Несдержанное обещание

К утру Цю все равно заснул, несмотря на то, что казалось, что всю ночь ни в одном глазу сна не было, но собственная усталость и перенапряженность из-за огромного количества испытанных эмоций все-таки взяли над ним верх. Он не проснулся даже тогда, когда за окном солнце поднялось выше того уровня, когда он привык вставать в самые ранние часы, зато Чэн проснулся ни свет ни заря, с трудом открывая тяжёлые веки и поднимая не менее тяжёлую голову с матраса, на котором так и проспал поперек всю ночь. Он чувствовал похмелье и лёгкую тошноту, но, пока лежал, вполне мог контролировать тяжёлые и неприятные позывы, не спеша пробуждаться окончательно, но через несколько минут все же медленно принял сидячее положение, свешивая босые ноги на холодный пол. Тело отчего-то саднило в пояснице, а кожа почему-то казалась неприятно липкой. Он помнил, что после прибытия домой так и не принял душ, но не думал, что был настолько грязным, но ещё большим удивлением стало то, что он был совершенно голый, и понял он это только тогда, когда стянул с себя покрывало, глупо хлопая ресницами при взгляде на самого себя. Он ни черта не помнил, если честно... Вздохнув тяжело, он повернул голову в сторону, первым делом замечая себя в отражении зеркала на двери большого шкафа: выглядел он, конечно, не сказать, что хорошо. Волосы торчали в разные стороны из-за несмытого с них укладочного воска, лицо было помятым, красным в некоторых местах, сонным, и даже на первый взгляд было очевидно, как именно он провел прошлый вечер. Ему явно стоило привести себя в порядок. Лишь опустив взгляд, чуть более рассеянный, он заметил свою раскиданную по полу одежду, приподнимая удивлённо брови. На всякий случай, Чэн обернулся вокруг себя, осматривая комнату, заглянул за кровать, надеясь, что никого спящего там не увидит, а после прислушался к звукам — было тихо, значит, он всё-таки вернулся один, но вопрос оставался неизменным: почему одежда валяется так, будто его в особенно страстном порыве раздевали? Потерев лицо ладонями и оттого почувствовав, насколько сильно всё-таки болит голова, Чэн снова опустил взгляд на свой пах, замечая визуально и начиная чувствовать лёгкую неприятную липкость и здесь, ещё более противную, чем по всему телу, словно он решил не мыться после особенно изматывающей тренировки. Только вот проблема была в ощущениях. Кожу словно немного стягивало, да и в теле он вдруг почувствовал остаточные странные ощущения, как если бы он перед сном решил расслабиться наедине с собой, но он ведь точно ничего не делал, точно вернулся один, так почему по всем признакам складывалась картина, что прошлым вечером перед сном он провел время отнюдь не в одиночестве. Хорошо, он разобрался хоть с чем-то, что произошло вчера, но он совершенно не помнил, как вернулся домой. Он явно вернулся не один, пускай изначально так и не думал, раз произошло нечто подобное, но кто с ним мог быть, — это во-первых, а во-вторых, как много людей их видело. Конечно, охрана никому и слова не проронит, как и Наа-сан, в прочем, но испытывать каждый раз внутреннюю неловкость ему тоже не слишком хотелось при каждой новой встрече. Особенно если бы это был мужчина. А это точно мог бы быть только мужчина. — Я ни черта не понимаю... — прошептал он сам себе и снова уронил тяжёлую голову себе в дрожащие руки, так и продолжая сидеть голышом, пока боль в черепной коробке не перестала быть гудящей. Он догадывался, что произошло, но не хотел в это верить. Чэну понадобилось ещё несколько минут, чтобы собраться и подняться с места для того, чтобы, наконец, отправиться в душ, но теперь в его голове сидел один единственный вопрос: с кем он всё-таки вернулся вчера домой, если его догадки всё-таки были не верны? Логично было бы просто посмотреть записи с камер видеонаблюдения, что были в каждом общем помещении, но что-то его останавливало от столь решительных действий. Сегодня в принципе оказалось думать сложно, а потому эту ситуацию он решил пока что отпустить и разобраться с ней позже, когда голова посвежеет после контрастного душа и чашки крепкого кофе, что ему был просто необходим. Через сорок минут он уже сидел на стуле за островом в кухонном помещении, укутавшись в махровый черный халат, хотя в доме было тепло, и медленно потягивал горячий кофе, стараясь ни на что не обращать внимания, пока голова снова начинала болеть. Наа-сан крутилась где-то рядом в своей работе, не мешая своему боссу. Несколько минут назад именно она услужливо сварила ему кофе, когда увидела его помятый вид, но с лишними вопросами не полезла, особо