Несдержанное обещание

Вечер после нескольких часов в самолете, которые Чэн провел в компании бутылки дорогого виски и любимых сигарет, казался уже совершенно безнадежным. Сил после прошедших встреч с партнёрами не было в течение двух последних недель заграницей, как и настроения из-за множества споров и конечного отказа в заключении нескольких важных сделок и контрактов, а потому сегодня по приезде обратно в город ему хотелось лишь уединения, но не привычного домашнего в совершенной тишине, а наоборот, в шуме, иначе бы его сожрали заживо собственные мысли. Он знал, что дома его ждал Цю, младший брат и трое его друзей, которых первому все-таки удалось сдержать в течение всех дней его отсутствия, но это была не та компания и не тот шум, которого он хотел, потому что одной из причин его мыслей Цю и являлся, а перед Тянем после долгой разлуки в таком состоянии появляться совсем не хотелось. Недолго думая и определившись ещё в аэропорту со своими планами, Чэн сел в машину, возле которой его встретил личный водитель, что помог загрузить чемодан в багажник. Хэ достал телефон, набирая Цю короткое сообщение, когда занял свое привычное место на сидении сзади: Вы: «Я приехал. Дома буду только к ночи.» Почему-то он вдруг посчитал нужным предупредить об этом Цю, не посвящая его в подробности, а после, дождавшись водителя на его месте, Чэн обратился уже к нему, не скрывая свое слегка нетрезвое состояние. — Завезите меня по этому адресу, а сами езжайте с вещами домой, — Чэн протянул мужчине бумажку с написанным ручкой адресом, а после расселся на сидении немного свободнее, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки и слегка стягивая галстук, который, казалось, так некстати душил его. — Мне заехать за вами чуть позже, господин Хэ? — водитель кивнул на его просьбу, сразу же заводя машину и набирая адрес в навигаторе. — Нет, спасибо, сам доберусь, — Чэн мотнул головой, а после перевёл взгляд в окно, почти всю дорогу мечтая о том, чтобы выпить чего-нибудь ещё покрепче, что для него в принципе было странно. В последнее время навалилось многое: работа уже не считалась особым испытанием в жизни даже со всеми ее тяготами, Чэна больше беспокоил разлад в их с Цю профессиональных отношениях, даже несмотря на то, что, кажется, за последние две недели все немного наладилось. После того домашнего банкета он не чувствовал желания друга сблизиться, хотя сам вот-вот готов был начать проявлять ответную инициативу, но стоило ему только собраться с мыслями, подготовиться, как буквально в тот же миг показали себя не самые лучшие приметы и Цю пошел в лёгкое отторжение, в отстранение, выстраивая стены, удлиняя дистанцию между ними, каждый раз прикрываясь соблюдением субординации, что на третий раз уже звучало неубедительно и глупо, но напирать Чэн не собирался, даже не догадываясь, в чем было дело. Ему не нравилось, когда Цю всерьез показывал свои клыки, когда напряжённо молчал, специально не разговаривая, когда просто выполнял молча свою работу, находясь рядом с ним наедине. Конечно, Чэн этого и требовал от него изначально, но всерьез его привычкам, его замашкам никогда не противился, пускай иногда и ворчал на него, но, в самом деле, в глубине души был даже рад, что тот проявлял инициативу, что иногда лез даже в провокацию, позволяя ему понять, что он не против снова показать друг другу личности, но Чэн оступился, знал даже, в какой именно момент, и искренне об этом жалел, но за полтора прошедших месяца и за две недели командировки так ничего и не сумел сделать, сходясь с ним в разговорах исключительно на рабочие темы за редким исключением. Он не мог признаться ему напрямую, что просто солгал той девушке, что ляпнул не подумав, лишь бы та отвязалась наверняка. А не мог это сделать потому, что тогда бы настоящая правда вскрылась тут же, оголив его душу перед Цю, разрушив многие годы молчания, уничтожив его до самого основания, если что-то могло пойти не так, а Чэн знал наверняка, что пойдет все именно по этому пути. Он всю жизнь думал, что Цю был гомофобом, не ярым, но все же не любил мужчин, предпочитающих себе подобных. Чэн ещё со школы помнил, со студенчества, как Цю порой нелестно высказывался всего лишь пару раз на этот счёт, как однажды сошёлся в драке с одним парнем в баре, именно по этой причине. Не то чтобы Чэн боялся получить от него кулаком по лицу — он мог и сам достойно ответить, но он точно не хотел увидеть разочарование в чужих глазах. Не хотел ощутить снова себя противным, отвергнутым близким человеком, неправильным, пускай и знал наверняка, что это нормально. Он уже давно принял свои чувства к Цю, наверное, ещё с лет шестнадцати, но уже тогда понимал, что никогда эти чувства не найдут отзыв в полюбившемся сердце. Чэн знал, что Цю любит девушек, знал, каких именно, и он вряд ли мог на них хоть немного походить, а потому когда-то давно готов был бросить все, затоптать чувства в себе, уничтожить до последней капли и никогда больше ни с кем не связываться, никогда больше об этом не вспоминать, не позволять себе снова чувствовать, но Цю снова появился в его жизни, снова заставил возродиться старые чувства, только теперь Чэн не знал, что с ними делать и как ему жить, как и не понимал реакций с другой стороны. То странные массажи, то дурацкие разговоры, то чрезмерная забота и миллион вопросов и внимательных подмеченных зорким глазом вещей, то теперь снова тишина, молчание, отстранённость. Что чувствовал Цю, он не знал, и даже предположить не мог, и это беспокоило с каждым днём всё сильнее и сильнее, особенно