в голове, как бы не пыталась. Вся логика, рациональное мышление и серое вещество с размаху вылетели в окно. Поэтому она медленно (страх?) встаёт с бортика ванной, заставляя Кеннеди отступить на шаг, чтобы не столкнуться. Держится за край раковины (опасение?), словно ногам больше доверять нельзя. В зеркало смотреть не хочет – отталкивает парня плечом, ступая к двери (бегство?). Тактическое отступление – заверяет себя она. И он ничего не говорит. Смотрит в затылок и почти смиренно позволяет утекать, подобно воде сквозь пальцы. – Расслабься, красавчик, – бьёт словами сродни пощёчины, голос держа ровным и почти скучающим, – сегодня не кусаюсь. Бросает через плечо, но на него не смотрит – а к чему? Рука дёргает ручку, и дверь открывается, впуская её в комнату общежития. Его комнату, которую он делит с Луисом последние два с половиной года. Она вылетает в коридор, даже не оборачиваясь. Спину гордо всё же держит, между лопаток ощущая неприятную нервозность, которая в жизни её никогда не мучила. И это заставляет плечи выпрямить ещё сильнее. Спустя пару секунд ей навстречу выскакивает Луис со слегка потерянным видом и бутылкой сидра. – Dios mío! Ада, cariño, что с тобой? – испанец впервые выглядит действительно обеспокоенным, но девушка просто проходит мимо него, кидая угрюмое: – Так, царапина. Серра останавливается, глядя брюнетке вслед, прежде чем ринуться в свою комнату, откуда та вышла. Вонг этого тоже не замечает, продолжая цокать каблуками (как она вообще ещё идёт?) в непонятном направлении.

***

Луис едва ли не путается в собственных ногах, врываясь в комнату. Первое что он видит – как Кеннеди стоит в дверном проёме ванной, прислонившись плечом к косяку с таким видом, будто это ему в нос дали. – Amigo, что тут произошло? – настороженно спрашивает Серра, с ног до головы друга оглядывая. – Почему у твоей Джульетты лицо, живописно украшенное побоями? Леон морщится от прозвища, вылетевшего из рта испанца, но отвечает отстраненно, совсем на себя не похоже: – С Мур поцапалась. Луис таращит глаза, сразу меняясь в лице со скептического до удивлённого. Он открывает рот, собираясь засыпать друга шквалом вопросов, но Кеннеди его опережает – устало, почти обречённо: – Не спрашивай. Но на Серру предупреждение сработало лишь на процентов пять, поскольку тот выждал паузу в пару секунд, прежде чем сказать: – Я, конечно, слышал, что женщины – существа опасные, но... – Луис, – чеканит Леон уже более настойчиво. – Вы поссорились из-за этой белобрысой? – не унимается испанец. Кеннеди одаривает его не впечатлённым взглядом, размышляя, насколько плохо прикончить человека, будучи студентом на направлении уголовного права. Возможно, всё-таки непростимо. – Не лезь куда не надо, – сдержанно отвечает парень. – А мне надо... – Луис, я тебя убью, – тихо, чересчур спокойно отвечает Леон. Серра только усмехается, руки поднимая в притворной капитуляции. – На похороны тогда принеси гибискусы красные или... Но фраза остаётся недослушана: Леон тяжело вздыхает и закрывает дверь ванной, отгораживая себя от ненужной болтовни и допросов. Испанец слышит только приглушенную музыку где-то в той самой гостиной, шум воды, и тихое бормотание, похожее на «час от часу не легче, блядь». Луис задумчиво мычит, отпивая сидр и бубнит себе под нос: – Interesantísimo.