и не отвлекаясь на Чэна, пока тот не стал откровенно пялиться на нее, развернувшись полубоком, что она почувствовала своей спиной, а оттого и медленно повернулась к нему, прерываясь в приготовлении пирога с персиками. — Что-то не так, господин Хэ? — мягко спросила она, улыбаясь и теребя в не молодых, но нежных руках полотенце. Чэн, словно вернувшись в реальность, взглянул на нее более осознанно и медленно моргнул несколько раз, снова начиная хмуриться, но не зло, это она знала. — Голова, тошнота? — Есть немного, — произнес негромко, хрипло, потому как за утро сказал только лишь одну фразу, а после негромко прокашлялся, снова хмурясь так, словно испытывал невероятно сильный мыслительный процесс. Он взглянул ей в глаза, удостоверившись в последний раз, что ей можно доверять, и тут же произнес негромко, прочищая горло тихим кашлем между вопросами: — Я вчера был очень пьян? Только честно, — уточнил он, заметив, как женщина замешкалась, сжав полотенце в обеих руках. Это заставило Хэ немного напрячься, чуть сжав губы. — На самом деле, Вы с трудом стояли, еле ноги перебирали, пока поднимались, благо Вас Цю держал, проводил в комнату, — уточнила она, вздыхая обеспокоенно, пока Чэн стремительно менялся в лице, хотя пытался этого не делать и сохранять привычное самообладание, — он вчера Вас и привез, ночь уже глубокая была. Я хотела помочь, если чем-то могла бы, но он сказал, чтобы я шла отдыхать и он справится. — Даже так... — он удивлённо распахнул глаза, отводя взгляд от женщины, а после уставился серьезно в деревянную столешницу, чувствуя довольно сильный наплыв паники, чего не случалось уже очень давно, — Цю уехал? У него сегодня нерабочий день, — быстро произнес он, явно не поспевая за собственными мыслями. — Нет, он отдыхает в комнате, — женщина мягко покачала головой, ещё более обеспокоенно глядя на него, с материнской мягкостью во взгляде, чуткостью, — во втором доме находятся Ваш брат и его друзья, я вот как раз скоро пойду к ним с завтраком, — она указала на почти приготовленную еду и слабо улыбнулась, решив немного развеять напряжение Чэна, — Вы с ним очень похожи... Особенно в его-то возрасте. Тепло в ее голосе при упоминании Тяня резко развеяло все тревоги Чэна, перенаправило его мысли в другое русло. О Цю он подумает немного позже, когда головная боль пройдет и Цю проснется, а Тянем можно было заняться и сейчас. Он, если честно, о нем вообще за утро ни разу не вспомнил, пускай встречи ждал последние дни особенно сильно. — Подождите меня, пожалуйста, я с Вами, только переоденусь, — ещё более торопливо произнес он и опрокинул чашку кофе в себя, завершив свой «завтрак» в один глоток, после чего скрылся из виду, как-то странно на выходе из кухни заглядывая вверх, словно надеялся, что никто навстречу сейчас ему не попадется. Поднимаясь по деревянным лесенкам довольно проворно, даже несмотря на не такую давнюю травму бедра, Чэн то и дело, что прислушивался к звукам. Он в жизни бы не стал бегать от кого-то в своем собственном доме, не находить встреч, избегать этого человека, но сейчас он именно на это и надеялся, явно не готовый ни к принятию некоторых заключений, ни к возможным разговорам, пускай в голове красной сиреной пульсировало сообщение «нельзя оставлять все вот так». Он и без того это знал, но как же сильно боялся ошибиться. Пока он переодевался в спортивные брюки и надевал теннисную олимпийку для менее официального дня, решив всё-таки сегодня попытаться обойтись без работы, из его головы все никак не выходили вопросы и мысли, наплывая огромными волнами цунами друг за другом: Прошлой ночью Цю действительно сделал это? Или ему показалось? Приснилось? Все надумал? Как сильно он ошибётся, если попробует поговорить? Если начнет разговор намеком, чтобы не сжигать все мосты к отступлению? А если всё-таки это окажется правдой, что он должен сказать? Что он должен, блять, сделать, изменить в своей жизни из-за этого? Почему если в его жизни начинают перемены, то обязательно переворачивают её с ног на голову?! Встав перед зеркалом, чтобы немного поправить не уложенные сегодня волосы, Чэн взглянул себе же в глаза в отражении — те блестели искренним страхом. Такой он видел в своей жизни трижды до этого — когда осознал свои чувства, когда впервые подумал о том, что Цю мог бы догадаться обо всем и когда они с отцом поссорились. Сейчас был четвертый, и он ненароком относил Чэна в то время, медленно убивая, словно яд, высасывая все силы из него, пока он не мог сделать ничего, продолжая смотреть в дрожащие радужки собственных глаз. В оглушительной тишине