Никто не спросил, как ты

Дни шли быстро и однотипно, слипаясь в серую, душную массу. Подработка, которую я нашёл на лето, — официант. Я был интровертом, и работа в общепите давалась мне с огромным трудом: каждый окрик, каждый пристальный взгляд пробирали до костей, будто у меня вовсе не было кожи — одни оголённые нервы. Старая столовая у завода — место, где время застыло ещё в девяностых, где воздух навсегда пропитался прогорклым маслом и перегаром. К нам часто заглядывали мужчины, которые были не против опрокинуть пару рюмок за разговором, а заодно — выпустить наружу всё самое грязное, что копилось в них годами. Из-за моей более феминной внешности и волос, стриженных под каре, я постоянно слышал одно и то же: «Эй, красотка, выпьешь с нами?» Каждый раз это било в одну и ту же точку: ты не такой, ты неправильный, ты не мужчина, ты просто тело, на которое можно смотреть и которое можно трогать словами. Всё это было мерзко, но сегодня — особенно. Кроме обычных фраз, мне прилетело такое, от чего внутренности свернулись в ледяной, тугой узел. «Мужик с длинными волосами? Значит, точно не против почувствовать член в жопе или…» Он толкнул языком внутреннюю часть щеки — влажный, хлюпающий жест, от которого меня замутило мгновенно. Я увидел этот рот слишком близко: недобритые, колючие усики, в которых застряли мокрые крошки от хлеба, желтоватые зубы, сальный блеск в глазах. Он смотрел не на меня — он меня ощупывал, раздевал, примерял, как кусок мяса на прилавке. Я ушёл в туалет. Меня вырвало. Холодный кафель под ладонями — единственное, что удерживало меня в реальности, пока всё остальное плыло и рассыпалось. Перед глазами стоял только его рот. Этот проклятый рот с крошками хлеба. В дверь постучали — негромко, но настойчиво. — Глеб, всё в порядке? Это была Аля, моя коллега. Мы с ней сразу нашли точки соприкосновения — два человека, которые умеют распознавать боль в чужих глазах, потому что носят свою собственную, запрятанную глубоко под рёбрами. Аля не была мягкой и пушистой — она была прямой, иногда резкой, но не злой. Мы понимали друг друга без слов. Я попытался выдавить из себя «да», но горло перехватило, и меня снова вырвало — уже желчью, пустотой, стыдом. Аля вздохнула за дверью. Сквозь тонкую фанеру я услышал этот вздох — не жалостливый, а усталый и понимающий. — Я не верю тебе, — сказала она спокойно. — Но когда захочешь поговорить — я выслушаю. После тяжёлого рабочего дня я просто хотел спать. Провалиться в темноту, где нет ни лиц, ни голосов, ни запахов. Но Аля так не считала. Она взяла меня за локоть — уверенно, не оставляя пространства для возражений — и потащила к себе. Сопротивляться не было сил. Я просто выключился и подчинился. Я уже сидел на её продавленном, уютном диване, когда передо мной появился тяжёлый гранёный стакан. Янтарная жидкость плескалась в нём, ловя тусклый свет настольной лампы. — Пей. Может, так полегчает. Запах ударил в нос мгновенно — резкий, спиртовой, с приторной сладостью. Горло сжал спазм. Я же обещал себе никогда не пить. Я дал себе это слово давно — и держался. Почему я сейчас тянусь к стакану? Моя рука двигалась сама, будто чужая. Пальцы сомкнулись на холодном стекле. Я поднёс стакан к губам, и запах стал невыносимым — он заполнил всё: ноздри, горло, мысли. Я будто проваливаюсь в пропасть, всё глубже и глубже, туда, где нет ни времени, ни дна. Глоток. Горло обожгло — сначала огнём, потом теплом. Я зажмурился. Я обещал… и я нарушил. Щелчок раздался прямо перед моим лицом. Я вздрогнул и открыл глаза. Аля щёлкала пальцами в паре сантиметров от моего носа — не грубо, но настойчиво, возвращая меня в «сейчас». — Эй, — в голосе ни слащавости, ни стали. Просто требовательное участие. — Рассказывай. Я откинулся на спинку дивана, чувствуя себя выпотрошенным, пустым, как сдувшийся воздушный шар. — Он смотрел на меня как на вещь. Как на предмет… Я осёкся. Потому что уже не знал, говорил ли я о том мужчине из столовой или о чём-то другом — о том, что лежало внутри меня уже очень давно, о чём я никогда не рассказывал и не готов был рассказывать сейчас. Аля села рядом, поджала губы и тоже откинулась на спинку дивана. — Иногда люди ведут себя как животные, — сказала она без злости, просто констатируя факт. — Здесь я даже ничего не буду отрицать. Она сделала глоток из своего стакана — медленно, с паузой, глядя куда-то в стену. — Но иногда мне хочется верить, что карма их настигнет. Я повернул на неё голову. Усталость смешалась с горькой усмешкой. — Карма? Ты веришь, что какая-то неведомая сила может покарать кого-то за то, что он сделал? Она хмыкнула и снова отпила. — Да. И после этого мне становится легче. Попробуй — иногда помогает. Она похлопала меня по плечу — по-дружески, без лишних церемоний. — А теперь давай посмотрим какую-нибудь тупую комедию, чтобы не забивать мозг кашей из вечных мыслей. Иногда мозгу тоже нужна передышка. Иначе он сгорит, как старая проводка. Я не ответил. Просто уставился в экран, где уже мелькали титры какого-то дурацкого фильма. В груди всё ещё саднило, в горле всё ещё стоял вкус виски — горький, обжигающий, как обещание, которое я не смог сдержать. Но рядом, в полумраке чужой квартиры, сидела Аля — прямая, не лезущая в душу без спроса, не разводящая сопли и не осуждающая. И это было — именно то, что нужно. В один из выходных, когда я остался один в квартире, на телефон поступил звонок. «Бабушка» — гласила надпись на экране. Я моментально ответил. — Привет, сынок. Тёплое чувство разлилось по моей груди. Только её голос ещё мог согреть меня — после всего. — Привет. Как ты там? Давно не звонил. Бабуля охнула — тяжело, по-стариковски. — Сынок, сам же понимаешь, дел много. Да и мать твоя постоянно с какими-то мужиками шляется, так что никакой помощи. Я не мог ничего ответить. О матери говорить не хотелось. Пауза повисла между нами — неловкая, но понятная нам обеим. — Кстати, не хочешь тут приехать? Эта… как её… Наташка и сын её приезжают к нам. Я помню, как ты с её сыновьями играл. Да маленький совсем был. Особо с этим Димкой любили играться. Страшный сын Наташки, помнишь? Я раздражённо вздохнул и провёл рукой по лицу. Я пытался не показывать раздражение бабушке. Просто я не мог слышать больше про этого Димку. Меня раздражало всё, что с ним связано. И я не хотел объяснять — почему. — Ну что ты вздыхаешь? Я тебя жду, и соскучилась я. Немного мне осталось, сынок… Я хлопнул рукой по столу — резко, громко. — Нет! Не смей так говорить! Ты меня ещё переживёшь! Глаза намокли. Я сам понимал, что этого не избежать, — и от этого было ещё больнее. Я посмотрел на потолок, чтобы слёзы не лились, и уже тише сказал: — Я приеду. — Ну и хорошо. Береги себя. Я тебя прошу.