тогда, когда самому невероятно сильно хотелось к нему тянуться, как Икару к Солнцу, но прямо сейчас, казалось, он уже летел вниз — крылья растаяли после прыжка, так и не позволив ему воспарить, и над этим он был не властен. Выйдя из машины у яркой барной вывески, Чэн проверил свои карманы на наличие сигарет, зажигалки, телефона, ключей и бумажника. Все было на месте, а потому перед тем, как войти, он решил покурить. Знакомиться ни с кем он точно не собирался, а потому стоял неприметно за углом, выкуривая сначала одну, потом вторую сигарету, поглощаемый все больше своими слегка пьяными мыслями, а после всё-таки решил пересечь порог заведения, попав в особенно яркий мир с громкой музыкой и людьми, где сразу же устремился за барную стойку, где к нему почти гарантированно никто бы не подошёл знакомиться — таковы правила заведения и невербальные знаки для окружающих. — Бармен, стакан самого крепкого виски, которое только есть, — Чэн опёрся локтями на столешницу, сев на высокий стул, и уставился на молодого татуированного парня, который отреагировал тут же, мягко кивнув и буквально через секунду поставив перед ним стакан, а после показав в руках стеклянную бутылку. — Шотландский виски, тысяча сто юаней за бутылку, — парень дождался спокойного кивка, а после распаковал бутыль, сначала добавляя два крупных кубика льда в стакан, а после наполняя его алкоголем, за которым Чэн наблюдал с какой-то странной завороженностью. Стоило стакану наполниться, как он тихо поблагодарил и тут же большой ладонью взял его в руку, сделал несколько мягких глотков, прокатывая алкоголь по языку, чтобы прочувствовать его во всей полноте вкуса, прежде чем почувствовать мягкий теплый удар в голову. После перерыва длиною в час новые глотки чувствовались не самым обычным образом, разливая по всему телу приятные ощущения, но пока что они не помогали расслабиться и забыться, пока что он всё ещё имел силы переживать обо всем происходящем, а потому снова зацепился за сложившийся образ Цю в своей голове. Он с самого их момента знакомства был просто идеалом — сильный, весёлый юноша, олицетворение справедливости, соперничества и борьбы. Но в то же время такой простой и человечный, такой понимающий, внимательный и осторожный, такой добрый, эмпатичный, дружелюбный, пускай обычно таковым мог и не казаться, смотря на всех своим нахмуренным взглядом. Чэн помнил его отчётливо, особенно эти серые глаза, иногда глядящие на него из-под прядей растрёпанных волос, иногда мокрых от пота после драки или побега, или мокрых после школьного бассейна или купания на пляже. Он всегда стремился быть таким, как он, знающим, когда человеку нужна помощь, отзывчивым, сильным, умным. Не то чтобы в нем самом этих качеств не было, но в Цю Чэн видел их во много-много раз больше, словно он только из них и состоял, а потому и был таким идеальным. Его тело — скульптура греческого бога; лицо — картина величайшего художника, а характер — произведение величайшего литературного деятеля, но тогда Чэн не понимал, почему он видит в нем все это, но и не мог высказать свои мысли, чувствуя подсознательно, что они были неправильными. Через неделю он вспомнил о них уже в контексте драки, когда они вдвоем избивали группу из пяти сверстников. Одному из них досталось больше всего, и единственное, что Чэн знал о нем — он был геем по слухам. В тот момент ему казалось, что Цю особенно сильно ненавидит именно его, именно ему старается сделать больнее всего, но причину спрашивать он не решился, со временем и вовсе позабыв об этом случае. Это был третий, на его памяти, вспоминать который он не любил точно так же, как и первые два. Он почти не менялся с годами, став, разве что, поспокойнее после школы, когда драки сошли на нет, ведь подростковые глупости закончились и началась студенческая жизнь. Чэн думал, что хоть тогда станет легче, но легче не стало, потому как жизнь в университете не могла оставаться по-прежнему размеренной, ведь в груди был пожар жизни, и усидеть на месте было невозможно, особенно когда открывались новые просторы, свободы, особенно, когда Цю звали девчонки с потока на очередную вечеринку у одной из них дома, в чем он, конечно, не мог отказать и куда не мог пойти без своего лучшего друга. На таких мероприятиях Чэн даже не пытался знакомиться — ничем хорошим это не могло закончиться, — зато не отводил взгляд от Цю, танцующего в свете огней под какую-то популярную танцевальную попсу. И если первое время Чэн мог смотреть из угла комнаты, выпивая в одиночестве, потому что отказался танцевать, только на него, то обычно спустя минуту ему приходилось смотреть и на девушек, что облепляли его со всех сторон, не стесняясь позволять трогать на плечи, руки, талию, грудь, живот и бедра и себя, ведь это были руки Цю, что с таким удовольствием делал то, что ему позволялось. Чэн следил за каждым его движением: ладони ложились сначала на хрупкие плечи, скользили к шее, щекотя девушку, опускались обратно в рукам, вынуждая из поднять легким движением в танце, обтекали со страстью бока, опускаясь на талию, чтобы сжать крупными ладонями утонченную часть тела, а после вдруг опускались на бедра, виляющие, нагло, призывно, пошло прижимающиеся к его паху в танце. Тогда-то он и позволял себе зайти немного дальше — ладонями накрыть ягодицы девушки, пальцами совсем слегка залезть и под без того короткую юбку, а после в извилистом танце снова подняться вверх, без стеснения сжав в ладони одну из грудей, прежде чем развернуть незнакомку с кошачьим взглядом лицом к себе и продолжить танцевать