он вдруг почувствовал, как прямо сейчас под тонкой тканью олимпийки и майки у него колотится сердце. С какой силой разгоняется, ударяясь о грудную клетку, казалось, до боли. По какой-то причине он чувствовал себя добычей на охоте — оленем под лазерным прицелом, не иначе, когда сбежать было уже невозможно. С трудом сглотнув слюну, что прокатилась по сухому горлу, он поджал губы, что дрогнули на его глазах, а после и опустил взгляд, лишь бы не замечать ещё больше собственных неконтролируемых реакций. Он давно так не боялся. Наверное, даже, никогда. Дыхание словно сперло, в груди, кислорода стало критически не хватать, но он продолжал стоять неподвижно, стараясь пересилить себя, взять в руки, не прибегая ни к чему, что его окружало. Он изо всех сил старался контролировать свое дыхание, высчитывать секунды для вдоха и выдоха, чтобы перестать чувствовать острую нехватку кислорода, от которой, кажется, в глазах помутнело. Но ему лишь казалось. Стоило только кистям рук, опущенным вдоль тела, дрогнуть, как он обе тут же сжал в крепкие кулаки с огромной силой, почти впиваясь короткими ногтями в кожу собственных ладоней, но это не приводило в чувство. Сердце отбивало удары в ушах, в голове, в желудке — где угодно, но только не на своем законном месте, а в горле встал ком, давящий, колючий, липкий, который не получалось проглотить, не получалось пересилить, чтобы избавить себя от странной боли в трахее. Губы сохли, язык бегал по ним, но безуспешно — его, казалось, всего затрясло, стоило только ещё раз позволить взглянуть самому себе в глаза в отражении, как тут же сорвалось все, что копилось долгие годы. Все мысли, в которых он был убежден, все чувства, в которых он был уверен, понимание себя, гармония с собственной душой — все разом кануло в Лету. Он снова чувствовал себя неправильным, противным, должным кому-то. Отцу, брату, семье, всему миру. Он должен был быть другим, должен испытывать другие чувства, должен вести себя по-другому, иметь другие ценности, цели, знания, друзей. Он должен был соответствовать требованиям отца, общества, семьи в целом, чтобы быть полноправным членом любого сообщества, в котором он находился сейчас и когда-либо ещё. Но он разочаровал всех. Подвёл всех. Он никогда не показывал себя настоящего никому. Он всю жизнь всем врал, всю жизнь скрывал от всех правду о себе. И так и не смог соответствовать ничьим ожиданиям. Он был плохим сыном, плохим братом, плохим... Как минимум, другом. Хэ сглотнул ещё раз с огромным трудом, пересиливая дрожь в дыхании, зажмурился изо всех сил, ногтями больших пальцев впиваясь в фаланги указательных, чтобы с помощью хоть каких-то болевых ощущений прийти в себя, но действеннее всего оказался стук в дверь. Привычный, но громкий. Громче, чем когда Наа-сан приходила его будить, но это точно была она. — Господин Чэн, мне пора идти, Вы идете? — уточнила она, отходя немного от двери, когда услышала резкие шаги за ней, и Хэ тут же её распахнул, смотря непонятным взбалмошным взглядом на женщину, как на свою спасительницу. Ещё минута — и он бы точно сошел с ума. Та, кажется, сильно испугалась такой реакции. — Да. Да, я сейчас. Буквально секунда, — все ещё глядя на нее с пару мгновений, он отпустил ручку двери и вернулся в комнату, хватая с тумбы солнечные очки и свой телефон, прежде чем, даже не взглянув на себя больше в зеркало, выйти широкими шагами в коридор, слишком громко захлопнув за собой дверь, но женщина на это не обратила никакого внимания, мудро решив не расспрашивать его о произошедшем. Скрыв глаза за солнечными очками, Чэн поспешил спуститься, лишь оказавшись внизу, он вдруг обернулся к женщине и протянул руку, сначала ей, чтобы помочь спуститься, как и следует воспитанному мужчине, а после к ее достаточно объемной корзинке, где, судя по всему, скрывались блюда на завтрак. — Давайте я понесу, давайте-давайте, Наа-сан, — пока женщина то и дело отнекивалась, Чэн аккуратным движением все равно забрал ее, крепко держа за плетёную ручку, пока ее хозяйка то и дело рядом возмущенно вздыхала. — Мне же не трудно, она лёгкая совсем. Вам не стоит помогать слугам, — она покачала головой, уже не глядя на него, а после все же негромко засмеялась, когда тот явно вопросительно взглянул на нее. — Вы давно для нас не слуга, а член семьи, так что ничего страшного, — вдруг пояснил Чэн, открывая перед ней свободной рукой дверь на террасу, чтобы с нее уже спуститься в сад и отправиться к пункту назначения. На сей раз Наа-сан не решилась ничего говорить на это, а Чэн снова утонул в своих мыслях, как бы ни хотел этого делать.

