I just wanna dive

Океан перестал быть водой — он превратился в живое, яростное чудовище, которое вознамерилось раздавить стальную скорлупу «Ариранга». Роскошь первого класса окончательно смешалась с грязью и солью, а социальные границы стерлись страхом смерти. Удар первой десятиметровой волны был похож на взрыв. Лайнер содрогнулся всем своим тридцатитысячетонным корпусом, и в обеденном зале первого класса в один миг обрушилась хрустальная люстра, рассыпавшись мириадами острых, как бритва, осколков. Свет мигнул и погас, оставив людей в удушливой, пахнущей паникой темноте, которую прорезали лишь красные лампы аварийного освещения. В каюте-люкс Чимин отлетел к стене, больно ударившись плечом о дубовую панель. Весь его мир перевернулся. Дорогие фарфоровые вазы, которые отец вез как дар будущим родственникам, превратились в мусор под ногами. — Юнги… — прохрипел юноша, пытаясь подняться на ковровую дорожку, которая теперь стояла почти вертикально. Снаружи раздался скрежет металла — это одна из спасательных шлюпок сорвалась с талей и, пробив фальшборт, канула в бездну. Чимин подполз к двери и отчаянно задергал ручку. Заперто. Отец действительно оставил его здесь, в этой золоченой мышеловке, доверив его жизнь стали и замкам, в то время как корабль стонал под напором стихии. — Помогите! Кто-нибудь! — закричал он, колотя кулаками в массивную дверь. Но ответом ему был лишь вой ветра, пробирающийся сквозь щели, и грохот воды, перекатывающейся по верхней палубе. В этот момент Чимин понял: если он останется здесь, он умрет красиво, в шелках и бархате, но так и не узнав свободы. «You're the only place that I wanna be.» Он схватил тяжелую бронзовую статуэтку с упавшего столика и с яростью, которой сам от себя не ожидал, начал бить по замку. Раз. Еще раз. Металл сопротивлялся, но страх перед небытием придавал рукам Чимина силу, которой никогда не было у «нежного наследника». На капитанском мостике творился ад. Юнги чувствовал, как штурвал вырывается из рук, грозя переломать запястья. Каждое движение стоило ему невероятных усилий; сухожилия на его шее вздулись, а зубы были сжаты так сильно, что челюсть сводило судорогой. — Мы теряем ход! — проорал Намджун, вглядываясь в радар, который выдавал лишь помехи. — Волны заливают вентиляционные шахты! Если машины встанут, нас развернет лагом к волне и перевернет за минуту! Юнги не слушал. Его взгляд был прикован к носу корабля, который то взмывал к черным тучам, то с грохотом проваливался в кипящую кашу пены. Он знал, что где-то там, за несколькими слоями стали, Чимин заперт по прихоти своего безумного отца. — Капитан, я должен идти! — Матрос обернулся к Киму, его глаза лихорадочно блестели в свете приборов. — Ты с ума сошел, Мин?! — Намджун едва удерживался за поручни. — Тебя смоет на первом же открытом переходе! Ты нужен здесь, у штурвала! — Хосок справится! — Юнги кивнул боцману, который уже перехватывал спицы штурвала своими огромными ладонями. — Я не оставлю его там. Если корабль пойдет ко дну, я хочу встретить это рядом с ним! Штурман не ждал разрешения. Он сорвал с крюка тяжелый спасательный линь и выскочил из рубки прямо в пасть шторма. Ледяной ветер мгновенно выбил воздух из его легких. Вода была повсюду: она била в лицо, застилала глаза, тянула вниз. Юнги двигался короткими перебежками, пристегиваясь карабином к страховочным леерам, в то время как «Ариранг» кренился под углом в тридцать градусов. Чимин вывалился в коридор первого класса как раз в тот момент, когда свет погас окончательно. Коридор превратился в длинную, наклонную трубу, заполненную дымом и криками. Где-то впереди Сокджин пытался командовать стюардами, требуя спасти свои чемоданы, но на него уже никто не обращал внимания. Блондин бежал в противоположную сторону — к выходу на палубу юта. Его белая рубашка была разорвана на плече, ладони окровавлены обломками двери, но он не чувствовал боли. Его вела интуиция, обостренная до предела. Он распахнул тяжелую дверь на палубу, и его едва не снесло потоком воды. Чимин вцепился в леер, чувствуя, как ледяные брызги мгновенно пропитывают одежду. Корабль в