I just wanna dive

Саутгемптонский порт задыхался в утренней гари. Пар от гигантских котлов смешивался с низким английским туманом, превращая причал в призрачный театр. Огромный стальной корпус лайнера «Ариранг» возвышался над толпой, точно спящий левиафан, готовый поглотить сотни жизней и выплюнуть их на другом конце света. Юнги стоял на юте, прислонившись спиной к холодному лееру. Его пальцы, привыкшие к грубости пеньковых канатов и едкому запаху дегтя, медленно вращали окуляр старой медной подзорной трубы. Этот инструмент был его единственным наследством и единственным верным другом. Линза была чуть треснута с края, но именно эта трещина отсекала лишнее, оставляя лишь суть. Он не любил «чистую публику». Матрос привык видеть в людях из первого класса лишь источник лишней работы и надменных приказов. Для него они были лишь яркими пятнами на фоне серого океана — хрупкими, бесполезными и обреченными на то, чтобы рано или поздно быть стертыми соленой водой. Юнги поднес трубу к глазу, лениво скользя по палубе «променада». Дамы в тяжелых бархатных платьях, мужчины в цилиндрах, суета носильщиков... И вдруг объектив замер. В окуляре вспыхнул белый цвет. Такой чистый, что он казался почти болезненным на фоне закопченного порта. Это был юноша. Он стоял у самого края борта, опасно перевесившись через перила. На нем не было ни тяжелого пальто, ни официального пиджака — лишь тонкая, идеально накрахмаленная белая рубашка, воротник которой трепетал на холодном ветру, точно крыло раненой чайки. Его волосы, отливающие неестественным, почти жемчужным блондом, казались продолжением этого тумана. — Опять любуешься на тех, кому никогда не пожмешь руку, Мин? — раздался голос боцмана. Хосок подошел сбоку, поправляя тяжелый кожаный ремень. Юнги не ответил. Он продолжал смотреть. В линзе отражалось лицо незнакомца — отрешенное, почти прозрачное. Парень не смотрел на прощающуюся толпу, не махал платком. Его взгляд был устремлен в открытое море, туда, где серая сталь воды смыкалась с таким же серым небом. В этом взгляде Юнги, к своему раздражению, не увидел привычного высокомерия. Там была пустота. — Слишком хрупкий, — наконец процедил Мин, не отрываясь от наблюдения. — Первая же серьезная зыбь сломает ему хребет. — Это Чимин, — Хосок сплюнул за борт, проследив за направлением трубы товарища. — Сын того самого «стального короля», Пак Сокджина. Говорят, отец везет его на материк, чтобы окончательно приструнить и выдать за кого-то из министерских. Парень, видать, не в восторге от перспективы стать частью чьей-то коллекции. — Мне плевать, чья он коллекция. Главное, чтобы не лез к такелажу и не путался под ногами, когда начнется качка. — Юнги медленно опустил трубу. Металл обжигал ладонь холодом. В этот момент «Ариранг» содрогнулся. Глухой, утробный рев парового гудка пронесся над водой, заставляя чаек с криками взмыть в небо. Швартовы, толщиной с человеческую ногу, с глухим стоном натянулись и сорвались с кнехтов. Корабль медленно, дюйм за дюймом, начал отвоевывать пространство у суши. Младший Пак на верхней палубе внезапно обернулся. Юнги показалось, что на таком расстоянии невозможно встретиться взглядами, но в какой-то миг между ними натянулась невидимая струна. Блондин замер, словно почувствовал на себе тяжелое, чужое внимание. Его тонкие пальцы вцепились в поручни, и белизна его костяшек слилась с белизной манжет. «I could spend a lifetime watching you.» Штурман отвел глаза первым. Ему нужно было идти в рубку к Намджуну, проверять карты и сверять курс по хронометру. Океан не прощал заминок. Он спрятал подзорную трубу в кожаный чехол и направился к трапу. За его спиной огромные винты начали