уже с ее задницей в руках вплоть до ближайшей спальной комнаты. Хэ всей душой ненавидел эти моменты. Хотел сорваться с места и уйти, уехать обратно в общежитие или домой — что угодно, лишь бы не думать, не видеть этого всего, лишь бы не ревновать, проглатывая твердый ком в горле. Он хотел просто исчезнуть в такие моменты, потому что знал, что через примерно минут двадцать явится Цю, усядется перед ним, довольно облизываясь, вытирая следы от помады на своем лице и шее футболкой, и начнет говорить с ним как ни в чем ни бывало, ещё и, может, расскажет немного о том, что именно происходило в комнате, поддразнит, предложит познакомить его с кем-нибудь, но вновь получит отказ и надуется, выпив ещё бутылку пива почти залпом. То время было хорошим лишь в те периоды, когда у Чэна получалось подавлять свои чувства, но в основном он не любил залезать в свои воспоминания так глубоко, как делал это сейчас, быстро заканчивая первый и второй стакан. Его уже накрывало после выпитого в поезде, пускай он и успел проветриться совсем слегка в течение часа, но как бы он ни выглядел крепко, в схватке с алкоголем, особенно крепким, который так любил, быстро сдавал позиции, как и сейчас, чувствуя наплыв грустных и меланхоличных чувств, заставляющих чувствовать себя все более одиноким и брошенным, не любимым никем — ни отцом, ни братом, ни безответно возлюбленным. О семье думать даже не хотелось: эта тема его расстраивала, но не настолько была важна как будто бы, как что-то ещё более личное, тайное и сокровенное, что сейчас рвалось наружу желанием высказать все, но остатки здравого смысла, что оставались на страже абсолютно всегда твердо твердили ему, что не стоит — это все испортит. Он же обещал. Цю ведь так похорошел после семи лет в армии, так повзрослел, став собранным, решительным, сообразительным, холодным — почти машина для убийств, но, в его случае, охраны, что никогда не убежит, будет прятать за своей спиной до последнего по приказу, не взирая ни на травмы, ни на раны, ни на собственную боль. Он всегда был таким преданным, всегда был таким упорным и настойчивым, если что-то для себя решит, но сейчас он вырос как личность, и все это лишь укрепилось в нем, став сильным фундаментом, непробиваемыми опорами. Чэн не думал, что мог быть ему ровней. Никогда не думал, если быть честным, потому что Цю всегда был лучше. Да, не в оценках, не в денежном достатке, не в условиях жизни, но он был богат по-другому — душой и крепкой семьёй, о которой Чэн почему-то даже не слышал за последние два с половиной месяца, и понял это он только сейчас. Но сейчас Цю снова обгонял его во всем и снова по достоинству наверняка пользовался популярностью среди девушек, снова отдавая себя всего чужим людям, но никому не открываясь, даже ему, и Чэна невероятно сильно бесило то, что он не мог быть для него особенным, как раньше, но с другой стороны, не мог его и обвинять, ведь сам был в этом виноват. Сам разрушил все когда-то. Очередной наполненный безмолвным барменом стакан в какой-то момент поплыл перед глазами, и вовсе не из-за количества выпитого алкоголя, но это Хэ скрыл сразу же словно и от себя тоже, быстро утерев пальцами глаза — он не любил казаться слабым даже себе, пускай и прекрасно знал все свои уязвимые точки. Чувство ненужности было одной из них, но это не было поводом позволять себе давать слабину. Ещё несколько крупных глотков обожгли горло, когда рука слишком громко вместе со стаканом снова опустилась на стойку. В глазах слегка помутнело, а спереди послышался голос: — Вы решили просто напиться до отключки? Может, Вам вызвать такси? — бармен, натирая до блеска бокал, заглянул Чэну прямо в глаза, тот помотал медленно головой и растрепал свою укладку, отчего пряди распались ровно по пробору на две стороны. — Нет, спасибо. Я в порядке, подлейте ещё, — попросил он негромко и снял с себя пиджак, повесив его на спинку и оставшись сидеть в белой рубашке с полуразвязанным галстуком. — Как пожелаете, — мужчина кивнул и наполнил стакан Чэна снова, отходя по своим делам, пока перед глазами последнего начали так некстати всплывать новые обрывки особенных наблюдений. Раньше, когда Цю широко улыбался или смеялся, у него очень заметны были белые клыки, но даже с ними он не выглядел слишком по-хищнечески — в глазах Хэ он всё ещё оставался довольно милым юношей, особенно вкупе с тем, когда в его уголках глаз при улыбке собирались короткие лучики. Это в нем он любил, наверное, больше всего и полюбил это в первую очередь, хотя, если покопаться, его прикосновения Чэн любил даже больше, будучи совершенно нетактильным человеком. Он любил, как Цю толкался плечами, как иногда склонял голову ему на плечо, стоя или сидя рядом на перемене, как начинал толкаться коленями, если они оба не помещались на лавке или стульях, как начинал качать ногами от безделья из стороны в сторону, специально касаясь и Чэна, лишь бы побеспокоить и его спокойствие. Ему нравилось, как он очень редко, но лез обниматься, причем сжимал так, что можно было испустить последний дух, особенно когда тебе дышат в голую шею горячим воздухом. Обожал, когда Цю лез драться в дурачестве, когда засыпал во время поездок рядом и на ночевках, когда хватал за запястье, когда куда-то торопился или тащил, ничего не объясняя по пути. Любил, когда пожимал руку по-дружески или «давал пять». Но уже тогда Хэ понимал, что все это особенно только для него, пускай и в дружбе они знали только друг друга. Может быть, для Цю это все тоже тогда было близко сердцу, но явно не настолько, насколько Чэну, и