очередной раз накренился, и палуба ушла из-под ног. — Юнги-и-и! — закричал он, но голос утонул в реве десятибалльного шторма. И вдруг, среди хаоса пены и тьмы, он увидел фигуру. Человек в темной штормовке пробирался к нему, борясь с каждым порывом ветра. Это был безумный танец на краю бездны. В этот миг огромный вал, втрое выше человеческого роста, поднялся над бортом. Чимин замер, глядя на эту черную стену воды, которая несла в себе смерть. — Держись! — донесся до него хриплый крик Юнги. Штурман рванулся вперед, сокращая последние метры, разделявшие их. Он успел обхватить Пака за талию секундой ранее, чем тонны ледяной воды обрушились на них, увлекая в небытие. «I just wanna take it across the line.» Юнги крепко прижал Чимина к себе, чувствуя, как их обоих отрывает от палубы и швыряет навстречу открытому океану. Который больше не был просто фоном или стихией — он стал хищником, который наконец сомкнул челюсти на своей добыче. Мир сузился до двух тел, сцепленных в отчаянной схватке за каждый вдох, и до ледяной черноты, которая готова поглотить их навсегда. Падение за борт не было похоже на прыжок в водоем. Это было падение в омут, где верх и низ поменялись местами, а время растянулось в бесконечную, ледяную секунду. Удар о воду выбил воздух из легких, и на мгновение мир погас. Глухая, давящая тишина Атлантики приняла их в свои объятия. Юнги чувствовал, как пучина тянет его вниз. Обувь и промокшая штормовка стали свинцовыми. Но еще сильнее его тянула вниз чужая рука, мертвой хваткой вцепившаяся в его плечо. Чимин. Штурман отчаянно заработал ногами, выталкивая их обоих на поверхность. Всплытие казалось вечностью. Когда их головы наконец прорезали пенистую гладь, Юнги жадно глотнул воздуха, смешанного с водяной пылью и солью. Вкус был горьким, металлическим — пониманием самой смерти. — Дыши! Чимин, дыши! — проорал Юнги, пытаясь удержать юношу на плаву. Пак закашлялся, выплевывая морскую воду. Его жемчужные волосы намокли и облепили лицо, делая его похожим на утопленника. Белая рубашка, теперь разорванная и грязная, прилипла к телу, не давая никакого тепла. Он дрожал так сильно, что Юнги казалось, его кости сейчас сломаются. Вокруг них бушевал ад. «Ариранг», их огромный стальной дом, теперь казался далеким, недосягаемым призраком, освещенным аварийными огнями. Лайнер тяжело переваливался с боку на бок, и Мин с ужасом наблюдал, как расстояние между ними и кораблем стремительно увеличивается. Течение Атлантики было безжалостным. Огромная волна, высотой с трехэтажный дом, поднялась над ними, закрывая собой небо. Юнги успел лишь крепче прижать Чимина к себе и глубоко вдохнуть, прежде чем их снова накрыло с головой. Под водой было темно и холодно. Мужчина чувствовал, как паника пытается овладеть им, но вид испуганного лица пассажира, чьи глаза были широко раскрыты под водой, заставлял его бороться. Он не мог позволить этому мальчику утонуть здесь, в этой бездонной могиле. Когда они снова всплыли, «Ариранг» превратился в крошечную точку света на горизонте. Они остались одни. Только два человека среди бесконечного, яростного океана. Холод начал пробираться к костям, сковывая мышцы и замедляя мысли. Мин знал, что в такой воде человек выживает не более пятнадцати-двадцати минут. Их время истекало. — Юнги… — прошептал Чимин, его голос был едва слышен из-за стука зубов. — Мне… мне холодно. Я больше не могу… — Не смей! — Матрос тряхнул его за плечи, заставляя смотреть на себя. — Смотри на меня! Не закрывай глаза! Ты слышишь? Ты не умрешь здесь! Я тебе не позволю! Штурман огляделся в отчаянной надежде найти хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Среди кипящей пены и обломков он заметил нечто темное. Часть деревянной надстройки или, возможно, обломок шлюпки. Это был их единственный шанс. Грести с Чимином на буксире было адским трудом. Каждое движение стоило невероятных усилий. Мышцы горели, легкие разрывались от нехватки воздуха. Но он продолжал двигаться, ведомый упрямым, первобытным желанием выжить и спасти юношу. Они добрались до обломка. Это была часть палубы, достаточно большая, чтобы удержать их