взбивать воду в грязную, желтоватую пену. Берег начал исчезать, превращаясь в нечеткую линию, а впереди оставалась только бездна. На второй день пути море начало показывать характер. Корабль мерно взбирался на пологие валы, и палуба под ногами стала живой, капризной субстанцией. Юнги работал на юте — месте, которое он считал своим убежищем от суеты пассажирских салонов. Его руки в грубых кожаных митенках ловко перебирали тяжелую пеньку швартового каната. Ему нужно было перевязать бухту, чтобы при усилении качки она не превратилась в смертоносную змею, способную переломать ноги любому, кто окажется рядом. Он работал молча, сосредоточенно, в такт со стоном деревянных перекрытий. Соленые брызги иногда долетали до его лица, оставляя белесые разводы на скулах. Юнги любил эту честную тяжесть труда. Здесь не было места лжи: либо узел держит, либо ты идешь на дно. Скрип ботинок по мокрому дереву заставил его замереть. Звук был слишком легким, слишком нерешительным для матроса. — Вы делаете это так... легко. Будто канат — это продолжение ваших пальцев. Юнги не обернулся. Он, неведомо откуда, узнал этот голос — в нем не было резкости морского ветра, только мягкость шелка и едва уловимая дрожь. Чимин стоял всего в паре шагов. На нем снова была та самая белая рубашка, но теперь поверх нее был наброшен светлый кашемировый жилет, который казался верхом нелепости в этой рабочей зоне. — Это не легкость, господин. Это привычка не хотеть сдохнуть в первый же шторм, — буркнул Юнги, затягивая петлю так сильно, что конопляные волокна жалобно скрипнули. — Вам здесь не место. Первый класс выше и чище. — Чимин не ушел. Напротив, он сделал шаг ближе, игнорируя брызги, которые уже начали оседать на его светлых волосах мелкими жемчужинами. — Чистота утомляет, — тихо произнес он, глядя на мозолистые ладони матроса. — Там всё предсказуемо. А здесь... здесь чувствуется жизнь. Научите меня? Юнги наконец выпрямился. Он был выше юноши всего на пару дюймов, но казался вдвое мощнее из-за разворота плеч и тяжелого взгляда из-под нависших бровей. Штурман окинул взглядом тонкие, почти прозрачные запястья, ухоженные ногти и мягкую кожу. — Ваши руки созданы для того, чтобы листать партитуры или держать бокал шампанского, — Мин шагнул к нему вплотную, намеренно сокращая дистанцию, чтобы парень почувствовал запах соли и тяжелого труда. — Океан сдерет с вас кожу за десять минут. Чимин не отвел взгляда. В его карих глазах отражалось свинцовое небо, и в этой глубине Юнги внезапно увидел не баловство, а отчаяние. — Пожалуйста, — шепнул Пак. — Покажите мне хоть что-то настоящее, пока меня не заперли в каюте до конца жизни. — Матрос выругался про себя, но отбросил канат в сторону и схватил короткий отрезок троса. — Ладно. Смотрите внимательно, господин «стальной наследник». Это узел «восьмерка». Стопорный узел. Если он завязан правильно, он не скользит. Он — то единственное, что отделяет от бездны, когда мачта уходит из-под ног. Штурман встал позади Чимина. Это было нарушением всех неписаных правил — рабочий не должен касаться господина. Но здесь, на корме, под грохот винтов, правила казались призрачными. Юнги накрыл ладони Пака своими. Контраст был пугающим: темная, огрубевшая кожа простолюдина против алебастровой белизны аристократа. — Сделайте петлю, — скомандовал Юнги. Его голос вибрировал прямо у уха Чимина, перекрывая шум моря. — Обведите ходовой конец вокруг коренного. Вот так. А теперь проденьте в петлю. Пассажир старался. Он закусил губу, его пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от близости чужого, горячего тела. Когда узел был затянут, он оказался кривым и слабым. Юнги не отпустил его рук. Он