***

Ада не помнит, как дошла до женского общежития и как добралась до комнаты. Всё произошло по памяти, а ноги вели сами. Помещение встречает её одиночеством и блаженной темнотой. Часы на стене тикают каждую секунду, а половица под её ногой жалобно скрипит. Вонг сегодня не чувствует жалости ни к чему. Она скидывает каблуки и швыряет их куда-то в шкаф, впервые не имея желания аккуратно поставить на полочку. Ноги болят. Нос болит. И губа дурацкая тоже болит. Пальто отлетает на бедную вешалку. Щёлкает выключателем в небольшой ванной – холодный свет тут же режет глаза. Она морщится, жмурится, чтобы согнать неприятное ощущение. Рука машинально находит кран и включает воду. Ада умывается, размазывая и стирая остатки макияжа, который в некоторых местах смешался с запекшейся кровью. Шипит, когда задевает разбитую губу или переносицу. Из зеркала на неё смотрит совершенно незнакомая девушка: со слегка взлохмаченными волосами, опухшим носом и едва заметным синяком, который уютно устроился под глазом, где под кожей лопнули капилляры. Красавица. Где Леонардо да Винчи с мольбертом и масляными красками? Вонг хватает ватные диски и принимается в очередной раз оттирать кровь под носом и промывать идиотскую ссадину на верхней губе. Больно, отвратительно, глупо – продолжает менять хлопковые кружки, челюсти сжимая. А всё кровью окрашенное летит в мусорку в углу. – Ада! – дверь в их комнату распахивается так, будто её плечом выбили. – Ада, ты... Джилл, всё ещё в куртке и с красными щеками (видимо, бежала), залетает внутрь, чуть ли не в панике оглядываясь по сторонам, прежде чем замечает свет в ванной и фигуру подруги. – Ада, мне сказали, что... Мама родная! – шатенка замирает на пороге, стоит только открыть дверь убогого помещения два на два. – Ты в порядке? Вонг ловит её силуэт в отражении, опираясь ладонями на холодную керамику раковины. И почему-то плечи лишь на долю секунд опускаются, прежде чем брюнетка их выпрямляет, выключая воду. – В порядке. Живая же, – монотонно отвечает Ада, полностью оборачиваясь. Джилл глазами цепляется за последствия секундной драки, но руки не тянет, зная, что её оттолкнут на полпути. Впервые что ли? – Мне сказали про Мур, – говорит Валентайн, делая шаг назад и пропуская подругу в комнату. Вонг проходит мимо, направляясь в сторону шкафа. Молчит, ищет что-то между вещами на плечиках, а затем достаёт бордовый свитер. Никто так и не включает свет. – Ты хорошо ей вмазала, – продолжает шатенка, стаскивая куртку с плеч и кидая её на вешалку, – она там чуть ли не гавкала. Уголки губ Ады слегка дёргаются, но Джилл этого не видит и не увидит. – Она заслужила, – голос у брюнетки звучит глухо, почти безразлично, но в груди странное чувство гордости. Валентайн тихо усмехается себе под нос, садясь на край кровати. Принимается развязывать шнурки своих берцев, пока Ада скидывает платье на спинку стула и натягивает домашние штаны со свитером. – Крис сказал, что это лучшее, что он видел за последний семестр, – Джилл перевела тему в более беззаботную, за что Вонг была искренне благодарна. – Рада, что развлекла публику, – сухо ответила она. Дальше разговор не зашёл. Затем Валентайн спустя несколько минут принесла холодную банку с колой, чтобы можно было приложить к носу. Ада увидела, что та была диетическая и невольно усмехнулась. Такую только Мур подавай. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом страниц учебника по инженерии, который читала Джилл. И Вонг действительно рада, что та не стала лезть с ненужными расспросами или комментариями после случившегося. Потому что вспоминать идиотский вкус крови и пульсирующий от боли нос не хотелось. Как и не хотелось вспоминать случившееся в ванной. Но мозг решил воспроизводить события в ровном хронометраже, словно издеваясь. Ада пробовала читать, чтобы разгрузить голову и поскорее заснуть в надежде, что этот день кончится. Но даже когда стрелка часов перевалила за полночь, а соседка тихо дремала в обнимку с конспектом, покой решил не приходить. Она разглядывала трещины в потолке, обессиленно лежа в кровати и размышляя о том, что её обязательно закинули бы на восьмой круг ада: заковали бы в свинцовую мантию и заставили любоваться позолотой оков. А сейчас разве не так? Не заковала ли она себя сама, заключив сделку с Кеннеди? Тяжёлый вздох – сдаётся и переворачивается на бок, отворачиваясь к стене. Но гадкое грызущее чувство не пропадает, оставаясь где-то под колеблющимися рёбрами, как напоминание. Кого ты на самом деле обманываешь?

***

Утро воскресенья начинается весьма скверно: Вонг просыпается позже восьми тридцати, потому что нос не дышит и смутно отдаёт тянущей болью. Просто сказка. Джилл всё ещё сопит, уткнувшись лицом в край подушки, и лишь тетрадь торчит из-под её подмышки. Вот кто действительно отдыхает на выходных. Брюнетка проводит ладонью по лицу, в очередной раз морщась из-за прикосновения к синяку. В следующую секунду рука уже тянется к полуразряженному телефону, который со вчерашнего вечера лежит нетронутым на столе. Небольшой экран оживает, и Аду словно окатывает холодной водой. Она смотрит на строчки на блокировке, начиная подозревать, что Мур действительно вышибла ей мозги или посодействовала сотрясению. Потому что строка уведомлений содержит три непрочитанных оповещения со вчерашнего вечера. И все они от контакта, который в её телефонной книге значится как «Кеннеди». ''Дошла?'' – 22:37 ''Живая хоть?'' – 22:49 ''Ответь потом.'' – 23:18 Девушка смотрит на свой телефон так, будто он начал тикать и пора искать нужный провод для обезвреживания. Здравый смысл подсказывает ответить на сообщения, привычное мышление – кинуть мобильный трёхочковым в мусорку на другом конце комнаты. Но выбирает самый примитивный вариант: нажимает на кнопку сбоку и откладывает устройство обратно на стол, будто ничего и не видела. А затем переворачивается на другой бок, решая последовать примеру Джилл – доспать до обеда.

***

Она отвечает уже ближе к полудню, написав краткое и по какой-то необъяснимой причине глупое:

А.В.:

Жива.

На этом переписка заканчивается, потому что последнее сообщение остаётся помеченным значком 'прочитано'. И Вонг постепенно начинает размышлять о том, чтобы переименовать его в какое-нибудь парнокопытное. В «Баран», к примеру. Но стоит ей вечером обнаружить на краю стола фотографию, распечатанную с полароида, как что-то в неприятно щёлкает. Она. Леон, обнимающий её и слишком легко целующий в щеку. 05/12/'09 08:06. Ада отказывается рассматривать фотокарточку дольше, чем необходимо. Поэтому картон девять на одиннадцать оказывается заперт между страницами старой тетради, а сама тетрадь – запихнута в ящик стола в самый дальний угол. Она больше не позволяет себе вспоминать вчерашний день. Вместо этого берёт какой-то старый детектив и читает ровно до двести третьей страницы, прежде чем сон накатывает раньше положенного.