***

Дом вдали территории был намного более меньших размеров, чем центральное здание, да и был в один этаж, но зато вполне комфортный, больше предназначен для отдыха, чем для полноценного проживания, но, казалось, ребятам все нравилось, раз видны были следы активной деятельности вокруг: от брошенного футбольного мяча до оставленных на краю небольшого бассейна плавательных очков. Если честно, Чэну хотелось познакомиться с ними, вникнув в жизнь младшего брата, но очень сомневался, что ему позволят это сделать. Отнеся корзинку на кухню уже внутри дома, он немного осмотрелся вокруг. На первый взгляд, было чисто, пускай и пара посудин и кружек лежали в раковине, но это было совсем не критично; несколько чьих-то личных вещей висели на спинке стула и на вешалке возле выхода, там же валялось четыре пары кроссовок и ещё четыре пары тапочек, но по итогу Чэн больше ничего интересного и не заметил, пока Наа-сан его не отвлекла от размышлений своим голосом. — Я пойду разбужу на завтрак всех. Вы будете с ними завтракать? — спросила она с улыбкой, как бы невзначай придвигая один из стульев — места бы хватило на всех, но Хэ лишь покачал головой. — Пока нет, спасибо... Можете после завтрака попросить Тяня выйти ко мне? Я буду у бассейна, — он спокойно взглянул на женщину сквозь черные линзы очков, и только когда та кивнула, Чэн снова вышел на улицу, закрывая за собой дверь. Утренний воздух все так же слегка освежал голову, но для прошлой ночи да и в принципе двух предшествующих недель или даже месяцев этого было ничтожно мало. Сделав несколько глубоких вдохов, Хэ, как и говорил, занял место на небольшой террасе возле бассейна, сев на плетёный стул с мягкой подушкой и достав пачку сигарет вместе с зажигалкой из кармана, пока глазами искал ближайшую пепельницу. Хрусталь оказался на небольшой полочке под столешницей, а вскоре и на ней, а потому он всё-таки закурил, прикрывая большой ладонью кончик сигареты, чтобы лёгким утренним ветром не сдуло огонь. Щебетание птиц расслабляло как музыка, не позволяя полностью уйти в себя, хотя Чэн и пытался сейчас всеми силами думать о брате, а не о своем телохранителе, но мысли сами собой ходили по кругу или, скорее, качались маятником, касаясь силуэта то одного человека, то другого, что почему-то находились в его голове на диаметрально противоположных сторонах, словно выбери он кого-то одного — и второй тотчас пропадет. Снова этот выбор... Дым слетал с его губ густым туманом, поднимаясь куда-то ввысь и там же растворяясь, и если первая сигарета была почти ритуальной, чтобы утолить жажду своей привычки, то вторая уже была настроена на то, чтобы помочь Чэну расслабиться перед серьезным разговором, тяжёлым днём, но что-то лучше не становилось. Он уже слышал какое-то копошение внутри дома, пускай и звукоизоляция была безупречной. Просто он дверь задвинул не до конца, но, может, это и к лучшему, потому что теперь, сидя здесь в абсолютном одиночестве, одиноким он себя не чувствовал, особенно когда слышал не то визги, не то крики, а после и дружный смех с кухни, вперемешку с теплыми благодарностями домохозяйке. Всё-таки был шанс, что Тянь изменился не так сильно... Он имел право так думать. Третья сигарета стала последней за сегодняшнее утро — больше он курил обычно, если все было действительно плохо, но надежды на хороший разговор с хорошим концом всё-таки ещё не до конца покинули его, а потому Чэн, затушил ее в пепельнице аккурат в тот момент, когда одна из дверей открылась и показался Тянь, сонный, растрёпанный, и от чего-то сильно недовольный. Чэн мог догадаться о причинах, но решил не тратить время на это, провожая младшего брата взглядом сквозь очки до стула напротив себя, но тот остановился неподалеку, словно не решаясь или не собираясь нарочно садиться. — Может, присядешь? Поговорим? — начал спокойно старший, не отводя от младшего взгляда, пока тот смотрел недовольным на него. На самом деле, он и правда был похож на него в том возрасте, что вот-вот готово было вызвать улыбку, но Чэн сдержался, продолжая смотреть на брата. — Тогда очки сними, я не собираюсь со