обоих на поверхности, если они будут лежать неподвижно. Юнги помог Чимину взобраться на дерево, а затем залез сам. Обломок опасно кренился под их весом, но держался. Мин подполз к парню и обхватил его сзади, пытаясь согреть своим телом. Он спрятал лицо в мокрых волосах юноши, вдыхая запах соли, страха и… едва уловимый аромат ванили, который каким-то чудом всё еще сохранил аристократ. — Тише, тише, — шептал Юнги, поглаживая Чимина по спутанным волосам, пока обломок швыряло на волнах. — Я здесь. Я держу тебя. Мы выберемся. Обязательно выберемся. Пак прижался к нему, тело сотрясалось от безмолвных рыданий. Он чувствовал тепло матроса, сильные руки, обнимающие его, и это давало ему надежду. В этой ледяной бездне, среди ревущего шторма, они были друг для друга всем. «Turn my face from the land. I just wanna dive, I just wanna dive.» Вкус соли на губах Чимина смешался со вкусом меди — от крови из разбитой губы и от слез. Но этот вкус больше не был вкусом смерти. Это был вкус жизни. Вкус борьбы. Вкус любви, которая зародилась среди шторма и которая теперь была единственным, что удерживало их на плаву. Где-то далеко-далеко, сквозь пелену дождя и тумана, пробился луч прожектора. Спасательный катер с «Ариранга», отправленный Намджуном вопреки всем правилам безопасности, прочесывал океан. Капитан, зная Юнги, понимал, что тот не сдастся так просто. Мин увидел свет. Он собрал последние силы и закричал, перекрывая шум шторма. Его крик был услышан. Луч прожектора замер на их обломке, и Юнги почувствовал, как волна облегчения накрывает его. Они были спасены. Но в эту ночь, в ледяной воде Атлантики, они потеряли часть себя. Чимин больше не был послушным аристократом, а Юнги — суровым матросом. Они стали двумя выжившими, чьи души теперь были связаны штормом и соленой водой навсегда. «Не может же всё быть таким грустным» — пронеслось в голове Юнги, перед тем как сильные руки матросов со спасательного катера подхватили их и потащили в безопасность. Шторм утихал, но в их сердцах он только начинался. Океан за бортом всё еще бесновался, но здесь, в узком пространстве судового лазарета, воцарилась иная, тяжелая тишина. Стены каюты дрожали от ударов волн, медь светильников жалобно стонала, но этот хаос казался далеким эхом по сравнению с оглушительным стуком двух сердец, едва не остановившихся в ледяной бездне. Воздух был пропитан запахом камфоры, йода и влажной шерсти. Единственная лампа, защищенная железной сеткой, раскачивалась под потолком, бросая длинные, ломаные тени на переборки. Намджун, лично координировавший спасение, распорядился оставить их одних, выставив у двери верного Хосока — боцман стоял там, как скала, не пуская разгневанного Пака-старшего, чей голос изредка доносился из коридора приглушенным лаем. Они лежали на узкой койке, прижатые друг к другу так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается один вдох и начинается другой. Юнги укутал младшего в несколько слоев грубых флотских одеял, но юношу всё еще сотрясала крупная, неумолимая дрожь. Это был не столько холод воды, сколько запоздалый ужас осознания: они могли исчезнуть. Навсегда. Просто стать частью безмолвного ила на глубине пяти тысяч метров. — Тише, воробушек, тише... — голос штурмана сорвался на хрип. Он прижимал блондина к своей груди, пытаясь передать ему всё тепло своего тела, всю свою пылающую волю к жизни. Старший чувствовал, как под пальцами бьется тонкая жилка на шее. Кожа Пака, обычно напоминавшая драгоценный костяной фарфор, сейчас была пугающе бледной, почти прозрачной, с синеватыми тенями у висков. Брови юноши были нахмурены, а губы, искусанные еще больше и соленые, подрагивали. Чимин уткнулся носом в изгиб шеи своего спасителя, впитывая его запах — теперь к привычному дегтю добавился резкий, металлический аромат озона и штормовой пены. Он судорожно вцепился пальцами в мокрую рубашку Мина, боясь, что если отпустит хоть на секунду, реальность рассыпается, и он снова окажется в объятиях ледяного течения. — Ты пришел за мной... — шепот Чиина был едва различим за скрипом обшивки. Он поднял голову, и в его глазах, всё еще