сжал их чуть крепче, чувствуя под пальцами пульс юноши — быстрый, рваный, как у пойманной птицы. — Недотянули, — сухо заметил мужчина, но в его тоне прорезалась странная, несвойственная ему мягкость. — В море полумеры не работают. Либо ты держишься, либо тонешь. Среднего не дано. Чимин обернулся через плечо. Их лица оказались так близко, что Юнги увидел крошечную родинку на его щеке. В этот момент за спиной раздался резкий свисток боцмана. — Мин, черт тебя дери, капитан требует расчеты по курсу! — крикнул Хосок, замирая на полуслове, когда увидел, в какой позе застыли штурман и сын магната. — Ступайте к отцу, господин Пак. Море — это не игрушка для скучающих детей. — Юнги мгновенно отстранился, его лицо снова превратилось в непроницаемую маску. Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь. «I'm in the deep, tell me where the hell you at?» Чимин остался стоять у борта, сжимая в руках обрывок троса. На его ладонях, там, где их касался Юнги, горело непривычное, колючее тепло. Он посмотрел на горизонт и понял, что теперь этот рейс никогда не станет для него просто путешествием из Саутгемптона в Пусан. К третьим суткам Атлантика притихла, словно затаив дыхание перед чем-то неизбежным. Океан превратился в бесконечное зеркало из черного обсидиана, в котором дрожали отражения звезд. Лайнер «Ариранг» скользил по этой глади, разрезая штиль своим массивным форштевнем, и только глухой, ритмичный стук паровых машин в глубине корпуса напоминал о том, что это огромное стальное сердце всё еще бьется. Юнги заступил на «собачью вахту» — самую тяжелую и одинокую смену между полуночью и четырьмя утра. В рубке было темно, лишь тускло светилась лампа над нактоузом, бросая янтарные блики на медный корпус компаса. Юнги стоял у штурвала, его пальцы привычно лежали на деревянных спицах. Он чувствовал вибрацию судна каждой клеткой тела, понимая его язык лучше, чем человеческую речь. Тихий скрип двери, смазанной маслом, заставил его напрячь слух. Матросы заходили иначе — тяжелее, увереннее. Этот посетитель двигался почти бесшумно, словно боялся спугнуть саму ночь. — Вы снова нарушаете устав, господин Пак, — не оборачиваясь, произнес Юнги. Его голос в тишине рубки прозвучал неожиданно низко и хрипло. — Пассажирам первого класса запрещено находиться на мостике после захода солнца. Капитан не обрадуется, если застанет вас здесь. Чимин замер у порога. На этот раз на нем было темное пальто, наброшенное поверх той самой неизменной белой рубашки, но воротник был расстегнут, открывая изящную линию шеи. В бледном свете луны он казался сделанным из тончайшего фарфора. — Намджун спит, — тихо ответил Чимин, делая осторожный шаг вперед. — А мой отец занят обсуждением цен на сталь в курительном салоне. Там так много дыма, Юнги, что я начал задыхаться. Имя, произнесенное этими мягкими губами, ударило штурмана сильнее, чем внезапная волна. Он сжал спицы штурвала чуть крепче, глядя прямо перед собой в черную пустоту горизонта. — Здесь тоже нет чистого воздуха, — отрезал Мин. — Здесь пахнет штормовым предупреждением и отработанным паром. Идите к себе. — Нет, — Чимин подошел ближе, останавливаясь у самого нактоуза. Он протянул руку и коснулся прохладной меди компаса. — Здесь есть свобода. И есть вы. Вы смотрите на звезды так, будто они принадлежат вам. Научите меня видеть то же самое? Юнги хотел ответить резко, отправить юношу назад в его золотую клетку, но случайный взгляд на незваного гостя заставил его осечься. В больших глазах Пака отражалась луна, и в них было столько немой просьбы, что безразличие матроса дало очередную трещину. — Ладно, — выдохнул Юнги, отступая на шаг и освобождая место у навигационного