стеной разговаривать, — фыркнул он и медленно отодвинул стул, садясь на него перед братом, пока тот лёгким движением снял с себя темные очки и положил их на стол, не свернув душки. Тянь посмотрел на него с несколько секунд, явно всматриваясь в красные глаза, уставший вид и просто странное состояние старшего, а после тяжело вздохнул смиренно и сложил руки на груди, — и о чем ты хотел поговорить? — Обо всем, — Тянь тут же выгнул бровь, ожидая пояснений и конкретики. Чэн, не раздражившись ни капли, продолжил, — об этих семи годах, о том, как я уехал, как я тебя обидел, о ссорах с отцом и о нем самом тоже... Об опасности для Цзяня и тебя. И я бы хотел хоть немного узнать о тебе и о твоих друзьях. Мне интересно. — Врешь, — отрезал Тянь тут же, не упустив ни секунды, чтобы снова показать свой характер, а после сжал кулаки, сильно хмурясь, пока смотрел на старшего, как на личного врага, воспринимая каждое его слово в штыки. — Не вру, — спокойно ответил Чэн, продолжая смотреть неотрывно, — если ты думаешь, что после того, как я уехал, ты перестал быть для меня братом, то это неправда. Ты с самого рождения был для меня важным человеком, просто раньше у нас отношения не ладились, а потом... Вот это все случилось, — Чэн замолчал на несколько секунд, продолжая рассматривать брата, а после вдруг улыбнулся, отчего Тянь посмотрел на него с ещё большим подозрением, словно улыбка ему была не к лицу, — ты и правда превратился в красавчика, как я и думал. Мне сказали уже двое, что ты моя копия в том возрасте... — А ты стал уставшим, недовольным мужиком с красными глазами и мешками под ними, — ответил Тянь, к слову, не соврав ни в одном слове, отчего Чэн снова усмехнулся, не посчитав это за что-то обидное. Он видел, что в Тяне все ещё кипела тихая ярость, и прекрасно мог его понять, на самом деле. — И это в тебе тоже не поменялось... — прошептал он, и Тянь замолчал, начав выглядеть как-то неловко даже, особенно когда опустил взгляд на свои ноги, вытянутые под столом. — Ну, ты там будешь говорить, что хотел, или я пошел? Зачем ты вообще пытался со мной связаться и вот это все? Названивал мне месяца два, доставал меня. Я согласился остаться, что еще-то? — он явно провоцировал, пытался вывести брата на эмоции, выбесить его снова, потому что самому было страшно от произнесенных вслух тем. И не потому, что они были сложными, муторными или слишком личными, а потому, что приходилось чувствовать себя уязвимым, что Тянь ненавидел ровно так же, как и Чэн. — Давай начнем с самого начала, — Чэн опустил взгляд на стол, как будто бы искал что-то: чашку кофе или очередную сигарету, какую-нибудь безделушку, чтобы помучить ее в руках, но ничего не нашел, а курить больше не хотел, особенно во время разговора с Тянем, а потому все же сцепил в руки в замок и опустил их на свои колени, выглядя довольно серьезно. Улыбка с лица исчезла, даже самая слабая, а вместо нее отразились боль и сожаление, на что младший предпочел отвернуть голову. — У меня было два человека, близких мне, два брата, Тянь, но ты всё равно оставался для меня всегда самым важным для меня, потому что ты был маленьким. Маленькой занозой в заднице, особенно у отца, и я, будучи старше тебя на десять лет, видел и прекрасно понимал, что он относится к нам, как к сыновьям, совершенно по-разному. Не из-за возраста. И, я думаю, ты понимаешь, о чем я, — Чэн поджал губы на секунду, задумчиво хмурясь. Тянь же резко с обидной усмешкой выдохнул, не собираясь пока что на него смотреть. — О чем? Может, мы о разном думаем? — с неким вызовом произнес он, в лёгком отвращении морща нос от не самых лучших воспоминаний. Он хотел прямоты и конкретики, раз уж на то пошло; хотел застать брата врасплох. — Отец всю жизнь считает, что ты убил нашу маму своим рождением. Когда ты был ещё совсем малышом, её не стало, но в этом нет ни капли твоей вины. Это понимает любой человек, но не он. Во младенчестве он ещё пытался тебя принять хоть как-то, но в итоге выхаживала тебя Наа-сан на собственных руках, успевая быть и мамой для тебя, и домработницей для всех нас, — он быстро