эта мысль снова разбивала его вдребезги, вынуждая опустошить ещё один стакан. Он вспоминал тот массаж — слишком неожиданное решение Цю, заставившее его напрячься всем телом настолько сильно, что, казалось, скоро сведёт плечи, но стоило расслабиться, как он, разморенный алкоголем, почти растаял, позорно растекся в лужицу, ослабил бдительность и проиграл сам себе. Он помнил тот момент в душе, помнил шум в ушах, звёзды перед глазами, тотальный шок в голове и негу по всему телу. Ему было так хорошо в тот момент, что с того мгновения ему хотелось узнать ещё сильнее, а как было бы не одному, а ним, но шанса узнать не было. И он понимал: никогда не будет. Но обидное всего было то, что Цю наверняка все видел, все понял, но спустил на тормозах. Наверняка посмотрел на него своим уничижительным взглядом, оставив все как есть, потому что в его глазах это не означало совершенно ничего, либо, что ещё хуже, могло показаться ему противным, но это уже в угоду себе Чэн выпускал из виду. Не хотел ещё больше погрязнуть в своей грязи. Считать стаканы он перестал, когда перед последним выпитым начали настойчиво закрываться глаза, а через пару минут после последнего Чэн и вовсе опустил голову на свои руки на барной стойке и, кажется, всерьез заснул, но ненадолго, потому как перед глазами ещё не стало окончательно темно, когда его вдруг легко потрясли, толкнув в плечо, в чем не чувствовалось агрессии или невежливости. Просто наверняка он сам не открывал глаза, когда его звали или пытались растормошить чуть мягче. — Мужик, вызывай такси или знакомых, тебе пора, слышишь? — все тот же голос отдавался эхом вдалеке, рука послушно его словам полезла в карман брюк, доставая телефон. Яркий экран заставил сильно зажмуриться, но первый попавшийся контакт из последних, которые он вызывал, был, как казалось, правильным, ведь на той стороне послышалось услужливое «Да, господин Хэ», а потому он путающимся языком ответил: — Приедь за мной. Я в том же баре... — с той стороны не послышалось ни слова, лишь тишина в несколько секунд, после чего звонок завершили, а телефон оказался лежать прямо под его головой между руками, пока он сам пытался смотреть на бармена перед собой. — Вас заберут? — спросил тот, и Чэн кивнул с опозданием. — Почему любить кого-то, но не показывать ему этого, потому что нельзя, так тяжело? — прошептал он хрипло, тупя взгляд в свои кисти рук, — почему вообще нельзя любить всех? Почему я должен страдать с этим дерьмом сраные одиннадцать лет? И ведь это не поможет... — вполне осмысленно прошептал он, глядя на почти пустую бутылку перед собой, а после посмотрел на бармена, что смотрел на него, кажется, искренне сочувствующе, но так ничего и не ответил, а Чэн лишь свесил голову и закрыл глаза, жмурясь и хмурясь от одолевшей душевной боли, спрятав лицо в ладонях. Через пару десятков минут на его плечо вдруг опустилась крепкая рука. Чэн снова успел мирно задремать, пока ждал своего водителя, больше не выпивая, потому что прекрасно понимал, что он уже достиг края для себя, но стоило ему с огромным усилием поднять и повернуть голову, как встретился он взглядом совсем не с усатым высоким стариком, а с главой своей охраны, что вообще не ясно, что тут забыл, отчего трезвость лишь на мгновение ударила в голову, а после расплылась ещё более сильным и неконтролируемым состоянием жара по всему телу. — Цю... Что ты тут... — пробормотал он очень медленно, запинаясь даже в такой простой конструкции, но тот его будто игнорировал, глядя на бармена, отчего Чэн только лишь медленно моргнул, не отводя от него взгляда. — Сколько он должен? — спокойно спросил Би, достав из кармана свой бумажник. Чэн на него руки перед собой смотрел с необъяснимой грустью, поняв, что нет и смысла слушать их разговор и хоть как-то в него вникать. — Тысяча сто юаней за алкоголь и две сотни за закуски, — заключил бодрый голос работника, и Цю тут же достал из своего бумажника несколько крупных купюр, протягивая их работнику. Кажется, в них было чуть больше названной суммы, но вслух это уже никто не обсуждал, потому как Цю оперативно спрятал бумажник, взял со спинки стула пиджак Чэна, закинув его себе на плечо, взял его телефон со стойки, о котором тот совсем забыл, и сунул в свой карман, а после уже обеими руками взялся за Хэ, подталкивая его к тому, чтобы встать. Ни упрёков, ни уговоров с его стороны вообще не последовало, что ощущалось ещё более неправильно, чем если бы они были. Да, раздражающие, бесящие наверняка, но хоть какие-то, а без них Чэн лишь молча встал на подгибающиеся ноги и, перекинув руку через шею друга, опёрся на него, пытаясь следовать к выходу. Но он ни шага не сделал, прежде чем вдруг нога с ещё не такой старой раной подкосилась, а он сам схватился, за что успел, уткнувшись как-то слишком неловко лицом в солнечное сплетение друга, при этом обеими руками успев обвить его спину в крепкой хватке объятий. Цю стоял и не шевелился, разве что руками чуть придерживал Чэна за плечи, а тот, вдыхая глубоко приятный запах мужчины, чувствуя тепло его тела своим лицом, даже и не спешил отстраняться, лишь прикрыл глаза в бессилии и опёрся поувереннее ногами в пол, чтобы окончательно на него не осесть, прежде чем Цю вдруг дёрнул его вверх, навалив на себя и заставив уткнуться сначала лицом в грудь, а после и подбородком, уставившись на него снизу вверх необъяснимо теплым взглядом черных глаз. Тот смотрел на него сверху даже как-то смущённо: хмурился без злости, сжимал губы в тонкую полоску, скептически вглядываясь в глаза, пока Чэн, чуть покрасневший