***

Понедельник начинается со снегопада, который валит так, будто в их штат вот-вот на гастроли приедут белые медведи и вся живность Арктики. Вонг последние пять минут из окна своей комнаты наблюдала за тем, как какие-то парни строили (пытались сделать) кривого снеговика. Но всё же надоело ей достаточно быстро, поэтому она, отпив остывший чай, поплелась в ванную закрашивать жёлто-фиолетовое чудо на лице, которое больше походило на результат неудачной стычки с Майком Тайсоном. Джилл утешала её тем, что нос Мур выглядит в сто раз хуже и теперь сдвинут на восток. Ровно в восемь двадцать девять брюнетка вышла из здания общежития, где на лестнице её уже ждал Кеннеди с кофе. И какая-то дурацкая иголка кольнула её чуть ниже ключицы при виде этого. Ада убедила себя, что это виновата брошь. Его привычное «привет» звучит слишком обычно и слишком ровно. И Вонг отвечает тихим «ага» и забирает стаканчик из чужих рук, тут же делая глоток. Кофе горчит и обжигает язык, но это всяко лучше, чем пытаться вести разговор. Особенно с ним. Особенно сейчас. До университета они идут молча, и Леон даже не выкидывает что-нибудь саркастичное перед тем, как повернуть в сторону другого корпуса. – Увидимся, – говорит он, уже шагая прочь. И Ада не отвечает, смотря ему в спину и слушая тихий хруст снега под его ногами. Она заходит в здание, так и не заметив пару любопытных глаз неподалёку.

***

Часы монотонно тикают в стенах лаборатории, пока Луис корпит над очередным экспериментом, хотя обычно предпочитает спать без задних ног минимум до девяти. Редфилд, сидящий на табуретке в паре метров от друга (и видимо перепутавший факультет авиационных технологий с биологическим), уже минут пять теребит халат, который, по его словам, мал ему в плечах. – В лабораториях не поднимают гантели, чего ты ожидал? – беззаботно говорит Серра, пока рассматривает образцы в микроскопе. – Что здесь сидят не дрыщи, – фыркает Крис. – И что слухи про то, что ты волосы в хвост собираешь, были шуткой. Испанец лишь презрительно пробормотал что-то на родном языке, явно другу не понятное. – Что ты вообще там высматриваешь? – лениво интересуется Редфилд, отстав от угрожающе натягивающегося халата. – Что-то живое, – таинственно отвечает Луис. – Что? – приподнимает бровь парень. – Понятия не имею, но оно шевелится. В помещение неожиданно (ну, не очень) врывается Карлос: нагло и совершенно бесцеремонно, даже не удосужившись снять с себя куртку. – Джентльмены, вы не поверите! – гордо заявляет Оливейра, бросая рюкзак рядом с входной дверью. Крис и Луис скептически переглядываются, и Серра подаёт голос: – Что случилось с утра пораньше? Карлос трет ладони друг об друга, расплываясь в хитрой усмешке, и плюхается на свободный стул, полностью пренебрегая правилами посещения лабораторий университета. – Сплетни, господа, сплетни, – отвечает он. Испанец заинтересованно приподнимает бровь, всем корпусом разворачиваясь к товарищу. Редфилд ограничивается неразборчивым ворчанием и закатыванием глаз. – De gué se trata? – спрашивает биолог. – Наши Ромео и Джульетта, – цокает языком Оливейра, – кажется, в разладе. Серра задумчиво хмыкает, потирая ладонью щетину, словно пытается что-то вспомнить. – А с чего ты это взял? – чуть более отстраненно говорит Луис. – Они всю дорогу молчали и выглядели так, будто их насильно рядом идти заставили, – выдал Карлос, скрестив руки на груди. Крис тяжело вздохнул, сжав пальцами переносицу. – Может, оставите их в покое? – устало отозвался он. – Взрослые люди, сами разберутся. – Я с одним таким «взрослым» в одной комнате живу. И знаешь что? – испанец обернулся на Редфилда. – Хрен там плавал. – Может, она ему тоже врезала? – предположил Оливейра, за что получил ещё один угрюмый взгляд от Криса. – Что? Вероятность никогда не равна нулю. Серра открывает рот, чтобы что-то сказать, но в коридоре раздаются чьи-то шаги, а затем на пороге объявляется Альберт Вескер собственной персоной. В чёрной водолазке, неизменных солнцезащитных очках и с папкой документов под мышкой. Все трое замирают, опасливо поглядывая на вошедшего. Он приподнимает очки, и его взгляд медленно скользит по ним: Крис в халате на пару размеров меньше, Луис с хвостиком и удивлённый выражением лица и Карлос в куртке посреди стерильного помещения. Вескер опускает очки обратно на переносицу и с абсолютно каменным выражением лица изрекает: – Я вижу, лаборатория переквалифицировалась в филиал шапито. Редфилд, халат Биркина тебе не по размеру. Оливейра, пошёл вон. И дружка забери. Карлос, будучи не глупым, подскакивает с табурета и спешит ретироваться, хватая рюкзак с пола. Он оборачивается на Криса, который стягивает с себя подобие смирительной рубашки для лаборантов, ворча про «зараз очкастых», и тоже покидает помещение. Луис смотрит на закрывшуюся дверь с лёгкой грустью. Альберт проходит к столу и кладёт бумаги на край, чтобы вернуться к вешалке и накинуть халат. И Серра лениво подпирает подбородок рукой, глядя на магистранта. – Вескер, у тебя вообще сердце есть? – скучающе интересуется он. Альберт оборачивается на биолога, поправляя манжеты халата, и едва заметно приподнимает бровь. – До пятницы, – произносит он ровным, совершенно бесстрастным тоном, – было в холодильнике в третьей морозильной камере. Вескер поправляет солнцезащитные очки, отправляя их обратно на переносицу, откуда они всё время съезжают, и так же равнодушно направляется к стеллажам с записями экспериментов. Луис застывает, переваривая информацию. Он не уверен, что это шутка, потому что в лабораториях может быть что угодно. Поэтому испанец мычит себе под нос, решая не уточнять, кому именно оно принадлежало.