подернутых дымкой шока, отразилось тусклое пламя лампы. — Зачем? Я ведь очередной пассажир из первого класса. Юнги замер. Его рука, запутавшаяся в мокрых жемчужных волосах, на мгновение сжалась чуть крепче. Он посмотрел на это лицо — измученное, испачканное солью, но бесконечно дорогое. В этот момент социальные пропасти, деньги его отца, чины и звания — всё это показалось таким ничтожным, как пыль на сапогах. — Ты — не очередной, — выдохнул штурман, и его взгляд стал пугающе честным. — Ты — единственное, что заставило меня по-настоящему увидеть море после стольких лет слепоты. Я бы прыгнул за тобой и в самое пекло, не то что в Атлантику. Он осторожно, почти невесомо, коснулся лбом лба юноши. Температура их тел медленно выравнивалась под тяжестью одеял. Чимин задрожал снова, но на этот раз — от странного, щемящего чувства в груди, которое было острее любого холода. Он протянул ладонь и коснулся скулы Мина, стирая большим пальцем полоску запекшейся соли. — Твои глаза... — прошептал блондин. — В них сейчас всё то море, которое пыталось нас забрать. Но здесь мне не страшно тонуть. Юнги накрыл его ладонь своей, прижимая её к лицу. Он закрыл глаза, наслаждаясь мягкостью кожи, которая наконец начала согреваться. Вся суровость морского волка, вся его броня из цинизма и усталости осыпалась, как старая краска. Осталась только нежность — пугающая, огромная, не помещающаяся в тесной каюте. Расстояние между ними сократилось до ничтожного. Чимин первый подался вперед, ведомый инстинктом, который был древнее самого океана. Когда их губы встретились, мир окончательно перестал существовать. «Salt on my tongue, she's stunnin'.» Это не было похоже на те поцелуи из романов, которые аристократ читал в своей библиотеке. В этом жесте было слишком много жизни: вкус горькой соли, привкус меди от разбитой губы и бесконечное, звенящее облегчение. Это был поцелуй двух людей, которые только что вернулись с того света и теперь жадно заявляли свои права на жизнь друг в друге. Юнги целовал медленно, глубоко, словно пытался выпить весь страх из легких юноши. Его руки, широкие и надежные, баюкали голову Чимина, боясь сломать эту хрупкую красоту. А Пак отвечал с отчаянием утопающего, находя в этом соленом поцелуе свой единственный причал. Когда они отстранились друг от друга, дыхание было рваным. Чимин спрятал лицо на груди Юнги, слушая, как выравнивается его пульс. Шторм за иллюминатором начал терять свою ярость, переходя в монотонный гул. Силы окончательно покинули их, оставляя лишь блаженную тяжесть в мышцах. — Спи, — приказал Мин, укрывая их обоих с головой. — Я никуда не уйду. Я буду тут, пока не взойдет солнце. Чимин закрыл глаза, и впервые за всё долгое путешествие из Англии его сон был спокойным. Ему больше не снились золотые клетки или строгий голос отца. Ему снилось бескрайнее море, которое больше не было врагом, и голос, обещавший плыть рядом до самого края света. В лазарете пахло солью и надеждой. Шторм уходил на восток, оставляя за собой двух людей, которые нашли друг друга в самом сердце бездны. Рассвет пришел не в янтаре, а в грязно-сером саване. Море, еще вчера кипевшее яростью, теперь выглядело уставшим и покорным, как побитый зверь. Волны лениво лизали борта «Ариранга», оставляя на темной стали полосы седой пены. На горизонте, сквозь рваные клочья тумана, проступили очертания порта — чужого, холодного и неизбежного. В лазарете стало слишком светло. Холодный утренний свет безжалостно обнажил всё: и пятна соли на одеялах, и синяки на тонких запястьях Чимина, и глубокую, безнадежную усталость в глазах Юнги. Магия ночного шепота рассыпалась, столкнувшись с реальностью швартовых порядков. Они сидели на краю узкой койки, плечом к плечу, но между ними уже росла невидимая стена. Штурман застегивал пуговицы своей высохшей, огрубевшей от соли штормовки, и каждое его движение казалось надрывным. Юноша же сидел неподвижно, завернутый в казенное одеяло, и смотрел в одну точку на полу. Его жемчужные волосы, лишенные блеска, путались на лбу, а взгляд был пустым, словно душа всё еще блуждала там, в ледяной бездне Атлантики. — Скоро