Вином и Солью

«это просто»  Джон повторил мысль, она появилась в голове резко, почти с раздражением. Просто исчезнуть. Он отступил назад. Небольшое движение, но ощущалось, будто свинец резко покинул ноги, и они стали легче. Он стоял так еще несколько секунд, будто проверял себя, но ничего не изменилось, пустота осталась, но теперь она раздражала. Если все закончится вот так, значит все это вообще не имеет никакого смысла. Он резко развернулся, шаг стал быстрее. Без четкого направления, просто прочь от этого места, как будто сам факт, что он там стоял был ошибкой. Лес снова сомкнулся за ним хвойной стеной. Джон не сразу заметил. Запах. Сухой, старый, неприятный. Как будто что-то когда-то горело здесь. Живое. Джон замедлил шаг, прислушался к ощущениям и двинулся в сторону, уходя с протоптанной тропы. Впереди, между деревьями показался холм, земля на нем была черной. Он сделал шаг. И еще. Камни неровно лежали кругом, земля вокруг них была сухой и потрескавшейся. В центре – провал с обугленным деревянным столбом, а пепел врос в землю так, будто его не размывали ни дожди, ни время. Он не спрашивал себя, что это, он знал, хотя предпочел бы, чтобы это знание никогда не находило его. Все из их поселения, кто были обвинены в колдовстве и сожжены на «священном» костре, оборвали свои жизни здесь. Он сделал пару шагов внутрь круга. Тишина. Будто бы даже ветер уступал всему происходящему, не смея потревожить мысли. Он ждал, несколько секунд, может больше. Ничего. Пусто. Брови едва заметно сдвинулись. — И это все?  Голос прозвучал слишком ровно, как будто он спрашивал не о смерти, а о плохо сделанной работе. Взгляд медленно скользнул по камням, по земле, по пеплу, который уже стал частью почвы – как будто его вдавили туда намеренно.  Сожгли, затоптали и забыли. Чтобы не осталось ничего. Чтобы даже случайно нельзя было вспомнить. Мысль резко ударила в голову.  «Они старались» Не просто убили, не в страхе, не в панике, не в защиту. Аккуратно. Последовательно.  Стереть.  Джон сделал еще шаг, прямо в центр, под ногой что-то хрустнуло. Он замер, медленно опустил взгляд. Слишком светлый осколок в черной земле. Кость. Он смотрел на нее дольше, чем нужно, без ужаса или отвращения, в его серых глазах была холодная ясность и непонимание.  Вот так они это сделали. Не осталось имен, не осталось тел, даже память и та здесь уже не держится. Пальцы непроизвольно сжались. Сначала это было знакомое ощущение, где-то под ребрами, там, где обычно лежала та самая пустота. Но сейчас что-то сдвинулось, медленно и тяжело, как если бы в груди давно лежал камень и вдруг он треснул… Грудная клетка сжалась резче, Джон выдохнул. «Они решили, что могут так?» Мысль не звучала вопросом, она звучала претензией, обвинением, кому-то конкретному, тому, кто когда-то стоял здесь, тем, кто отдавал приказы, тем, кто молился, когда это происходило.  «Во имя света» — губы чуть дрогнули, нервная улыбка почти коснулась его лица.   — Свет, — тихо повторил он уже вслух.  Слово оказалось пустым. Они говорили о свете и оставили после себя это. Он обвел взглядом круг. Ничего, даже следов борьбы нет, ни попыток напасть, ни попыток спасти. Как будто все прошло правильно и по порядку. По указу. Пальцы сжались сильнее, ногти впились в ладонь, но боль притуплялась эмоциями.  Они стояли и смотрели. Люди. Обычные. Такие же, как те, что живут за стенами соседних домов, как те, которым хранители много сотен лет помогали и оберегали, как те, что слепо пошли за церковью в надежде на новое спасение, как те, что молятся этому лжебогу, который сметет все человечество с лица земли в пору, когда скука замучит и даже глазом не моргнет.  «Стадо» — с отвращением нахмурился. Горло сжалось. Вот теперь боль. Не от сжатых добела пальцев, не от потери, боль от понимания, что это возможно, что это считалось нормальным, что на их месте мог бы быть он. Мозг всегда забывает или блокирует воспоминания любого рода давности, если они принесли большую боль, время действительно лечит, хоть и весьма радикальными методами, ведь что может быть проще против душевной боли кроме как забыть о ней? Убрать в дальний ящик и не думать об этом до тех пор, пока воспоминание не рассеется полностью и не станет для человека всего лишь ощущением сна, подобием потухшего костра, в котором остались лишь тлеющие угли. Но что же делать, если что-то заставит все воспоминания разом показаться в сознании вновь, шквалом обрушиваясь новыми ветками в тлеющий костер, а эмоции станцуют танго ветром над ними? Костер в душе Джона начинал разгораться, и он почти что видел его наяву прямо на том же месте, где стоял, прямо там же, где этот костер когда-то оборвал жизни его рода. Джон резко отвернулся, воздух стал плотнее, как будто его можно было раздвинуть руками.  И они называют это порядком,  Церковь, правила, иллюзия защиты, страх населения, массовые убийства.  Слова сложились в одно слово.   Контроль.  — Они убрали хранителей, а потом поставили себя на их место. Ну конечно, — пробормотал он тихо и усмехнулся, смотря куда-то вперед.  Пальцы дрогнули, злость больше не была глухой, она стала четкой, холодной.  — Если хранителей больше нет – значит никто не может проверить, что они делают. Никто не сможет остановить. Никто не скажет, где та грань, которую нельзя нарушать. Джон закрыл глаза на секунду, внутри больше не было пусто, там было жарко. Он снова посмотрел на землю, на пепел, на кость. На то, что осталось от тех, кем он должен был стать. Он резко развернулся, вышел из круга, не оглядываясь. Мысль уже сформировалась, четкая и ясная.  «Кто это сделал». Не «почему» Не «зачем». Кто.  И где он сейчас. Столица, конечно, где еще. Там, где принимают решения. Там, где это называют правильным. Шаг ускорился. Ворон появился откуда-то из ветвей и сделав плавный круг над головой у Джона, сел ему на плечо. Выглядел он таким же устремленным куда-то вперед, будто бы разделял его мысли и чувства. Лес больше не казался пустым или чрезмерно тихим, он стал тесным. Челюсть сжалась, желваки заиграли на четком овале лица.  Если это был их порядок – значит, он разберется, на чем он держится. И сколько нужно, чтобы он рухнул.