от алкоголя в свете теплого освещения, продолжал смотреть на него в ответ, не моргая. Наверняка сейчас со стороны они выглядели как полные идиоты, но вот ни одного из них это сейчас не волновало. — Хэ Чэн, твою мать, какого хера ты так напился?! — в один момент, не выдержав, зарычал Цю и с силой почти вскинул его, чтобы тот встал на ноги ровно, но даже так Чэн не убрал руку с его талии, держась исключительно за нее. Би чувствовал себя от ощущения цепких пальцев на своем теле не слишком обычно, а потому начинал нервничать совсем слегка, тем не менее за друга схватился чуть сильнее, позволяя ему на себя опереться и, так и не получив внятного ответа, пошел к выходу, пока Чэн с каждым шагом склонял голову к его шее все ближе и ближе. Дверь автомобиля Цю открыл сам, забрасывая на заднее сиденье пиджак, а следом за ним стараясь отцепить от себя Хэ, но вдруг сделать это оказалось не так-то просто. Тот за эти несколько секунд стояния на одном месте снова обнял его поперек спины, сцепив руки за ней, а лицом устроился в ключичной впадине, дыша так громко и горячо, что самого Би стало это сводить с ума, отчего приложил он сил немного больше, чем требовалось, чтобы отцепить от себя друга. — Ну ты и пьянь, — фыркнул он, скрывая свое смущение от него же, прежде чем подтолкнуть его к заднему сидению, в чем Чэн ему поддался, делая шаг назад и довольно легко доверяясь тому, чтобы упасть вот так спиной, но даже в таком деле за ним предстояло следить глаз за глаз. — Осторожно! — ещё громче и более раздражённо гаркнул мужчина, рукой закрывая его затылок от того, чтобы он ударился головой о потолок, а после с трудом усадил его в салон полностью, захлопывая дверь и занимая место водителя. Во всем салоне тут же запахло алкоголем, и Цю как-то неловко оглянулся назад, глядя на все ещё красного Чэна, болезненно поморщившегося, но словно не от физических ощущений — это выглядело иначе, он наверняка знал, тем не менее, Хэ вскоре отпустило, но счастливее от этого выглядеть он не стал, даже когда спустя пару минут в прохладе кондиционера соизволил медленно принять сидячее положение и отбросить голову назад. — Тебя тошнит? — спросил коротко Цю, заводя машину. Хэ ответил молчаливым мотанием головой, которое тот увидел уже через зеркало на лобовом стекле. Значит, можно было ехать, но даже в пути вечно возящийся Чэн не давал ему покоя, приковывая к себе взгляд его серых глаз. Ноги широко раздвинуты, рубашка неопрятно досталась из брюк в нескольких местах, была уже расстёгнута ниже груди, галстук продолжал безобразно болтаться, пока кадык, одолеваемого жаждой Чэна, продолжал дёргаться и перекатываться под тонкой кожей шеи вверх и вниз. Это сводило с ума, гипнотизировало от дороги, как закономерность смотреть на огонь или воду, но Цю не мог себе позволить отвлекаться от дороги настолько, а потому все же сосредоточился сильнее, отложил наблюдение на потом и поставил первостепенную задачу доехать до дома в сохранности, что труда не составило среди ночи, в которой по пути машин почти не попадалось. Путь до дома с парковки оказался ничуть не легче, чем в нее, потому что вытаскивать Чэна из более узкого салона оказалось ещё сложнее, чем его туда усадить, и пока Цю пытался растормошить его ото сна, разморившего его в дороге, он успел послушать болезненные стоны из-за затекшей шеи, треск ткани белой рубашки в собственных руках, и напоследок, что стало вишенкой на торте, громкий глухой удар его головы о потолок машины, что, кажется, чуть не сразил его наповал, потому как, схватившись за голову, он застонал ещё болезненнее, словно его в этот же миг одолели мигрени. — Пить меньше надо, — прорычал Цю беззлобно, ведя друга в дом, на что вдруг получил ладонь в лицо, что явно искала рот, чтобы его заткнуть, но мужчина лишь оттолкнул ее, в этот раз уже начиная злиться. — Иди уже, переставляй свои ноги! Я не собираюсь тащить на себе тушу в сто килограмм! — Я тебя и не звал за мной ехать, у тебя вообще выходной... Странно, что ты сам до потери памяти не набухался, — с усмешкой произнес он, снимая обувь на входе, где вдруг встретил почему-то не спящую Наа-сан, и уже было хотел ей что-то сказать, но Цю мягко показал ей ладонью, что они во всем разберутся сами, а потому она молча пропустила их обоих, наблюдая за тем, как они оба пытались подняться по лестнице. Цю дёргал Чэна за плечо, навалив его на себя, заставляя переставлять ноги, а тот в ответ хоть и пытался изо всех сил ускорить процесс, кажется, не особо чувствовал успех в своих действиях. Тем не менее вскоре Хэ почувствовал под собой уже ровную поверхность без препятствий, слегка получил по голове ещё и дверью, потому что наклонился вперёд Цю, что как раз её открывал, но извинений так и не услышал — в прочем, гудящей голове было уже и без того плевать. — Ложись и спи, — хмуро заключил Цю, прежде чем уронить Чэна, не стоящего на ногах, на кровать, и тот не стал ничего отвечать, покорно упав на спину и свесив ноги, но что-то Би подсказывало, что тот и глаза не закрыл, чтобы уснуть в тот же миг. Это было дыхание. Неровное, странное, словно смешанное с борьбой с обидой и своими страхами, почти по-детски сбитое, неуверенное, как во время панической атаки, и тогда он решил включить свет, чтобы убедиться, что все было хорошо, но Чэн и правда смотрел в потолок непонятными мутными глазами, дыша через рот. Что-то было не так, и все явно указывало на то, что ему нужна была помощь, но Цю даже дернуться в его сторону не успел, как тот запястьем закрыл глаза, безмолвно прося выключить свет, в после