берег, — голос Юнги прозвучал сухо, надтреснуто. Он не смотрел на Пака. — Капитан передал, что твой отец уже вызвал машину к самому пирсу. Тебя заберут первым, до того как начнется общая высадка. Чимин вздрогнул, словно от удара хлыстом. Он медленно повернул голову, всматриваясь в профиль человека, который стал для него целым миром за одну бесконечную ночь. — Значит, это всё? — прошептал блондин. — Мы просто сойдем на сушу и сделаем вид, что океан нас не сблизил? Что мы не пили одну смерть на двоих? Юнги наконец повернулся. В его темных глазах плескалась такая невыносимая тоска, что Чимину захотелось закричать. Матрос протянул руку, коснулся кончиками пальцев щеки младшего — мимолетное, почти призрачное движение. — На суше другие законы, маленький господин. Там у тебя есть имя, фамилия и миллионы. А у меня — только эта медная труба и долги. Море стерло границы, но земля их восстановит. Когда «Ариранг» с тяжелым вздохом притерся к причалу, звук удара кранцев о бетон отозвался в груди Чимина физической болью. Он стоял у борта на променадной палубе, снова облаченный в чистую одежду, которую принес стюард по приказу отца. Снова шелк, снова крахмал, снова невидимые кандалы. Внизу, на сером бетоне пристани, уже ждал красный Мицубиси. Его лакированные бока блестели, как спина хищного жука, а за рулем сидел водитель в безупречной ливрее. Сокджин стоял рядом с машиной, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. Он не смотрел на корабль. Он смотрел на часы. Для него эта задержка была лишь досадным сбоем в расписании, а не катастрофой, изменившей траекторию жизни его сына. Чимин обернулся. Юнги стоял у надстройки, в тени спасательной шлюпки. Он держал в руках свою верную подзорную трубу, но не подносил её к глазу. Он просто смотрел на юношу, и в этом молчании было больше горя, чем во всех надгробных речах мира. — Иди, — одними губами произнес штурман. Младший Пак сделал шаг назад, затем другой. Его ноги казались налитыми свинцом. Каждая ступенька трапа отдаляла его от соли и правды, возвращая в мир фарфора и лжи. Когда он ступил на твердый материк, его качнуло — «земляная болезнь» всегда настигает моряков после долгого плавания. Но Чимин знал: его тошнит не от качки. Его тошнит от воздуха, в котором нет Юнги. Отец грубо взял его за локоть и подтолкнул к распахнутой двери автомобиля. — Позорище смоем, — процедил Сокджин, не глядя на сына. — Скажем всем, что ты простудился в каюте. Забудь об этом судне. Забудь о матросах. Твоя жизнь начинается сейчас, в Пусане. Чимин сел на кожаное сиденье, которое пахло новой машиной и безразличием. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Автомобиль медленно тронулся с места, шурша шинами по гравию. Он прижался лбом к стеклу, не обращая внимания на ледяной холод. Взгляд лихорадочно скользил по палубам «Ариранга», пока не нашел знакомую фигуру. Юнги всё-таки поднял трубу. Он смотрел вслед уезжающему Мицубиси, выхватывая через линзу бледное лицо за стеклом. Расстояние увеличивалось. Фигура матроса становилась меньше, пока не превратилась в едва заметную темную точку на фоне огромного белого лайнера. Туман снова начал сгущаться над портом, съедая очертания мачт. Чимин закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая, горькая слеза. Она была соленой — последним напоминанием об океане, который их соединил. «Sittin' on the shore, now I'm ready for the whole sea.» Но сейчас, под холодным небом порта, казалось, что течение жизни навсегда разнесло их по разным берегам, и никакой узел — даже самый крепкий, даже «восьмерка» — не сможет удержать их вместе. Машина свернула за угол портового склада, и «Ариранг» исчез из виду. Осталась только пустота и горький привкус рассвета на губах. Прошел ровно месяц. Пусан встретил весну колючими ветрами и тяжелым низким небом. Город жил своей суетливой жизнью: гудели заводы, по мощеным улицам проносились редкие автомобили, а в особняке семьи Пак на холме время словно застыло в безмолвии. Юнги стоял на причале номер четыре, на том самом месте, где тридцать дней назад исчез красный Мицубиси. «Ариранг» готовился к новому