***

Вторник проходит в полном избегании. Это какое-то негласное правило, которое никто не утверждал, но они оба ему подчиняются: Ада не появляется на трибунах в спортивном зале, а Леон не ловит её в коридорах во время больших перерывов. И это нормально. Это должно быть правильно. Но по какой-то причине у неё появляется ощущение, что она пытается решить Задачу тысячелетия, тратя своё время впустую. К Кеннеди в голову не заберёшься: там не лоб, а целая пластина из титана такая, что не достучишься и не вскроешь. И по лицу не понять, что у него за черепушкой этой творится. И Аду это безмерно раздражает. В среду профессор, имени которого Вонг даже не пыталась запомнить, опять начинает рассказывать про философию Жан-Поль Сартра, останавливаясь на изучении «Бытие и ничто». – В этом философском труде любовь предстаёт как конфликт, – бормочет мужчина, всё время поправляя сползающие очки. – Она не может стать гармонией, поскольку один из партнёров рано или поздно поймёт, что хочет обладать волей чужого. Но человек – существо, свободу жаждущее по своей природе... – Однако Сартр утверждает, что высшее проявление любви – предоставление той самой свободы, – возражает парниша с третьей парты. Профессор хмыкает, и аудитория погружается в тишину, потому что у усатого доктора философских наук нет контраргумента. Вонг отрывается от рисования закорючек на листе тетради, и замирает, глядя на затылок юноши, который устраивает дебаты на каждой лекции по философии. Свобода? И с чего-то в пример Ада ставит себя и Кеннеди. Но одумывается достаточно быстро: хмурится и едва заметно трясёт головой, отгоняя неправильные мысли. Потому что это никакая не свобода – они договорились. Это контракт. Пусть на вырванной бумажке, но тем не менее регламент, который она сама придумала. И который умудрилась нарушить, перейдя границы. Браво. Сама себя сковала по рукам. Сама преступила. Сама села в железную клетку. (Стратег года). – Свобода, дарованная другому, всё ещё будет являться актом обладания, – кашлянув, всё-таки отвечает профессор. – Я разрешаю тебе быть свободным и, значит, я всё ещё обладаю твоей волей... Ада затыкает уши наушниками.

***

Вечер среды оказывается отвратительным, потому что температура на улице падает ещё на пять градусов, а ветер становится подобен метели. Леон решает, что это отличный повод проторчать под горячим душем как минимум двадцать минут, размышляя о бренности бытия. Их с Луисом ванная не самое комфортное место для долгого пребывания, но кого вообще это волнует? Вода бьёт по затылку и спине, заставляя уставшие мышцы хотя бы немного расслабиться. Кеннеди сверлит взглядом отвалившуюся штукатурку примерно пять минут, когда дверь бесцеремонно открывается (выбивается) и в ванную заявляется нечто испанское, напевающее что-то беззаботно под нос. – Луис, какого хрена! – рявкает парень, замечая силуэт за тёмной душевой шторой благодаря падению света. – Я зубную нить ищу, – невозмутимо отзывается Серра, даже не глядя в его сторону. – Ты мою взял? – На кой чёрт мне твоя? – раздражённо ответил Леон. – Ты единственный, кто здесь зубы чистит, – беспечно парирует испанец. Он шуршит, открывая шкафы и, кажется, находит потерянный предмет. Но почему-то не спешит уходить. Кеннеди это напрягает. – Пока ты тут с себя грехи смываешь, можно задать тебе насущный вопрос? – всё-таки говорит Луис, опираясь бедром о раковину. – Нельзя. – Отлично! – испанец хлопает в ладоши, пропустив отказ мимо ушей. – Что у вас с сеньоритой Вонг? Леон застывает, ощущая себя так, будто на него не горячая вода хлещет, а ледяная. Плечи рефлекторно напрягаются, отзываясь тупой мышечной болью между лопаток. – А что с нами? – ровным голосом спрашивает он, хотя где-то под кожей растекается неприятное ощущение. – Честно, вы выглядите, как пара на грани развода, – признаётся Серра. И Кеннеди чувствует, как желваки на челюсти дергаются. Он резко выключает воду, и в ванной повисает тишина, прерываемая только шумом воды, которая стекает по трубам. Он проводит руками по лицу, вытирая капли воды, прежде чем отстраненно ответить: – Луис, пошёл вон, пока я тебя не придушил. Но у Луиса явно инстинкт самосохранения пропал ещё в начале совместного проживания, поэтому он не отступает и даже не думает уходить: – Amigo, вы поссорились? – Пошёл вон! Леону собственный голос кажется совершенно чужим: грубым и глухим. Однако на этот раз друг намёк понимает и, бросив смиренное «Не кипятись», испаряется за дверью. Тишина обвивается петлёй на шее, и Кеннеди тянется за полотенцем. Обматывает вокруг бёдер и, к зеркалу подойдя, стирает рукой конденсат, заглядывая в отражение. На него смотрит Леон-ну-ты-и-кретин-Кеннеди. С мокрыми волосами, которые противно прилипают ко лбу, и с мурашками на коже из-за разницы температур. К горлу подкатывает отвратительное чувство, смешанное напополам с раздражением. Непонимание? Да какое к чёрту может быть непонимание? У них всё просто: два месяца театра и прощание. Никаких поцелуев туда не входило, кроме блядского четвёртого пункта, который теперь, казалось, превратился в насмешку прямо им обоим в лицо. А джерси, таинственно вернувшееся в его комнату вчера, стало финальным аккордом в сей симфонии абсурда последних дней. Он упирается ладонями в раковину, сутуля плечи и глядя на потрескавшуюся керамику так, будто она ответит на все вопросы, которые его мучают. Но ни от какой трещины ему не нужны ответы. Ему нужны ответы от Ады Вонг.