болезненно поджал дрожащие губы, ничего не говоря. Хоть Цю и не послушался сразу, но свет выключил, включив вместо него прикроватную лампу. Он должен был уйти, должен оставить Чэна дальше самому разбираться с собой, но почему-то не мог, глядя на него. У самого сердце болезненно заколотилось от чувства того, что он что-то упускает, что-то важное, но понять, что именно, пока не мог. Он замечал в его эмоциях, в его поведении что-то не то, невербально улавливал. Он не был самим собой, и чем-то новым это тоже не являлось, а потому он не мог просто бросить его наедине с собой. Казалось, что тот сейчас вот-вот заплачет, взорвется от злости или просто вырубился от бессилия, но кроме оглушительной тишины и полного безмолвия даже в действиях не происходило ничего следующие несколько минут, но Чэн не спал, в этом он был уверен точно. Вопросы казались излишними, а потому Цю молча сделал шаг вперёд, к нему, и принялся снимать с него одежду: сначала потянулся руками к галстуку, один конец которого просто вытащил из петли и в последствии стянул его с шеи и откинул на ближайший стул, а после принялся расстёгивать порванную им же рубашку, случайно коснувшись сквозь ткань чужого живота, отчего тот вдруг легко дернулся, пока пальцы ловко расправлялись с тремя пуговицами и вытаскивали подол рубашки из брюк; следом пошел ремень, за бляшку которого мужчина ощутимо схватился, чтобы слегка ее оттянуть и вытащить ремень, чтобы его расслабить, но в этот момент рука Чэна вдруг сомкнулась на его запястье, отчего Би вопросительно уставился на его лицо, все ещё скрытое другой рукой. — Не надо... — Цю вдруг впал в ещё более ощутимое замешательство, хмуро глядя на друга, пока тот с трудом сглатывал после хриплых слов. — Да я просто снять с тебя одежду хочу, чтобы ты спать лег, — рыкнул он, не обращая внимания на некрепкий хват, продолжая расстёгивать его брюки, и только в момент, когда он их сдёрнул вниз, Цю понял, о чем говорил Чэн. Не заметить внушительный возбуждённый член, даже спрятанный под тканью боксеров, было нереально, и ведь нельзя уже было сделать вид, что ничего не произошло — молчание успело затянуться, став неловким. И вот именно в этой ситуации, когда сложно было уйти без слов, сделав вид, что все нормально, Цю действительно не знал, что ему делать, ведь чувствовал то же самое, только под грубыми армейскими штанами скрывать свои реакции было куда легче, особенно, если они случались в неловких прилюдных ситуациях, например, как в баре, когда прикосновения, дыхание, пьяный голос, жар, неловкость, неуправляемое тело и огромная сила, сокрытая в нем, что сейчас не решала совершенно ничего, когда Чэн расплылся по кровати как впервые напившийся подросток, были чересчур близко. Казалось, он начал убирать руку от лица, начал было напрягаться, чтобы сесть, чтобы снять с себя штаны до конца, закрыться руками, одеялом — чем угодно, лишь бы перестать быть уязвимым, — но Цю в тот же момент бесшумно подорвался, выключил светильник и другой рукой стащил с лодыжек Чэна собравшиеся на них брюки и носки, вышвырнув все одним комком в сторону. Хэ вдруг замер, даже дышать перестал, отчего грудь на вдохе так и замерла, и это затишье продлилось ровно десять секунд, прежде чем он почувствовал, прикосновение с коже, где должна была быть резинка нижнего белья. Он не успел даже выдохнуть до конца, когда обе руки в тот же миг бросились вниз, хватаясь за оба запястья Цю, но тот довольно резко оба стряхнул и так же уверенно стащил последний элемент одежды вниз, выбрасывая его вглубь темной комнаты. Чэн почти испуганно поднял голову, пытаясь разглядеть лицо Цю, но перед собой не видел ничего, кроме его белобрысой короткостриженной макушки, которой даже почему-то сказать ничего не мог, хотя слова рвались из него несвязным потоком, только вот голос куда-то в один миг пропал, особенно когда силуэт Цю стал буквально нависать над ним, когда тот опустился на колени и в непонятном для пьяного разума изгибе тела закрыл обзор на все, что было ниже собственной груди, к которой припал горячий лоб. Его неуверенное дыхание, приправленное лёгкой дрожью, легло кипятком на напряжённые кубики пресса. Чэн замешкался, несколько секунд продолжая тупо глядеть в темноте на широкие плечи перед собой, короткостриженный затылок, а после вдруг обеими руками резко толкнул Цю в оба плеча одновременно, стараясь его отбросить от себя, но силы в пьяных руках было недостаточно, чтобы сдвинуть с места окаменевшую гору мышц вполне себе сосредоточенного мужчины. Хэ продолжал чувствовать лишь сухое дыхание на своей коже, попытался во второй раз оттолкнуть его, резко подняться, сесть, чтобы навалиться теперь всем телом и все-таки спрятать себя, прекратить все это, пока было не поздно, пока ещё можно было повернуть назад, но в одно мгновение Цю всё-таки поднял голову и убийственным взглядом уставился прямо ему в глаза, не говоря ни единого слова, прежде чем обеими руками упереться Чэну в плечи, уложив его вновь полностью на кровать. Он в одно мгновение перехватил его запястья своей рукой, легко удерживая их тогда, когда Хэ все ещё оставался смертельно пьян, пытаясь толкать его обеими руками в грудь, а после резко отбросил их вверх, наглядно показав ему, что сопротивляться смысла никакого не было, хотя тот, как казалось Цю, сейчас мало что понимал, да и мало что вспомнит завтрашним утром, а потому времени он решил не терять и, тут же опустив руки на его крепкие бедра, сам опустился вновь коленями на пол между его ног, делая все быстро, без промедления, чтобы не дать ни единого