At dawn

На заре,

Небеса зовут меня

Марат соскочил с бордюра, по которому шагал, насвистывая что-то себе под нос и умело держа равновесие. Сегодня он провожал. — Завтра выходишь? — Суворов сунул озябшие кисти в карманы мастерки, по-мальчишески втянув голову в воротник. Вечером холодало. — Выхожу. — Тогда, значит… Свидимся, короче. Бывай. Он сделал несколько шагов в другую сторону, но остановился. Андрей, словно что-то предчувствуя, так и стоял на месте. К нему обернулись: — Васильев! — Да? — Что ты загадал? Там, у водопада? Андрей помедлил. А потом улыбнулся-устало, но в той улыбке не было и тени грусти-и сказал: — Чтобы всё было хорошо. Марат кивнул. Взор его вдруг сделался каким-то мутным: золотистые блики в карих глазах растаяли, словно тучами затянулись. Но он улыбался. Ушел. Андрей постоял еще с минуту. Ветер холодил ему щёки. Глядя Марату вслед, с горечью подумал, как же глупо вышло-забыл узнать, что же попросил он. Удивительно было то, что за эту неделю Андрей не успел встретить ни одного универсамовского. А ведь ждал. Первое время, идя мартовскими вечерами в ларек за батоном, то и дело оборачивался: предвещал тумаки, плевки в лицо и привкус стали на языке-всё, чего следовало опасаться отшитому. Андрей надеялся, что запаса удачи ему хватит еще хотя бы на немного. Он зашёл в подъезд. Поднялся на свой этаж, полез за ключами. В кармане зазвенела связка, и эхо разнеслось по одинокой лестничной клетке. Голые зеленые стены вновь вселили в голову рой пчел, именуемых загонами. Андрей тосковал по дому. Своему дому. После того, как инспекторша усыновила и приняла их с сестрой к себе, старую квартиру опечатали, и доступа к ней не будет до того момента, как Светлана Михайловна закончит лечение. «Если закончит», — с тяжелым камнем на сердце подумал Андрей. Он отпер замок, шагнул внутрь, стараясь не шуметь. Было тихо и темно. Андрей щелкнул выключателем. Свет нигде не горел, только желтая лампочка в прихожей тускло освещала вешалку, чей-то портрет на стене и старый ковёр. — Юляша? — Позвал он вполголоса, но ответа не последовало. Девочка уже спала, наверное. Васильев стянул бомбер и повесил на крючок, разулся, потом подобрал промокшие кроссовки и понес на тесную кухню, поставил на батарею сушиться. Налил из чайника кипяченой воды-привык кипяченую пить, затем уселся на табуретку со стаканом в руке. Сделал пару глотков, глядя в тёмное окно. Ирина Сергеевна, похоже, сегодня в ночную смену-в отделе, у неё дежурство. Вернётся только под утро. Андрей знал, что она оставила им ужин в холодильнике, но есть не хотелось. Он ещё какое-то время просидел неподвижно, устремив невидящий взгляд в стену. Мысли текли тягуче, превращались в кашу, обрываясь на полуслове. Андрей, стряхнув с себя оцепенение, поднялся. В ванной было прохладно и чисто. Васильев открыл кран, и струя воды звонко ударила о фаянс. Андрей умылся, с наслаждением растирая лицо. Затем оперся ладонями о раковину, поднял взгляд. Из зеркала на него смотрел человек-в потрепанной одежде, безэмоциональный и худой. Он разочарованно подумал, что единственное, чем он мог похвастаться, будучи обычным восьмиклассником-его рост. «В отца пошел»-приговаривала раньше мама, вставая на цыпочки, чтобы нежно пригладить пшеничную челку. Взгляд его скользнул ниже, задержался на нижней губе, где под тонкой кожей угадывался едва заметный рубец. Шрам был почти белым, ровным. Он не портил лица, но жил своей тихой жизнью, напоминая о том, что теперь казалось ему очень-очень далёким: будто все это-группировки, сотрясение мозга и обезьянник-происходило с кем-то другим. Андрей уже почти уснул, стоя над умывальником, как раздался звонок. Внезапно и быстро так, будто нажали на кнопку, но мигом отдёрнулись. Потом снова-уже настойчивее. Он прошел по коридору настолько беззвучно, насколько вообще был способен. Подозрительно глянул в глазок. Если опять ментовские приперлись со своими предъявами… И тут он настолько растерялся, что даже