стола, где лежала его медная подзорная труба. — Подойдите сюда. Чимин приблизился, и старший снова ощутил этот неуместный на корабле аромат: смесь ванили, дорогой бумаги и чего-то неуловимо нежного. Юнги взял трубу, настроил фокус и приставил её к глазу Чимина, придерживая его за плечо, чтобы тот не потерял равновесие от качки. — Видите ту яркую точку над самым горизонтом? Это Полярная звезда. Наш вечный конвой. Пока она на месте, мы не пропадем. Она ничего не требует — она просто указывает путь. — Юноша замер, приникнув к окуляру. Мин чувствовал, как дрожит чужое плечо под его ладонью. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. — Она кажется такой одинокой, — прошептал пассажир, не отрываясь от линзы. — Совсем одна в этой пустоте. — Одиночество — это цена свободы, Чимин, — Юнги неосознанно опустил фамилию, переходя на ту грань, за которой начиналась бездна. — В открытом море ты всегда один на один с собой. И если ты не боишься этой темноты, значит, ты по-настоящему жив. Пак медленно отстранился от трубы и посмотрел на матроса. Их лица были разделены лишь парой дюймов. В полумраке рубки губы Чимина казались темными, почти черными. — Я не боюсь темноты, — выдохнул он. — Я боюсь прожить жизнь, так и не почувствовав вкуса соли на губах. Юнги молчал. Он смотрел на этого хрупкого аристократа и видел в нем отражение своих собственных скрытых желаний. Ему хотелось сорвать этот крахмальный воротничок, смыть пудру и увидеть, что скрывается под слоями вежливости и этикета. — Вы играете с огнем, — Мин перевел взгляд на штурвал, заставляя себя вернуться к реальности. — Море — это не романтическая баллада. Это стихия, которая перемалывает таких, как вы, в пыль. — Тогда позвольте мне стать пылью в ваших руках, — Чимин произнес это так тихо, что звук почти утонул в шуме воды за бортом. Он протянул руку и на мгновение накрыл ладонь Юнги на спице штурвала. Прикосновение было невесомым, как порыв ночного бриза, но мужчина почувствовал, как по венам пошел жар. В этот момент он понял, что его «плавание» больше никогда не будет прежним. Он больше не был просто штурманом, ведущим судно по карте. Он сам стал кораблем, потерявшим якорь. — Уходите, — голос Юнги стал почти стальным. — Пока я еще помню, кто из нас матрос, а кто — господин. Чимин медленно отнял руку. На его лице промелькнула тень — не обиды, а понимания. Он кивнул, бросил последний взгляд на медную подзорную трубу и бесшумно вышел на палубу. Юнги остался один. Он долго смотрел на компас, где стрелка дрожала, указывая на север, но его собственные мысли тянули его совсем в другую сторону. «Nights like these, I just wanna get lost right here with the moon.» Он вытер вспотевшие ладони о грубую ткань штанов и резко повернул штурвал, выравнивая курс. Ночное небо над ними оставалось безмолвным, и только медная луна знала, что на борту «Ариранга» зародилось нечто более опасное, чем любой грядущий шторм. Утро для Юнги началось не с кофе, а с тяжелого взгляда Хосока. Боцман стоял у грот-мачты, методично пережевывая табак и наблюдая, как товарищ проверяет натяжение вантов. Чон был на флоте столько, сколько Юнги себя помнил, и его глаз был острее любой линзы. — Ты ходишь как по тонкому льду, Мин, — негромко произнес Хосок, когда мужчина поравнялся с ним. — Я видел вчера, как тени в рубке сплетались слишком близко. Ты штурман, а не жиголо из портового борделя. Паковский сын — это не просто пассажир. Это пороховая бочка с очень коротким фитилем. — Он просто интересуется навигацией, Хо. Не ищи бурю там, где дует легкий бриз. — Юнги даже не замедлил шаг, продолжая проверять крепления. Металл обжигал пальцы утренним инеем. — Бриз? — Чон