проморгался, приподняв слегка брови, когда воспоминания нахлынули слишком красочными картинками, а после все же слабо улыбнулся, — не говори ей, что я тебе рассказал. Но она очень нас любила, когда мы были маленькими, думаю, сейчас не так много поменялось... Но отец, он больше всех в жизни любил маму, а когда ее не стало, он охладел к жизни и виноватыми остались мы с тобой. Только я был старше, я мог понять, когда мне нельзя было кричать, прыгать, скакать, нервировать его ещё сильнее, когда нужно было помочь или быть тише воды. Я умел быть удобным ребенком, в отличие от тебя просто потому, что ты был маленьким, Тянь... Понимаешь, откуда разлад между нами? Когда ты подрос и тебе стало около пяти-восьми и старше, я всеми силами пытался с тобой подружиться, но ты был таким вредным, постоянно выводил отца из себя, а я лез тебя защищать уже наедине с ним и сам охватывал за тебя. Я тоже был ребенком, хоть и все понимал, но мне было очень обидно, но тебя я любил больше всего, поэтому... Поэтому получилось так, — Хэ засмеялся низко, совсем тихо, но отнюдь не весело, поднимая взгляд, полный сожалений, на младшего, что уже давно смотрел на него с ещё большей обидой на лице, смешанной с непониманием. — И поэтому ты решил бросить меня и свалить на семь лет, а потом не отвечать ни на один мой звонок. Чего жалуешься на два месяца-то тогда?! — рыкнул он, ударив кулаком по столу, а после перевёл взгляд на дверь, которую тоже не закрыл до конца. Чэн медленно повторил за ним, обернувшись себе за плечо, и тут же услышал какие-то голоса, доносящиеся из дома, а следом заметил и уже знакомое по фото лицо и волосы рыжего цвета. Незнакомый парень выглядывал к ним, словно проверял, все ли хорошо, а потому Тянь почти разом смягчился в лице, жестом прося закрыть дверь. Чэн прекрасно заметил смену его эмоций под влиянием юноши, но решил ничего не говорить, опустив глаза. Его только что мимолётно унесло в мысли о Цю, но развивать он их не стал. — Я не жаловался. И я был не виноват в том, что меня отец отправил в США, — серьезно произнес он, вертя в руке, лежащей на краю стола, зажигалку. — А вот теперь ты точно врешь... — вкрадчиво заговорил Тянь, глядя брату теперь прямо в глаза, уже не боясь встречаться с правдой. Уязвимым сейчас был не он. Далеко не он. — Это я позвонил Цю пожаловаться, что ты уедешь, тогда я ничего не понимал, что происходит, не мог ничего сделать, не мог остановить тебя. Но тот твой диалог с отцом я помню до сих пор. Я слышал все, о чем вы говорили, и ты был пиздец как виноват, Чэн! — Тянь ударил во второй раз, пока старший стремительно менялся в лице. Печаль и сожаление в тот же миг сменились на типично холодном холсте на легкие, еле ощутимые краски разочарования. И разочарован Чэн был как никогда сильно именно в себе. Зажигалка в тот же миг со звоном выскользнула у него из ладони и упала на уличное мощеное покрытие с громким металлическим звоном, но Чэн не сдвинулся с места, снова ощущая себя загнанным в угол. Они оба молчали: Тяню было нечего спросить, а Чэну было нечего сказать. Смотрели каждый куда угодно, но не друг на друга, хотя Чэн чувствовал, что изредка на него падает чужой взгляд, но поделать с этим ничего не мог. В этот раз паники почему-то не было, пускай и сердце снова колотилось неровно. Он словно решался на что-то, но никак не мог, пока спустя десяток минут не достал сигарету из пачки на столе и молча не закурил, минутой ранее медленно подняв упавшую на землю зажигалку. Он медленно задумчиво кивнул сам себе несколько раз, словно вел диалог в голове, прежде чем сказать что-либо вслух. — Я не был виноват в том, что не мог чувствовать то, что он желал. Я не мог являться тем, кем не являюсь. И сейчас тоже не могу. Ты уже взрослый, думаю, ты можешь попытаться меня понять, раз на то пошло, — Хэ заговорил даже как-то отстраненно, стараясь не думать о том, что сейчас, наверное, говорить брату то, что тот знать в принципе не должен, не стоило, но если они решились на разговор с открытыми сердцами, он готов был сделать и такой серьезный шаг. — Это было мое наказание с условием того, что