шанса на сопротивление и осознание. Все это — одна большая глупость двух взрослых людей, и Цю это прекрасно знал, пускай и не во всей полноте картины, но свою сторону он теперь интерпретировал прекрасно, успев разобраться со своими чувствами за два с половиной месяца, успев понять то, что Чэн оказался невероятно сексуален, пусть и оставался в нынешних реалиях недостижимым, но он готов был потерять все, раз уж все дошло до такого. Ему было не жаль себя, не жаль своих чувств, не жаль ничего, потому что был уверен, что все равно большего, чем простое нахождение рядом с Чэном, он больше никогда не получит — так и останется приближенным охранником, знающим все о своем боссе, который так ничего о нем и не узнает. Одна из рук уверенно обхватила твердый член, поднимая его в вертикальное положение, и сразу же мягко провела по слегка влажной коже на пробу. Чэн уже застонал — несдержанно, с примесью испуга, но Цю сумел исправить это в следующую секунду, мгновенно заставив его заткнуться, когда наскоро облизанными губами вдруг прижался к уздечке под головкой и легко погрузил ее в свой рот, уверенными движениями языка, быстрыми и нежными одновременно, лаская столь чувствительную часть. Чэн, казалось, начал задыхаться, потому как открыл рот, втягивая воздух, и замолчал, не издавая ни звука — его грудь снова замерла в одном положении, руки сжались на дорогом кашемировом покрывале, сминая его в кулаках, а колени зажали между собой самого Цю, уперевшись в реберную часть его туловища, заставив его одну из рук опустить на бедро, чтобы мягко его толкнуть в противовес его действиям. — Да что ты... — он сглотнул, прерываясь, снова пытаясь что-то сжато сказать, — так нельзя, Цю, — Хэ, казалось, протрезвел на секунду, с трудом приподнявшись, но голова все ещё шла кругом, и даже то, что происходило сейчас, могло показаться жестокой шуткой разума — слишком реалистичным воображением, даже если ощущения были неповторимыми, совершенно новыми. Чужой горячий рот, казалось, обволакивал его полностью, влажные звуки снизу заставляли Чэна смущаться и краснеть, словно юношу, который впервые дорвался до прелестей взрослой жизни, и Хэ, как бы сильно ни хотел, не мог этому сопротивляться — он был слишком слаб, слишком пьян, слишком нерешителен сейчас, когда он был как никогда близок к тому, чтобы упасть с лезвия ножа, на коротком так долго держал равновесие, по разные стороны которого был здравый смысл и собственные чувства. Он любил своего лучшего друга так давно и так сильно, что не мог сейчас отказать сам себе в том удовольствии, пускай и наверняка разовом, которое тот мог сейчас предложить, на котором настоял, но понимал, не сказать, что четко, из-за пьяного помутнения, но довольно уверенно, что это ни к чему хорошему не сможет привести. Он оказался слишком беспомощен перед своим сердцем, чтобы принять правильную сторону разума, а потому сейчас и лежал безвольно, не касаясь Цю, но и больше не сопротивляясь ему, пока он продолжал расталкивать его ноги в стороны уверенными сильными движениями, чтобы освободить себе больше места. Его губы мягко опускались вдоль ствола, плотно сжимаясь на нем, снова поднимались к головке, давая время на особенные ласки языком, и снова опускались, захватывая ещё больше участков нежной чувствительной кожи. И Чэн сходил с ума от всего этого, больше не пытаясь бороться с собой. Он тонул в ощущениях, утопал в собственной утраченной от всего мира любви. Он постарается разобраться со всем попозже. Попытается найти благоприятный выход из сложившихся сложностей для них обоих. Но не сейчас. Не сейчас, когда... Ладони Цю, слегка мозолистые, грубые, касаясь внутренней стороны обоих бедер, ощущались на них особенно нежно и щекотно, даже когда сильно сжимали в особенно эмоциональных порывах. В эти моменты Чэн снова невольно напрягался, снова случайно его зажимал между них, но теперь не так сильно, когда мозг окончательно поплавился, отдавая всего себя в руки друга. Хотелось разозлиться на него за безрассудство; хотелось разрыдаться от собственных чувств, вспыхнувших ещё более ярким огнем, который, наверняка, очень скоро потухнет вновь; хотелось резко подняться, привести Цю в чувство сильной пощечиной за то, что он позволяет себе слишком многое, но все, что было в его силах сейчас — лежать и получать давно желаемое удовольствие, о котором многие годы он не мог и мечтать, хотя сейчас оно казалось донельзя неправильным. Он дышал сбито, громко, стонал хрипло, стараясь давить в себе все звуки, что получалось совсем не всегда, но, казалось, Цю это как раз и было нужно, потому что именно в такие моменты его действия зацикливались, повторялись, а руки на чужих бедрах сжимались с такой силой, что завтра точно останутся синяки. Чэн уже был не против — он вообще уже мало что понимал, — возбуждение, причем настолько сильное, затуманило разум ещё сильнее прежнего, что только и оставалось, что хвататься руками за ближайшие предметы, лишь бы не хвататься за Цю, и выгибаться, громко дышать, задерживать дыхание и закрывать ладонью рот, лишь бы не позволить никому услышать ненужные вещи, лишь бы сократить последствия, что он делал на автоматическом уровне, даже не думая. Одной рукой Цю помогал себе, держа её обычно возле основания, чтобы сжимать кольцо пальцев в особенно чувствительные моменты, но в какой-то момент решил пойти немного дальше и с лёгкой дрожью, как-то несмело, опустил горячую влажную ладонь на кожу рядом, мягко ведя к выпирающим тазовым косточкам, явным косым мышцы паха, а после выше от них, к кубикам пресса, пробегаясь