невесело усмехнулся и сплюнул за борт. — Этот «бриз» пахнет скандалом, который отправит тебя на дно с камнем на шее. Сокджин вчера полчаса распекал стюарда за то, что шампанское было на градус теплее нормы. Представь, что он сделает с матросом, который посмел коснуться его «драгоценного наследника». Держись от него подальше. Пока что, это добрый совет, а не приказ. Юнги промолчал. Он знал, что Хосок прав. Каждое слово боцмана было пропитано горьким опытом морской службы. Но внутри что-то уже дало течь. Образ Чимина, стоящего в своей тонкой рубашке на ветру, преследовал даже в коротких снах между вахтами. Этот мальчишка был как сирена — он манил туда, где разбиваются корабли, и Мин, вопреки здравому смыслу, хотел узнать, какова на вкус эта погибель. Случай представился в полдень, когда основная часть пассажиров отправилась на ланч. Чимин ждал у входа в технический коридор, скрытый за массивной дымовой трубой. Он выглядел взволнованным, его светлые волосы растрепал ветер, а на щеках горел лихорадочный румянец. — Вы обещали показать мне настоящее море, — вместо приветствия сказал парень. — Не то, что видно из окон ресторана под звон хрусталя. Покажите мне, как это судно живет. — Юнги огляделся. На палубе было пусто, только вдали слышались крики чаек, следовавших за кормой. — То, что я покажу, вам не понравится, — хмуро ответил старший. — Там жара, которая плавит легкие, и шум, от которого глохнут. Идемте, пока нас не застукал ваш отец. Он открыл тяжелый стальной люк, ведущий в недра корабля. Они спускались всё ниже и ниже по крутым железным трапам, пока свежий морской воздух не сменился тяжелым, маслянистым маревом. Чем глубже они проникали в чрево «Ариранга», тем громче становился утробный гул машин. Наконец они вышли на стальную решетку мостика, нависшего над котельным отделением. Чимин невольно схватился за руку Юнги, когда увидел это зрелище. Внизу, в багровом полумраке, полуголые кочегары, покрытые сажей и потом, ритмично кидали уголь в разинутые пасти топок. Каждая вспышка пламени освещала их изможденные лица, превращая людей в тени преисподней. — Это и есть сердце твоего мира, Чимин, — Юнги придвинулся ближе, чтобы его голос был слышен сквозь грохот поршней. — Чтобы ты мог спать на шелковых простынях, сотни людей здесь сгорают заживо в этом аду. Океан держит нас на плаву только до тех пор, пока эти огни горят. Пак смотрел вниз, не отрывая глаз. Его лицо, обычно бледное, теперь отражало яростный жар печей. Он не отпрянул в ужасе, как ожидал работяга. Напротив, он подался вперед, вцепляясь пальцами в горячие перила. — Это... это страшно и прекрасно, — прошептал Чимин. — В этом есть мощь. Никакой лжи. Только огонь и сталь. Он обернулся к Юнги. В этом душном, пропитанном маслом пространстве, они казались единственными живыми существами во всей вселенной. Белая рубашка Пака уже покрылась пятнами угольной пыли, воротник промок от пота, но он никогда не выглядел более живым. — Спасибо, — сказал он, глядя мотросу прямо в глаза. — Спасибо, что не побоялись испачкать меня правдой. Все остальные пытаются спрятать меня за ширмами, а вы... вы открываете мне глаза. Юнги чувствовал, как жара помещения смешивается с внутренним жаром, который вызывал у него этот юноша. Ему хотелось прижать Чимина к этой стальной переборке, поцеловать его, стирая эту неуместную чистоту, и забрать всю его боль и страх себе. Но он лишь крепче сжал челюсти. — Нам пора уходить, — мужчина первым начал подъем по трапу. — Если ваш отец узнает, где мы были, он прикажет выкинуть меня за борт без спасательного круга. И, честно говоря, я его не обвиню. Когда они выбрались обратно на палубу, холодный океанский