с тобой ничего не случится. И не только с тобой, но это не важно. Тянь снова поднял взгляд, смотря на него исподлобья, хмуря черные брови, пока явно переваривал все сказанное, а после мотнул головой, вздыхая как никогда тяжело. — Я думал, ты не скажешь мне такое. Свои секреты ты всегда держал только при себе, — вздохнул он, прекрасно понимая, что раньше Чэн и не мог ему доверить ни подобное, ни что полегче, потому что он просто был слишком мал, но сейчас его доверие ощущалось по-другому, пускай Тянь и давно знал всю правду, уже тысячи раз прокрутив подслушанный когда-то давно разговор, — я знал все это. И об угрозах отца знал... Я все помню, не надо мне это сейчас разжёвывать. А ещё мне плевать, — Чэн чуть подавился на вдохе от подобного заявления и уставился на брата вопросительно, выдыхая струю дыма вперемешку с тихим кашлем, — на то, с кем ты спишь и все остальное. Я не как наш отец, — он усмехнулся клыкасто и вдруг рукой потёр шею, куда взгляд Чэна тут же упал. Тогда он и соизволил присмотреться к коже за воротником футболки поло, где виднелось свежее вишневое пятно. Если младший хотел так похвастаться тем, что он уже не ребенок, потому что все подростки считали подобное чем-то очень крутым, то Чэн лишь испытал лёгкий испанский стыд, но ничего не сказал, тихо засмеявшись. — И какого черта ты ржёшь?! — вдруг рявкнул младший беззлобно. — Про защиту не забывай. Все, что я могу тебе сказать, — Чэн глянул на него краем глаза, выглядя достаточно счастливым и радостным, на самом деле, но спустя минуту, когда сигарета закончилась, он вдруг снова стал серьезнее, словно снова постарел. — Тянь, — он поднял голову, глядя на него в открытую, словно взглядом просил смотреть себе в глаза, — я всё-таки искренне хочу извиниться перед тобой, как перед своим младшим братом, единственным родным мне человеком, оставшимся на этом свете... Наверное, будь я чуть смышленнее тогда, будь я в немного более стабильном состоянии, я бы нашел выход, я бы мог связываться с тобой хоть иногда, ведь тогда у нас, казалось, впервые все наладилось и было хорошо, нам было весело. Я думаю, ты помнишь. Но все случилось так, как случилось. Прости меня, братец. — Ой, только не надо этих слащавых речей, пожалуйста! — Тянь поморщился точно так, как делал этот в детстве, когда пробовал брокколи или другие невкусные овощи, отчего Чэн успел немного испугаться, но младший продолжил, — Я знаю это все. Знаю я, что ты не такой противный брат, каким кажешься. И я давно не держу обиды... — Почему ты тогда не шел на контакт? — уже шепотом спросил Чэн, опуская сигарету в пепельницу. — Потому что ты приехал сразу весь такой напыщенный и деловой, будто я должен был тебе в ноги броситься! А ещё отец... Не сложилось с ним. Сильно, — сглотнул он, отворачивая голову, а после отмахнулся, — плевать на него... Я окончу школу, поступлю в университет и пойду работать. Если заберёт квартиру — мне плевать, и ты не должен мне помогать, — он глянул на Чэна хмуро, а после перевёл взгляд на дом, — честно говоря, я не хочу с ним иметь ничего общего... Он меня за сына никогда не считал, а когда ты уехал, стало только хуже. Я в пятнадцать съехал — он меня не выдержал, но, наверное, оно и к лучшему. — Я знаю... Но все теперь перешло в мои руки, причем не временно. Захочешь учиться, захочешь со своими друзьями — я только за. Если нужна будет помощь, я помогу в любом деле, Тянь, лишь бы ты был счастлив и действительно жил, рос, как личность, как человек. Я буду рад при любом раскладе. — Ты таким легкомысленным бываешь, — заметил Тянь, и Чэн снова тихо рассмеялся, не выдержав внезапно подобревшего озорного взгляда младшего. — Так всё-таки ты расскажешь хоть немного о себе и своих друзьях? У меня сегодня много свободного времени — хочу потратить его на новое знакомство с тобой, если позволишь. Жизнь у тебя, как я вижу, на месте совсем не стоит. — Я подумаю, — задиристо ответил тот, гордо поднимая голову вверх и прикрывая глаза. Нужно было как-то спрятать ликующие эмоции — он был рад, но показывать это старшему брату почему-то пока что было немного неловко.