по редкой дорожке черных волос, отчего живот Чэна тут же поджался, напрягся, а сам он вздрогнул всем телом, чувствуя, что уже близится к финишу. Прошло всего несколько минут ласк, но это его не волновало совершенно, потому что Цю, несмотря на все сигналы, продолжал свое занятие, обсасывая головку члена с ещё более громкими и влажными звуками, словно специально демонстрировал свои действия, требуя, чтобы на него смотрели, но Чэн был не в состоянии идти у него на поводу ещё и в этом, но, признаться честно, Би оказался просто невероятно талантлив в своем деле, заставив его окончательно сойти с ума в самый последний момент, когда головка впилась в твердое горло, а после проскользнула вдруг дальше, так и оставаясь в глубине глотки, пока его ладони продолжали хозяйничать вокруг, заставляя давно изголодавшегося по прикосновениям Чэна буквально дрожать от переизбытка «новых», давно забытых ощущений. Он давно ни с кем не был — и это была отдельная проблема. Он никогда себя так ни с кем не чувствовал — это была главная проблема, — пускай все ещё подсознательно пытался закрыться, что было совершенно безуспешно. Чэн больше не мог терпеть, когда Цю снова выпустил член изо рта с мокрым чавканьем, а после снова без труда вобрал его внутрь, позволяя ему нырнуть прямо в глотку, но и дар речи хотя бы для предупреждения все ещё не вернулся. Хэ попытался сначала оттолкнуть его, одной рукой слабо уперевшись во влажный лоб, попытался схватиться за белые волосы, но те оказались слишком короткими, а потому он не смог сделать ничего для того, чтобы вовремя отстранить от себя Цю, что продолжал загнанно дышать через нос в самый низ живота, обжигая тонкую кожу. Чэн с длинным хриплым стоном снова зажал его между своих бедер во время оргазма, и не слишком сильно выгнулся, подрагивая всем телом, пока Цю так и не отлипал, продолжая держать член в своем горле. Он явно почувствовал выплеснувшуюся жидкость, точно почувствовал пульсацию члена своим языком, точно понял, что произошло, но словно не спешил отстраняться, растягивая последние секунды мучительно медленно. Он не сказал ничего, когда медленно выпустил ствол изо рта, когда легко облизал его несколькими движениями со всех сторон, а вместо слов лишь с силой сжал крепкие ягодицы Чэна, кажется, царапнув их короткими ногтями, но тут же их отпустил вместе с тем, как поднялся с колен, наклоняясь  вперёд, чтобы руками опереться в матрас и нависнуть над Хэ, заглядывая прямо в его лицо.   Он ждал, когда тот откроет глаза, когда посмотрит своими пьяными зрачками на него, но тот сделал это нехотя, словно смущался. Выглядел уже донельзя сонно и измотанно, словно давно уже был в царстве Морфея — совсем ничего не понимающий. Цю вдруг негромко и коротко посмеялся, облизывая и без того блестящие губы, а после оттолкнулся от матраса, снова встав ровно, и напоследок осмотрел всего Чэна, раскидавшегося на кровати. Тот, словно почувствовав его взгляд, взялся одной рукой за край покрывала и тяжёлым измотанным движением, перевернувшись на бок, укрылся им, пряча всего себя кроме ног, даже когда притянул их немного ближе к себе. Цю казалось, что тот думал, что он уже остался один, и решил не разочаровывать его, а потому, тяжело вздохнув, молча вышел из комнаты и закрыл за собой дверь, останавливаясь посреди большого и темного холла, в котором не было видно ничего, кроме стола и двух стульев по разные стороны от него, что освещались луной. Наверняка это был какой-то знак — им нужно было поговорить, но Цю не мог сейчас думать ни о чем кроме того, что произошло только что, и кроме того, что в его собственных штанах стало позорно мокро только потому, что он отсосал лучшему другу без его прямого согласия. В голове крутилась тысяча мыслей, но в центре оставались образы того, как выглядел Чэн в этот момент; фантомные ощущения его прикосновений, его звуков, его голоса. Цю снова чувствовал мурашки по телу только от этого, но в какой-то момент пришлось отвлечься от этого и задуматься о том, что будет дальше, что он вообще натворил своей выходкой, ведь Чэн был влюблен, у него явно были какие-то планы, он просил соблюдать хоть какую-то субординацию, хоть какую-то дистанцию между ними, чтобы не смешивать работу и дружбу, шансов на которую было и без того мало из-за закрытости этого болвана, но теперь... — Теперь мне вообще ничего не светит... Уволиться, может? — выдохнул он негромко, шепча сам себе с усмешкой, пока продолжал смотреть на луну в окне, а после медленно повернулся к лестнице и пошел вниз, нащупывая в кармане пачку сигарет. Забрав свою куртку и шлем из кабинета Чэна, Цю вышел на улицу, собравшись уехать куда-нибудь, прокатиться, проветриться, может, остаться на свой выходной день в какой-нибудь гостинице неподалеку или уехать на свою съемную квартиру, но в нескольких шагах от Харлея он вдруг опустил руки, держа в одной шлем, а в другой куртку и, посмотрев на мотоцикл с несколько секунд, цыкнул и молча развернулся, следуя обратно в дом. Ему пора было перестать бояться своих чувств и себя, последствий своих действий, порой необдуманных, своей реальности. Эти сутки, если он сбежит сейчас, не дадут ничего, особенно если Чэн даже не вспомнит, а потому он всё-таки решил остаться и оставить все так, как есть сейчас, а утром уже решит, что с этим всем делать, когда и Хэ, протрезвевший, объявится в поле зрения. Страшно стало, но три выкуренных подряд сигареты решили эту проблему, а горячий душ в выделенной комнате огромного дома лишь закрепил результат, пускай уснуть этой ночью так и не удалось.