забыл, как открывается злополучная дверь. Первая попытка не увенчалась успехом: с этими замками вечно так-в чужом доме их будто специально делают настолько замысловатыми, что хоть монтировку тащи. Провозившись секунд пятнадцать, он наконец разобрался и с облегчением дернул за ручку. Марат стоял на пороге, пытался восстановить дыхание, шапка съехала набок, щёки раскраснелись от ветра и бега. Что-то было не так. Куртки при нем не имелось. Глаза у него были пустые, и дрожали губы-не от холода, нет. Васильев бы отличил. — Ты чего это? — Начал Андрей, забеспокоившись, но договорить не успел. Суворов двинулся навстречу, и вдруг обессиленно упал ему на грудь. Не обхватил руками, не вцепился в тонкий Андреев джемпер, а просто завалился вперед, словно срубленное дерево. Андрей стоял, как истукан, не зная, куда деть руки. Потом медленно положил ладонь ему на спину. Пальцы нащупали лопатки-острые, напряжённые. Марат всхлипнул. Один раз и коротко, будто сам этого звука испугался. — Проходи. — Сказал Андрей тихо. — Давай зайдем. Он завёл Марата в прихожую, прикрыл за ними дверь, все еще обнимая чужое тело, холодное и изнеможенное. Марат будто даже изнутри весь покрылся инеем. Минула одна минута, две. Суворов наконец отпрял, не поднимая головы. Андрей заметил на его щеках засохшие соленые дорожки. — Извини. — Пацаны не извиняются. А для меня ты пацан, помнишь? — Андрей взял его за плечи, переживая, что Суворов упадет прямо тут, если ему не дать опоры, заглянул в лицо. — Что случилось? Голос Марата был глухим и до ужаса отчаянным, напоминал стонущий в трубах ветер: — Диляра. — Сказал Марат, как отрезал. — Я захожу, а она уже в хлам. Сидит за столом, плачет, Вована зовёт… Он шмыгнул носом, но вновь расклеиться себе не позволил. — Я пробовал уложить её, а она меня толкает, орёт: «Ты убил его! Вы все его убили!». Мама, она…она сама не своя, не понимает, что несет, когда бухая. Но… Он не закончил-набрал в легкие воздуха, точно задыхался, и сама попытка высказаться доставляла невыносимую боль. Утер лицо ладонями, все никак не находя сил прийти в себя. — Ты правильно сделал, что пришёл. Марат, наконец, поднял на него глаза. Красные, чуть сонные и целиком потухшие, но сейчас в них родилось что-то еще: не благодарность, нет. Скорее-шок. Казалось, он сам не ожидал, что окажется тут, в этом пыльном коридоре, и не знал теперь, что с этим делать. — Я не хотел… — Он умолк. — Знаю. — Просто некуда больше. Парни потупились. На кухне тикали часы, где-то за стеной слышались приглушённые голоса-это соседи опять до ночи смотрели «Санту-Барбару». Андрей слегка хлопнул Марата по плечу: — Ты не стой, разувайся и проходи пока в комнату. Я сейчас. Васильев снова метнулся на кухню, поставил на плиту алюминиевый чайник. Потом нашел в шкафу две кружки-на одной написано «С Новым годом!», вторая с потускневшими ромашками и золотой окантовкой. Эту они с Юлей когда-то давно купили в «Семенах»-подарили маме. Андрей забрал ее сюда, как единственную память о счастливом прошлом, где не было ни туч, ни дождей. Он попробовал представить тетю Диляру сейчас-с бутылкой водки в обнимку, злую на весь мир. Образ никак не хотел собираться воедино. Она была одной из самых гостеприимных и ласковых женщин, которых Васильев когда-либо знал. Он дождался, пока чайник засвистит, закинул в чашку дешевый пакетик, потом в другую. Один на двоих. Когда Андрей прошел в комнату, Марат сидел в темноте, ссутулившись, ковырял заусенец на пальце. Он поставил кружки на тумбочку и присел рядом. — Ирина не дома. Она в ночную. — Я догадался. — Марат потянулся за чаем, с нескрываемым наслаждением отхлебнул. — Я сначала по улице пошляться думал, а потом… ноги сами понесли. — И правильно. Суворов посмотрел на него. Взгляд его сделался светлее, только под глазами залегли тени. — Юлька спит? — Спит. У неё завтра дополнительные с логопедом, рано легла. — Ты с ней занимаешься? Ну, уроками там? — Ага. Она у меня умная, сама всё понимает. Я