ветер показался им благословением. Чимин стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои испачканные ладони. — Я больше не хочу быть чистым, Юнги, — тихо произнес он, прежде чем исчезнуть в дверях первого класса. Штурман остался стоять у люка, глядя на свои собственные руки, которые всё еще помнили дрожь чужих плеч. На горизонте небо начало медленно окрашиваться в тревожный, кроваво-оранжевый цвет. Море шептало что-то недоброе, разбиваясь о форштевень, и Юнги знал: штиль закончился. Начиналось нечто, от чего не спасет ни один узел. На пятый день пути горизонт окончательно утратил ясность, растворившись в молочной дымке, которая к вечеру сменилась мелкой, колючей изморосью. Океан под ногами «Ариранга» больше не зеркалил небо; он стал тяжелым, маслянистым и опасно-тихим, словно гигантский зверь, затаившийся перед прыжком. Но на верхних палубах царил иной мир — мир искусственного света, тепла и фальшивых улыбок. Гранд-салон первого класса сиял так ярко, что казался золотой клеткой, подвешенной над бездной. Хрустальные люстры дрожали в такт работе поршней, рассыпая тысячи бликов по паркету из мореного дуба. Оркестр играл вальс — тягучий, сладкий, как ликер, и совершенно неуместный здесь, среди бесконечных вод Атлантики. Юнги стоял на открытом мостике, подставив лицо холодному дождю. Вода стекала по его штормовке, забиралась за воротник, но он не шевелился. Его взгляд был прикован к широкому иллюминатору банкетного зала. Отсюда, из темноты и холода, жизнь богачей казалась нелепым спектаклем теней. Там, в центре позолоченного хаоса, он сразу нашел Чимина. Тот выглядел ослепительно и... мертво. Вместо привычной свободной рубашки на нем был тесный черный смокинг, туго накрахмаленная манишка и шелковый галстук-бабочка, который казался удавкой на его изящной шее. Его жемчужные волосы были идеально уложены, лишая его той дикой, притягательной хаотичности, которую штурман видел в машинном отделении. Рядом с ним кружил в танце Тэхён. Молодой янбан, чей род владел половиной текстильных мануфактур страны, держал Пака за талию слишком уверенно, слишком по-хозяйски. Ким улыбался — его улыбка была безупречной, как фамильный фарфор, а движения — отточенными годами балов в столице. Он склонялся к уху младшего, что-то шепча, и Чимин вежливо улыбался в ответ, хотя в его глазах Юнги видел лишь тусклое отражение свечей. — Ты сейчас прожжешь в стекле дыру, — раздался за спиной голос капитана. Намджун подошел тихо, поправляя фуражку. — Оставь это, Юнги. Это их мир. Они танцуют на палубе, пока мы удерживаем ее же над водой. Каждому свое. — Это не танец, капитан, — не оборачиваясь, ответил Мин. — Это аукцион. И я ненавижу смотреть, как продают то, что должно быть свободным как ветер. Внутри зала Чимин чувствовал, как каждый вдох дается ему с трудом. Запах дорогих духов, сигарного дыма и тяжелых лилий душил его. Рука Тэхёна на его пояснице казалась раскаленным клеймом. Юноша механически переставлял ноги, стараясь не сбиться с ритма, но его мысли были далеко отсюда. Он внезапно почувствовал на себе чей-то взгляд. Не оценивающий отца, сидевшего в ложе с бокалом коньяка, и не завистливые взоры дам. Это было тяжелое, соленое внимание, пропитавшее его кожу холодом. Чимин на секунду повернул голову к темному окну, за которым бушевала ночь. Там, среди капель дождя и тумана, он увидел знакомый силуэт. Юнги. Матрос стоял неподвижно, как скала, и его глаза, даже сквозь толстое стекло, горели темным огнем. Сердце Пака пропустило удар. Вальс мгновенно потерял смысл. Вся эта роскошь, скрипки, Тэхён с его безупречными манерами — всё стало картонной декорацией. Настоящая жизнь была там, за стеклом, в