***

Молчаливый утренний ритуал с кофе длится до четверга. В пятницу, одиннадцатого декабря, у Ады просыпается женская чуйка, существование которой она всю осознанную жизнь отрицала, объясняя все свои мысли и доводы сугубо аналитически и логически. Видимо, планеты в том числе в нужный ряд выстроились и насмехались над ней какими-нибудь коридором затмений. Ибо она не могла понять, почему у неё плохое предчувствие и ощущение, что вот-вот что-нибудь да рванет. Но рвануло, как оказалось, только железное терпение Леона. Потому что в пятницу утром он всё-таки выдал: – Нам надо поговорить. Они шли по мосту, и Вонг чуть не подавилась глотком кофе, но сумела это скрыть за нахмуренным выражением лица. – О чём? – скептически спросила брюнетка. Потому что любое «нам нужно поговорить» всегда заканчивалось худшим сценарием из всех. – Про субботу, в ванной... – Забудь, – равнодушно перебила Ада, на что Кеннеди сначала вопросительно приподнял бровь, а затем помрачнел: – Забыть что? И ей очень хочется запустить в него недопитым кофе и рявкнуть о том, чтобы он перестал строить из себя полного идиота. Знает же, что не такой. Но лицо остаётся безэмоциональным. – Всё, – отвечает девушка. Леон останавливается. Просто встаёт посреди моста как вкопанный. И Вонг замедляет шаг, чтобы это не выглядело как жалкий побег. Оборачивается через плечо, цепляясь взглядом за чужой. – Нет, – говорит парень, и Аде хочется, чтобы он перестал упрямиться. – Ты меня целуешь, а потом говоришь забыть. Что за хрень, Вонг? Собственная фамилия становится болезненным уколом прямо между рёбер. Она сглатывает, отказываясь сдаваться. – Кровь к мозгу не приливала, помутнение рассудка случилось, – её голос ровный, но аргумент звучит слабо для своих же ушей. – Я нарушила четвёртый пункт, признаю. – Да плевать мне на твою бюрократию! – чуть громче говорит Кеннеди, а затем раздражённо проводит пальцами по волосам. – Ты с начала недели делаешь вид, меня нет. Убегаешь. Джерси вернула. Что происходит? Ада замолкает. В горле умирают все слова, которые можно было сказать в свою защиту. Она чувствует себя как на скамье подсудимых, а адвокат, кажется, пытается выбить ей пожизненное. – Я не убегаю, – врёт легко и слишком спокойно, – просто декабрь загруженный вышел: дедлайны, эссе, новая статья. У меня не было времени на... – На что? – обрывает он, слегка наклоняя голову набок. – На то, чтобы ответить на банальное сообщение? Чтобы завести диалог и объяснить что-нибудь? На что у тебя времени не было? Тишина давит на барабанные перепонки, и Вонг даже не слышит завывание ветра. Просто смотрит непроницаемым взглядом, словно застывшая статуя. – Да, Леон. – спустя пару секунд отвечает она, а он от собственного имени щетинится. – Это обычная сделка. «Два месяца, и мы расходимся как в море корабли». – Корабли? – юноша усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья, только какое-то горькое припоминание. – А знаешь что? Забудь. Он отступает в сторону университета, и Ада ловит себя на мысли, что ей не нравится это движение. Совсем не нравится. Морщинка залегает между её бровей, но Кеннеди тут же добавляет: – Забудь про сделку. Забудь про кофе. И про Мур забудь. Мы расходимся. Ты свободна. Он произносит это, будто зачитывает приговор да только нет молоточка судьи с подставкой. Она смотрит в удаляющуюся спину Леона, замерев на месте посреди гребаного моста. В груди кто-то подрезает последнюю ниточку и что-то с глухим треском разбивается, падая в пятки. Вонг делает глоток холодного кофе, который на вкус теперь похож на ржавчину, смешанную с куском сахара. Свобода. Разве не этого она желала? Избавиться от оков, выдуманной клетки и найти ключ, который всё время висел на верёвочке на шее. Кеннеди, похоже, дотянулся раньше. Ада выдыхает, и что-то сжимается в районе диафрагмы. Свобода. Вот она – твоя воля. Лежит прямо на тарелке с золотой каёмочкой, поднесенной сродни дарованию. Бери. – Ебучий Сартр, – не выдерживает брюнетка, разворачиваясь в противоположную сторону.