только проверяю. Марат улыбнулся-слабо, но это хотя бы была улыбка, а не гримаса боли. Уже что-то. — Ты, Пальто, и правда святоша. — Марат грел сухие ладони о кружку, разглядывая свое отражение в кипятке. — Сеструху учишь, с ментами задружился. — Ирина Сергеевна не мент, — поправил Андрей, вздыхая, — она там…по делам несовершеннолетних, в общем. Она нам помогала, когда… ну, ты знаешь. — Да в курсе я. — Марат откинулся назад. — Она нормальная. Я, когда она нас в ДК спалила, думал-всё, приехали… — Она просто делала свою работу. — И поэтому тебя к себе взяла? —Марат усмехнулся, допивая до дна. — Долг позвал? Андрей не нашёлся с ответом. Ирина Сергеевна и правда делала больше, чем просто до ночи разбирала бумажки. Когда маму забрали люди в белых халатах, и им некуда было идти, именно она протянула руку помощи. Не позволила уехать в детдом, нашла им местечко в своем жилье, даже не заикаясь, что чужие дети станут ей мешать. Просто взяла и сделала. — Она хорошая. — Подытожил Андрей, тоже облокачиваясь на стену. — Это да. — Он замялся. — А можно я, ну…ты как? Не против, если… Андрею на пальцах объяснять не обязательно. К счастью, догадливым был: — Ты можешь остаться. Он повернул голову, посмотрел открыто и тепло, искренне желая этим теплом Суворова согреть. Андрей всегда примет Марата. Или Адидаса Младшего. Или чушпана. До тех пор, пока это один человек-он будет рад подвинуться, чтобы и для друга нашлось место под солнцем. Суворов забрался на диван полностью, устраиваясь основательно. Каждое движение он совершал не торопясь, словно в замедленной съемке. Прощупывал почву. А потом начал крениться вбок-сначала надплечье, потом локоть, и вот уже все его тело податливо и доверчиво потянулось в сторону, пока голова не коснулась коленей Андрея. Он замер на мгновение, прислушиваясь, ожидая протеста. Но никакой преграды не возникло. Тогда Марат подтянул ноги к груди, обнял их. Сжался, что беззащитный ребенок, словно хотел занять как можно меньше места в этой комнате, обернуться невидимкой. Он задышал глубже и прикрыл веки. Андрей замер всем своим существом, не моргал, боялся даже вдохнуть. Забыл обо всем, что правильно и нет. Поднял дрожащую ладонь, и еле-еле прикоснулся к чужому затылку. Потом чуть увереннее провел большим пальцем по ежику-туда и обратно. Едва коснулся уха. Когда он понял, что, кажется, не делает ничего плохого, то стал с аккуратностью гладить Марата по голове, растворился в мгновении, в том, как тихо посапывал человек рядом. Он защитит его. Он их спасёт. — Андрюх… — Позвал Марат шепотом, нарушая тишину. — М? — А тебе не страшно? Что мать не выйдет из психушки? Вопрос застал Андрея врасплох. Он выдохнул утомленно, но тискать чужую стриженую голову не перестал. Стоило сказать-его и самого успокаивал сей процесс. Отмолчавшись несколько секунд, признался: — Страшно. Но я стараюсь не думать. Главврач говорит, надежда есть. Просто время нужно. — Время, значит. А я, когда свою вижу такой, то думаю: может, это реально всё я? Если б не сдал никого, не поперся в ментовку, может, она бы не… — Что было, то прошло. И Вова…он сам выбрал это. — Ты про чё? — Быть Адидасом. Убить Жёлтого. Ты ни при чём здесь. Марат ушел в себя. Андрей слышал, как он дышит-неровно, явно что-то переваривая. — Ты всегда так уверенно стелишь. — Отозвался наконец Суворов. — Откуда? — Не знаю. Просто верю, что это так. Хочу верить. — А себе? Себе веришь? — Не всегда. Но я стараюсь. Марат помолчал, потом перевернулся на другой бок, сбрасывая с себя чужую кисть. Он поглядел на Андрея снизу вверх, засмеялся негромко: — Вот тебе и вечер откровений. — Сказал он, но голос был мягким. Через хлипкую раму пробивался сквозняк, под домом, с рёвом мотора, пронёсся мотоцикл. Светильник не горел, лишь лунная ночь сквозь тюль озаряла шкаф, падала на письменный стол и старую гитару в углу. Андрей ощущал тепло Маратового тела, всего этого крошечного пространства, где они сейчас были вдвоём. И вдруг