холоде и одиночестве человека, который научил его вязать узлы и не бояться правды. — Чимин-и, ты побледнел, — заботливо прошептал партнер, прижимая его чуть ближе. — Тебе нехорошо? Может, выйти на воздух? — Да, — выдохнул юноша, почти вырываясь из объятий янбана. — Воздух. Мне нужно немного воздуха. Он почти бегом направился к выходу на палубу, игнорируя недоуменный взгляд отца. Двери распахнулись, и в лицо ударил ледяной ветер, мгновенно срывая фальшивую маску вежливости. Чимин выскочил под дождь, не заботясь о том, что его дорогой костюм безнадежно портится. Он пробежал по мокрой палубе туда, где стоял штурман. Юнги не шелохнулся, когда блондин остановился в паре шагов от него. Вода стекала по лицу Пака, тушь чуть смазалась, делая его взгляд еще более глубоким и отчаянным. Тонкая бабочка на шее развязалась и повисла, как оборванная струна. — Почему вы смотрите так, будто я предаю вас? — выкрикнул Чимин, пытаясь перекричать гул винтов и ветра. — Это моя обязанность! Моя клетка! — Юнги медленно повернулся к нему. Он выглядел как само море — суровый, неумолимый, пахнущий штормом. — Я не смотрю на вас как на предателя, — голос штурмана был тихим, но он прорезал шум стихии. — Я смотрю на то, как вы медленно тонете в этой позолоченной луже. И самое страшное — вы даже не пытаетесь грести. — Чимин подошел вплотную, вцепляясь пальцами в мокрую ткань штормовки Юнги. — Тогда научите меня плыть, — прошептал он, заглядывая в глаза матроса. — Не просто завязывать узлы. Научите меня выживать в бездне. Юнги схватил его за предплечья, пальцы сжались на дорогом бархате пиджака. В этот момент они оба забыли о капитане, об отце Чимина, о Тэхёне, который, возможно, уже искал их. Был только дождь, вибрация палубы и два сердца, бьющихся в унисон вопреки всем законам логики. — В этой бездне нет правил, маленький господин, — Юнги придвинулся к его уху, опаляя кожу горячим дыханием. — Там либо ты мой, либо ты мертв. Вы готовы к такой цене? Чимин не ответил словами. Он лишь сильнее прижался к груди Юнги, чувствуя под ладонью биение сердца, которое было честнее любой клятвы. Далеко на горизонте сверкнула первая молния, освещая свинцовые горы волн. Шторм, о котором предупреждалось ранее, наконец-то подал голос. «Let it all begin.» Прошло три недели с тех пор, как «Ариранг» покинул берега Англии. Пышные европейские завтраки сменились однообразным рационом, а лоск первого класса заметно потускнел под слоем неистребимой морской соли. Корабль миновал Суэцкий канал и теперь тяжело разрезал воды Индийского океана, двигаясь к Корейскому проливу. Воздух стал густым, влажным и тяжелым, как мокрое сукно. Сокджин сидел в своей каюте, которая по размерам могла соперничать с небольшим домом. Стены, обитые красным деревом, едва заметно дрожали от вибрации винтов. На столе перед ним лежала стопка телеграмм, полученных в последнем порту, но внимание магната было приковано к маленькому лоскуту грубой синей ткани, брошенному на шелковое покрывало. Это был шейный платок матроса. На краю, неловкими, но крепкими стежками, были вышиты инициалы: «M.Y.». — Ты думал, я слеп, Чимин? — голос Сокджина был тихим, как шелест змеи в сухой траве. Юноша стоял у иллюминатора, заложив руки за спину. На нем была та самая белая рубашка, теперь уже лишенная крахмального блеска, с закатанными по локоть рукавами. Он больше не походил на фарфоровую куклу. За эти недели солнце и ветер оставили на его коже золотистый, медово-сладкий след, а во взгляде появилось нечто стальное, доставшееся ему от отца, но направленное теперь против него самого. — Я думал, тебе нет дела до того, чем я дышу, пока я вовремя выхожу к ужину с Тэхёном, — отозвался