***

Следующая неделя возвращает Аду в её привычную жизнь: она ходит на лекции, сидит в редакции, общается с Джилл. И больше не смотрит лишний раз в сторону юристов. Все заняты сдачей экзаменов, поэтому Вонг тоже погружается в пучину с головой. И даже Шарлотта Мур, по слухам остальных, исчезает из университета и берёт академический отпуск, сдав сессию досрочно. Победа, так ведь? Пятнадцатого числа, во вторник, Валентайн всё же аккуратно интересуется, выглядывая из-под учебника по высшей математики: – Вы с ним поссорились? До этого стоявшая в их общажной комнате тишина меняется на лёгкое напряжение. Брюнетка поднимает взгляд на подругу, отрываясь от чтения новой порции билетов для зачёта. – Мы расстались, – глухо отвечает она. Джилл присвистывает, но заметив тень угрюмости на лице Ады, решает не копать дальше. Хотя спустя минуту тихо добавляет: – Жаль. Мне казалось, он тебе подходит. Вонг больше ничего не говорит, вернувшись к работе.

***

– В смысле расстались?! – Луис едва ли не давится чаем, округлив глаза. Леон, сидящий на подоконнике общей кухни, только морщится, словно ему в ухо заорали. Собиравшийся съесть печенье Карлос застывает, удивлённо уставившись на Кеннеди. И только Крис выглядит так, будто смирился со всем происходящим вокруг, и теперь устало жарит яичницу. – В прямом, – сухо отвечает Кеннеди. – Мы больше не вместе. – Погоди, когда успели? – Оливейра хмурит брови. – Недавно, – бросает блондин. Все замолкают на пару секунд, переваривая новую информацию, а затем Редфилд впервые за вечер подаёт голос: – У вас что-то случилось? Леон поднимает глаза на друга и едва заметно жмёт плечами. А что ещё сказать? – Не сошлись характерами. Сложно было существовать вместе, – говорит он. Опять повисает тишина, прерываемая только шипением яичницы на плите. Луис и Карлос удивленно переглядываются, и испанец даже отставляет кружку с чаем в сторону. – Но вы хорошо ладили, amigo, – осторожно (он так умеет?) замечает Серра. Леон лишь равнодушно смотрит на друга. – Значит, показалось, – отвечает он, спрыгивая с подоконника. – Ладно, я к себе. Никто не пытается его остановить. И когда дверь за Кеннеди закрывается, Луис цокает языком, а Крис тяжело вздыхает, раскидывая готовый ужин по трем (теперь) тарелкам. – Он хоть сам в это верит? – риторически спрашивает испанец. Карлос только качает головой, откладывая нетронутое печенье обратно в упаковку.

***

В среду выходит последняя декабрьская статья Ады в газете и в принципе последний выпуск на этот год. Что-то про баскетбол и прошедший две недели назад матч. Она не помнит, что именно написала, но перечитывать не хочется совсем. И в четверг она сталкивается с Кеннеди в дверях библиотеки. Случайно задевает его плечо своим, и знакомый запах хвои врезается в носовые пазухи, предвещая перерасти в мигрень. Вонг поднимает взгляд и видит: ни усмешки, ни сарказма, ни-че-го. Просто чужое, безразличное лицо. Они не обмениваются ни единым словом. Никто не говорит даже «извини» или «смотри, куда идёшь». Тишина. Он просто отступает в сторону, пропуская её в дверной проём. Она проходит, держа спину ровно, и больше не смотрит на юношу. Цокает каблуками, направляясь прочь от злосчастной библиотеки. Свобода – повторяет она себе. Сво-бо-да.

***

В пятницу в восемь вечера она уедет домой. Договорилась, чтобы её забрали до выходных и до того, как профессор по медиасоциологии вспомнит про не написанную статью о Рождестве. Но, глядя на настенные часы в пустующей комнате, Ада ощущает себя как узник перед казнью. Осталось только дождаться. Да только стрелка показывает половину шестого, никуда не спеша. Она тянется к телефону и открывает диалог с тем, чей контакт был переименован в скупое «Л.К.». Её сообщение – короткое «Жива» так и висит в чате последним. А зачем ему писать? Девушка выключает телефон и бросает его на кровать рядом с собой. Но через пару секунд снова берёт его в руки и, прежде чем успеет подумать головой, печатает одно единственное:

А.В.:

Кеннеди.

Отправлено. Прочитано через несколько секунд. Однако ответа не следует ни в ближайшую минуту, ни в пять. Ада играет в гляделки с экраном, медленно осознавая собственную глупость. Она выделяет сообщение, намереваясь стереть и удалить этот акт минутного идиотизма и, о Господи Боже, слабости, когда появляется новая строчка после её. Кеннеди: Что? Ада немигающее смотрит на сообщение, взвешивая все «за» и «против». Гори сарай, гори и хата.

А.В.:

Выйди на мост. Через 10 минут.