подумал, что уже давно не был так спокоен. — А спой что-нибудь. — Послышалось снизу. Он опустил взгляд-Марат лукаво лыбился ему. — Я не умею. — Ну, «Чао, бамбино» можешь? — Нет. — Жалко. Андрей поглядел в потолок, улыбнулся в темноту. Потом, сам не зная зачем, приглушенно затянул: — Чао, бамбино, плачет синьорина… До него донёсся тихий смех. Суворов подхватил, фальшиво, но с чувством: — Прощай, забудь мечту свою-ю-ю! My heart to you! Они пропели в унисон еще пару строчек, а потом вместе рассмеялись-тихонько, по-детски так. Андрей ценил это больше всего на свете. Парни еще немного поболтали: про английский Марата, который стал заметно лучше, про его комсомольские дела и про Васильевы планы на неделю. Андрей упустил момент, когда задремал. Сон оплел его своей паутиной нежно, не позволяя размышлять ни о чем дурном. *** Он проснулся от того, что очень сильно замерз. Первой идеей, пришедшей в заспанную голову, было попросить Марата закрыть окно-то частенько могло распахнуться настежь, если на улице начиналась гроза. Только вот Суворова глазами он не нашёл, а окно было наглухо забито газетами. Он, ничего не соображая, скатился на пол, растирая окоченевшие руки. Плед, которым его укрыли, сполз вместе с ним. На тумбе мирно покоился давно остывший Андреев чай. Диван был пуст-одеяло брошено кое-как, подушка смята. Он потрогал её ладонью-прохладная. Марата нет давно. — Эй? — Глупо позвал он шёпотом, оглядывая выцветшие обои. Андрей встал, забивая на ломоту в теле. Ноги затекли, ступни онемели. Он не помнил, как отключился. Пошел по квартире, стараясь не обращать внимание на звенящую тревогу под ребрами. — Марат, ты где? — Прозвучало громче, чем хотелось. Никто не ответил. Андрей толкнул облупившуюся дверку на кухню-та легко поддалась. В ту же секунду стужа ударила ему в лицо. Вот, откуда шел сквозняк. Окно было распахнуто. Не то чтобы приоткрыто-а настежь, створка упиралась в откос, и занавеска билась, вылетая на улицу, хлестала по подоконнику. А на том подоконнике, свесив ноги в пустоту, сидел он. В одной футболке, даже ничего не накинул. Босой. В черном мраке Андрей различил, как побелели чужие костяшки. Марат не обернулся. Только чуть склонил голову, прислушиваясь к пению ветра. — А знаешь, почему я не хотел, чтоб ты к группировке прибивался? — Прозвучало буднично, словно они говорили о погоде. — Марат, даже не думай… — Сказал Андрей. Горло сдавил спазм. — Потому что ты мне и так нравился. Слова повисли в воздухе. «Нравился». Андрей окаменел. Марат медленно повернул голову. Лицо его было умиротворенным, даже с каким-то просветлением, но глаза… Андрей никогда не видел таких глаз. Бездонных. — М-Марат…ты слезь, пожалуйста, давай мы… — Васильев стучал зубами-от холода, нервов, шока-да всего сразу. В висках пульсировало набатом. «И так нравился». «Нравился». «Нравился». — Помоги. — Голос едва прорезал шум начинавшегося урагана. С грохотом сверкнула первая молния. Андрей, немея, сделал два шага вперед, протянул руку. Марат взялся за неё-пальцы ледяные, как у трупа, цепкие. Начал разворачиваться, неловко перебирая ногами, чтобы спуститься обратно… И в этот момент его ступня скользнула по мокрому, залитому дождем карнизу. Андрей запомнил всё. Как чужая ладонь выскальзывает из его собственной, как та качнулась назад, как замерло для него время. Он рванул вперёд, вцепился в край промокшей Маратовой майки… Не удержал. Никаких криков. Марат только успел глянуть на Андрея-широко открытыми глазами, в которых не читалось страха… И исчез. Васильев перегнулся через подоконник, вглядываясь в кромешную темень. Ничего не видать. Только откуда-то далеко, со дна двора, послышался удар. Казалось, от него содрогнулась земля. На голых деревьях закаркали вороны, как посмертная константа. Нутро Андрея задеревенело. Он стоял, вцепившись в раму, с которой сыпались куски краски, не чувствуя мороза, не чувствуя ничего. Потом развернулся, опрокинул стул. И побежал, не помня себя. «Ты мне тоже».