младший Пак, не оборачиваясь к родителю. — Сокджин резко встал, и хрустальный бокал на столе жалобно звякнул. — Ты — лицо моей империи! Ты — инвестиция, которую я берег годами. А ты таскаешься по трюмам с отребьем, которое пахнет машинным маслом. Этот… штурман. Мин. Ты хоть понимаешь, что я могу стереть его в порошок одним росчерком пера? Один приказ капитану — и твоего «экскурсовода» закуют в кандалы за попытку совращения. — Попробуй, отец. Но тогда ты потеряешь не просто «инвестицию». Ты потеряешь последнего человека, который по-настоящему тебе верен. — Чимин медленно повернулся. В его глазах не было страха — только бесконечная усталость. Удар пришелся по щеке, заставив голову дернуться в сторону. Кожа мгновенно вспыхнула красным, но блондин даже не поднял руки, чтобы коснуться лица. Он лишь посмотрел на отца так, словно тот только что окончательно проиграл партию. — Под замок, — прохрипел Сокджин, тяжело дыша. — Ты не выйдешь из этой каюты до самого Пусана. Стюарды будут приносить еду, а у дверей встанет охрана. А что касается твоего матроса… В этот момент пол под их ногами резко ушел в сторону. Мужчина не удержался и схватился за край стола, а Чимин привычно спружинил на ногах, как его учил Юнги. Лампы под потолком качнулись с угрожающей амплитудой. Глухой, утробный стон металла пронесся по всему корпусу «Ариранга». — Это не просто качка, — прошептал Чимин, глядя в иллюминатор. Там, где еще минуту назад была видна серая полоска горизонта, теперь стояла стена. Абсолютно черная, непроницаемая стена воды и туч, подсвеченная изнутри зловещим фиолетовым мерцанием. Океан, который три недели копил ярость, наконец-то решил взыскать долги. — Юнги… — сорвалось с губ юноши. — Забудь это имя! — выкрикнул отец, дергая за шнурок вызова прислуги. — Ты останешься здесь. В безопасности. За стальными дверями. Сокджин вышел, с грохотом заперев массивную дверь на ключ снаружи. Чимин остался в тишине, нарушаемой лишь нарастающим воем ветра за стеклом. Он подошел к иллюминатору и прижался лбом к холодному стеклу. В это время на капитанском мостике Юнги боролся со штурвалом. Капитан стоял рядом, вцепившись в поручни, его лицо под козырьком фуражки было серым от напряжения. — Давление упало до критического, Мин! — крикнул Намджун, перекрывая гул стихии. — Это не просто шторм, это циклон. Мы идем прямо в его сердце. Юнги чувствовал, как мышцы спины и рук наливаются свинцом. Корабль весом в тысячи тонн бросало, как щепку. Каждая волна, ударявшая в форштевень, отзывалась в его костях дрожью. — Нужно сбавлять узлы, иначе мы переломимся пополам! — ответил мотрос, не отрывая взгляда от темнеющей бездны впереди. В рубку вбежал запыхавшийся Хосок, его штормовка была насквозь мокрой. — Юнги! Пак-старший взбесился. Он доложил, что ты украл фамильную ценность, чтобы иметь повод запереть сына и избавиться от тебя. Тебя приказано взять под стражу, как только смена закончится. — Мин горько усмехнулся. Смерть дышала им в затылок из открытого океана, а люди на борту всё еще продолжали устраивать свои ничтожные игры власти. — Пусть попробует, — процедил штурман, налегая на спицы штурвала всем весом. — Сначала пусть переживет эту ночь. Снаружи раздался звук, похожий на пушечный выстрел — это лопнул один из стальных тросов на верхней палубе. Первая по-настоящему гигантская волна, высотой с пятиэтажный дом, поднялась над «Арирангом», закрывая собой остатки света. Юнги закрыл глаза на мгновение, представляя себе испуганное лицо Чимина где-то там, в глубине роскошных кают. Огромная масса воды обрушилась на палубу, и свет в рубке на мгновение погас. Великий шторм начался. «Name a place that I could breathe.»