Она не ждёт ответа, откладывая мобильный в сторону. Проводит ладонью по лицу, пытаясь осознать, во что вообще ввязывается. И где-то в грудине ползучее чувство ненавязчиво сдавливает лёгкие. Вонг подрывается с кровати и надевает пальто поверх домашнего свитера, благополучно забывая шарф и застегивая ботильоны прямо по дороге. Единственное, что берёт – ключи от комнаты. В коридорах женского общежития пусто, слышен только чей-то приглушенный смех этажом выше. Ада прислушивается только к глухому стуку своих каблуков. На улице темно и отвратительно холодно – тепло здания остаётся позади за закрытой дверью. Ветер обдувает неприкрытые щеки и шею, заставляя прятаться в воротник пальто, подобно Шерлоку Холмсу. Вот только ей нечего разгадывать: ничего не поддаётся. Хруст снега под ногами впервые кажется самым противным звуком в жизни. Она идёт по привычной дороге, минуя тусклые фонарные столбы, которые горят жёлтым цветом в оттенок неполной Луны. Брюнетка мельком глядит на свою пробегающую тень, пока где-то в висках отдаётся пульс прямо в такт её шагам. Сам мост показывается сквозь потемки уже через две минуты. Кеннеди уже там. Она узнает его силуэт даже с расстояния: стоит, оперевшись предплечьями на перила, и смотрит на замёрзшую реку, будто это самая интересная вещь, которую только можно увидеть здесь в декабрьский вечер. Вонг уверенно ступает на деревянную поверхность, своими шагами привлекая его внимание. Он медленно поворачивает голову в её сторону, но ничего не говорит. Аде это на руку – она молчать не намерена. – Знаешь, Кеннеди, – говорит брюнетка, остановившись в двух (или трех?) метрах от него, – пошёл ты со своей свободой. Леон медленно выпрямляется, разворачиваясь к ней корпусом, но с места не двигается. Они всё ещё стоят на расстоянии, словно вот-вот решат устроить дуэль и разойдутся на десять шагов. Ловить взгляд в темноте трудно, но она пытается, ибо больше никуда смотреть не хочет. Однако Кеннеди всё ещё хранит молчание, позволяя всем невысказанным словам поедать мозг догадками. – Это не дар, это – бремя, – добавляет она сухо, почти холодно. Он тяжело вздыхает, позволяя пару изо рта раствориться в морозном воздухе, и плечи едва заметно сутулятся под тяжёлой тканью пальто. – Я тебя не понимаю, – наконец произносит Леон, сложив руки в карманы. – Ты сама составила правила. Сама нарушила, – пауза. – Я тебя отпустил. В чём проблема? Это гадкое слово бьёт наотмашь хуже пощёчины. Отпустил. Она что, птица какая-то? Собака на поводке? Неужели это так он интерпретирует милосердие? А проблем? Проблем у неё в жизни почти никогда не было (если не считать временные трудности). По крайней мере, до появления белобрысого юриста в той несчастной библиотеке с самым наитупейшим предложением. Сама виновата, что согласилась. Ада сжимает челюсти, чувствуя огонёк раздражения, загорающийся в груди, где до этого было до омерзения пусто. У неё правда нет аргументов. А придумать новые у мозга не получается так, чтобы не упасть носом в грязь. Поэтому она выбирает самый презренный ею вариант: – Проблемы нет, – цедит сквозь зубы, почти нехотя, но взгляд отвести – не отводит. Пусть смотрит, как ломается хребет её гордости, где ещё такое увидит? Но Кеннеди усмехается – резко, без сарказма или веселья. Слегка качает головой, на секунду глядя куда-то ей за плечо, словно не верит. И когда зрительный контакт возвращается, то Вонг клянётся, что видит в его глазах только усталость, даже несмотря на отсутствие дневного света. – Отлично, – говорит он ровно. – Тогда мы оба понимаем, что тут наши пути расходятся. Леон делает шаг в её сторону, чтобы уйти прочь с моста. Ада застывает на месте, забывая даже про ветер, который минуту назад гонял мурашки по коже. И теперь кажется, что приговор выдвинут окончательно. И ей, в общем-то, хочется обжаловать решение в аппеляционном порядке, поэтому, когда юноша проходит мимо неё, Вонг чеканит невозмутимо: – Нет. Это заставляет его обернуться и остановиться. – Не разойдутся, – продолжает она таким спокойным голосом, что он хмурится. – Не сегодня. Слова падают между ними как косой нож гильотины, только вот не понять, чья голова падёт следом: его или её? Они смотрят на друг друга секунду. Две. Брюнетка отказывается засекать, чувствуя только, как ветер подталкивает в спину. Он приоткрывает рот, но Ада не даёт ему ничего сказать в ответ: пользуется секундным смятением, сокращая расстояние, хватает за борта пальто и целует. И теперь всё выходит правильно: без дурацкой бутылочки, без крови на губе и без угрызений совести (да разве она у неё есть?). В моменте уже становится полностью плевать на обветренные губы или пробирающий холод. Кеннеди замирает, и она отстраняется на пару сантиметров, заглядывая в чужие глаза, которые врать не умеют. Жалеть поздно, но Вонг даже и не собирается, потому что все гештальты должны быть закрыты. – И что это было? – чуть более хрипло выдаёт Леон, но не спешит никуда отодвинуться. – Не знаю, – просто отвечает она, опаляя чужие губы своим дыханием. И, возможно, Ада впервые не врёт и не пытается увильнуть от ответа. Она действительно не знает, почему так сделала и что её движет. Да и какая теперь разница? Она и так пошла ва-банк, даже не думая о рисках и прочем бреде. – Я тоже, – его голос обретает более усталый, почти смиренный оттенок. Леон не даёт ей сказать что-нибудь ещё: рука ложится куда-то на затылок, больше не позволяя убежать, и, прежде чем она успевает заметить, что пальцы у него ледяные, он целует её. И у Ады на мгновение перехватывание дыхание от неожиданности. Но она реагирует быстрее, отпуская бедное пальто и скользя руками к шее, чтобы притянуть ещё ближе. Привстает на носочки, даже несмотря на каблуки, и пальцами в волосы зарывается, которые оказываются мягче, чем она думала. Губы у него холодные – ждал её на морозе. Но Вонг чувствует только запах хвои, который пыталась вытравить из воспоминаний. Он что-то ей в губы выдыхает смежное между одобрением и усмешкой, от чего у неё в груди сердце не кровь качает, а кульбит делает. И до одури хочется, чтобы он это повторил. И потом, возможно, ещё раз. Но Леон же вторую руку на талию её кладёт, чуть ли не приманивая к себе, как в капкан. Только Ада уже готова к любой ловушке. И это всё кажется теперь ахренеть каким неправильным. Но ей больше не интересно судить.