рейсу — на этот раз на юг, к берегам Австралии. Корабль выглядел обновленным: свежая краска скрыла шрамы от великого шторма, такелаж был заменен, а палубы выдраены до блеска. Штурман проверял снаряжение в своем поношенном бауле. Его движения были механическими, лишенными прежней страсти. Медная подзорная труба покоилась в кожаном чехле, пристегнутом к поясу, но он не доставал её уже много дней. Линза казалась ему бесполезной — она могла показать горизонт, но не могла показать человека, который остался на берегу. — Опять хмуришься, Мин? — Хосок подошел со спины, похлопав друга по плечу. Боцман выглядел бодрым, но в его глазах читалось сочувствие. — Забудь. Океан дает, океан забирает. Нам пора на борт. Намджун уже запрашивает готовность. — Да, — коротко бросил Юнги, закидывая сумку на плечо. — Иду. Он сделал шаг к трапу, чувствуя, как привычная тяжесть морской службы ложится на плечи. Но внутри него всё еще бушевал тот самый шторм. Каждый раз, закрывая глаза, он чувствовал вкус соли и меди, слышал рваное дыхание блондина и видел белизну его рубашки в черной воде. Это «плавание» внутри него не заканчивалось, превращаясь в медленную, тягучую пытку. Внезапно со стороны порта раздался резкий визг тормозов. Старый черный автомобиль замер у самого края пирса, подняв облако пыли. Дверь распахнулась, и из нее почти вывалился человек. Юнги замер на полпути к трапу. Сердце, которое он считал окончательно огрубевшим, пропустило удар, а затем забилось так сильно, что стало больно дышать. Это был Чимин. Но не тот «золотой наследник», которого увезли в клетке из стали и кожи. На нем была простая, измятая белая рубашка — та самая, со следами соли и морской воды, которую он каким-то чудом сохранил. Его жемчужные волосы были растрепаны ветром, а в руках он сжимал небольшой, потертый саквояж. Он бежал по причалу, спотыкаясь и не обращая внимания на крики портовых рабочих. Его лицо было бледным, но глаза горели тем самым огнем, который Мин видел в ночной рубке. — Юнги-и-и! — его крик разрезал шум прибоя, заставляя чаек с криками взмыть в небо. Штурман бросил баул прямо на грязные доски пирса и бросился навстречу. Они столкнулись на середине причала, едва не сбив друг друга с ног. Юнги подхватил юношу, отрывая его от земли, и прижал к себе так крепко, словно боялся, что тот сейчас растворится в тумане. — Ты... что ты здесь делаешь? — выдохнул Мин в мягкую шею, вдыхая забытый аромат ванили и свободы. — Твой отец... твоя жизнь... — У меня нет жизни без тебя, — прошептал Чимин, судорожно вцепившись в плечи матроса. — Я оставил всё. Деньги, имя, дом. Я сбежал через окно, Юнги. Я просто хочу плыть. С тобой. Куда угодно. Мужчина отстранился на секунду, чтобы заглянуть в его лицо. На щеке Чимина всё еще был виден едва заметный след от пощечины отца, но он улыбался — самой искренней и светлой улыбкой, которую Юнги когда-либо видел. В этой улыбке не было страха перед неизвестностью, только бесконечное, звенящее облегчение. — На корабле нет места для господ, — серьезно сказал Юнги, хотя его глаза уже светились нежностью. — Будет тяжело. — Я умею вязать узел «восьмерку», — ответил Чимин, поднимая свои ладони, на которых уже начали заживать мозоли. — И я не боюсь глубины, пока ты держишь меня за руку. С верхней палубы раздался протяжный, басовитый гудок «Ариранга». Капитан стоял на мостике, наблюдая за этой сценой через свою трубу, и на его губах играла едва заметная, понимающая улыбка. — Ну что, матрос Пак, — Юнги переплел свои пальцы с пальцами Чимина, чувствуя, как мир наконец-то обретает равновесие. — Пора домой. Наше настоящее плавание только начинается. Они вместе поднялись по трапу. Юноша больше не оглядывался на берег, где остались его богатство и клетка. Он смотрел только вперед — на бесконечную синеву океана, которая теперь не пугала его. Лайнер медленно отошел от причала, разрезая зеркальную гладь порта. Юнги достал свою медную подзорную трубу и, не глядя в нее, протянул Чимину. — Она мне больше не нужна, — тихо сказал он. — Я уже вижу всё, что мне нужно для счастья. Прямо здесь. «Under here, we don't chase the time.»