***

На второй неделе января студенты возвращаются в кампус, кажется, одновременно. Потому что в общежитиях обстановка такая, будто это метро Нью-Йорка в час пик. Кеннеди сумки скидывает в комнате, где ещё нет Луиса, и тут же направляется в сторону знакомого здания и комнаты под номером двести сорок шесть. В коридорах толпы людей, но юноша минует их всех с особой ловкостью. Три раза стучит костяшками по нужной двери с табличкой, которая теперь не кажется глупыми цифрами. Но ему открывает Джилл. Она смотрит на него слегка удивлённо, а потом её выражение сменяется хмуростью. – Привет. Ада приехала? – спрашивает он, цепляясь взглядом за пустующую половину комнаты за спиной девушки. Валентайн по инерции оглядывается и что-то в её поведении меняется. И Леону это не нравится совсем. – Вы с ней расстались ведь, – сухо говорит она, снова переведя внимание на него. Кеннеди слегка усмехается, почесав шею: – Мы решили вопрос. Но Джилл это, кажется, выбивает из колеи настолько, что она застывает, сжав дверную ручку. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но не находит слов. Молчит пару секунд, а затем вздыхает. Юноша чует подвох, и странное чувство стягивает рёбра так, будто кислород хочет перекрыть. – Что такое? – осторожно уточняет он, нахмурив брови. – Ада, она... – девушка заминается, – она перевелась. Ему в моменте кажется, что он ослышался. Что действительно проблемы со слухом начались. Но Джилл перед ним выглядит явно не так, будто сейчас вот-вот скажет «да я шучу, дебил». А комната по-прежнему пустая и ему не показалось. – Когда? – спрашивает он ровным голосом, хотя что-то внутри обещает оборваться. – Сразу после Рождества. Ей предложили место где-то в хорошем вузе ещё осенью, но она тянула с ответом, – Валентайн отвечает почти нехотя, но почему-то в её голосе сквозит сочувствие. – Ада просила меня не говорить никому до последнего. Я не думала, что вы... Она не заканчивает предложение, поджимая губы и качая головой, мол, прости, глупо вышло. Пиздец как глупо. – Ясно, – глухо говорит Кеннеди, делая шаг назад от проёма. – Спасибо, что сказала. Джилл молча кивает и тихо закрывает дверь. Но ему почему-то кажется, что перед ним захлопнули единственный выход из горящего дома. Дорога до мужского общежития оказывается дольше. В собственной комнате царит тишина из-за отсутствия испанца, но давит на Леона совсем не это. В черепную коробку словно засунули улей с пчелами, которые задают ему сто вопросов в минуту. И ни на один из них он не может подобрать ответ. Перевелась. Он садится на свою кровать и позволяет себе ссутулить плечи. Кажется, будто она фантомно засунула руку ему под рёбра и превратила всё внутри в кровавое месиво. И он позволил. Идиот. Должен был догадаться, что с Адой Вонг всегда нужно ждать подвоха. Всегда нужно думать на три, а то и четыре, хода вперёд, будто играешь шахматную партию. Что же затуманило разум? Он даже не хочет произносить слово, будто это хуже, чем сказать «Волан-де-Морт» в реалиях магической Британии. Но внезапно взглядом натыкается на странный белый конверт, который не заметил в спешке в начале. Аккуратно берёт в руки и осматривает: ни единой надписи или намёка на адресанта. Но по какой-то причине Кеннеди сразу понимает, чьё это. Внутри оказывается фотография. Та с полароида, где он обнимает её после матча и целует в щеку. 05/12/'09 08:06. Леон смотрит на картонный прямоугольник, не моргая. Что-то дёргает его перевернуть снимок, и он находит одну единственную надпись, выведенную аккуратным почерком. «Ne regarde pas en arrière» Он перечитывает дважды, а затем снова смотрит на глянцевую фотографию. И внутри что-то остаётся лишь наполовину целым. И судя по тому, что когда-то знакомый номер становится недоступен, его план избавиться от Мур провалился с треском. Потому что Шарлотта давно ушла с криком и скандалом. А Ада испарилась, оставив после себя только «пожалуйста, перезвоните позже». – Свободен, мать вашу, – ядовито цедит Леон, убирая снимок в ящик стола. И больше не оглядывается.