***

Цю проснулся ближе к обеду, впервые за время работы здесь проспав так долго и так крепко, ведь обычно был всегда наготове — лишь балансировал на грани сна, чтобы всегда держать оборону рядом с Хэ, но этой ночью и прошлым вечером что-то пошло не так. Все пошло не так. Голова была квадратная, хотя он точно не пил, как, например, тот же Чэн, что был пьяный в стельку, и Цю помнил все, что он натворил половину суток назад, а потому совсем не спешил покидать свою комнату, слишком рассеянным взглядом, не несущим в себе ничего умного из мыслей, смотря в пол. Он не чувствовал ни капли сожалений, если честно, когда снова и снова прокручивал в тяжёлой голове произошедшее, ощущая фантомные запахи, прикосновения к чужой коже, тихие звуки откуда-то сверху, тепло от чужого тела, но, наверное, должен был, потому что точно поступил неправильно, воспользовавшись беззащитным состоянием своего... Друга? Босса? Возлюбленного? — Как приторно и тупо, — прошептал он сам себе на выдохе, роняя голову в свои ладони, а после сильно зажмурился, стараясь определиться с тем, что ему делать дальше. Его вроде бы ещё не уволили, он был не дома, но у него был сегодня выходной и, наверное, он не должен был находиться здесь вопреки своему ночному решению, но не мог же он остаться сидеть в этой комнате до какого-то времени? Да и до какого, понятно тоже не было. Сколько нужно было выждать, прежде чем на тебя из кустов нападет тигр и безжалостно перегрызет глотку? Вот с Чэном ситуация была до ужаса похожа. Цю хватило двадцати минут размышлений, что ни к чему не привели, чтобы набраться смелости хотя бы для того, чтобы покинуть свою гостевую комнату. Он старался вести себя как обычно, и при посторонних это прекрасно получалось, особенно после того, как он узнал, что старший Хэ сейчас проводит свое время с братом там, на другом конце участка, а значит, встреча с ним в ближайшее время точно не угрожает, но что-то подсказывало ему, что домой все ещё ехать не стоило — им нужно было поговорить, желательно сегодня, но немного позже, когда мысли соизволят хоть немного устаканиться. Именно поэтому Цю встречи не искал: занимался своими рабочими делами, занялся тренировкой в домашнем зале, затащив с собой и пару подчинённых, что сегодня совсем уж без дела стояли на постах, и это оказалось лучшим решением, потому что в шуме этих двоих, что успели расслабиться в его компании, невозможно было сосредоточиться на пугающих мыслях. День тянулся медленно — так казалось Цю, потому что он все время был на взводе, пускай и внешне совершенно этого не показывал, кроме того момента, когда он отлупил боксёрскую грушу так, что та слетела с крепления и свалилась с грохотом на пол, но это были мелочи, почти незначительные. Но день все не заканчивался и тогда, когда стрелки настенных дорогущих часов показывали глубокий вечер, переваливший далеко за время ужина, только сегодня было одно больше отличие от всех предыдущих дней в этом доме — его никто не позвал, как это делалось обычно. Ни Наа-сан, ни Хэ Чэн, что так и не вернулись после полдника из домика, все ещё позволяя ему одному прохлаждаться в огромном доме. Что-то кольнуло неприятно, но не слишком болезненно, чтобы стать чем-то важным, а потому Цю поужинал в одиночестве и снова скрылся в своей комнате, чтобы принять душ и провести время там, продолжая быть для всех незаметной тенью, не существующей сегодня на территории этого дома. Телефон молчал с прошлого вечера. В чате все ещё висело СМС от Чэна о том, что он приедет после бара, но больше ни входящих звонков, ни сообщений не было, зато вдалеке участка, там, где-то между деревьев, если смотреть из холла на втором этаже, горел свет. Звуков он не слышал, но знал наверняка, что Чэн сегодня весь день провёл с этими четырьмя подростками и, судя по всему, его примирение с братом удалось. Он мог бы искренне порадоваться за их воссоединение, если бы снова не был погружен в собственную огромную проблему, которую сотворил вчера, потому что вопрос «Что будет дальше?» так и не находил своего ответа. Цю хотелось спать. Слишком рано сегодня, потому что собственная голова измотала его слишком сильно, но не получалось, даже удобно устроившись в огромной кровати все по тем же причинам. Он смотрел в потолок и с нежным теплом вспоминал свою раннюю юность, что всю провел с Чэном, потому что он всегда был его единственным другом, но Цю не мог не вернуться воспоминаниями к той судной ночи на пляже, что разлучила их, расколола их союз навсегда, оставив их в слишком непонятных отношениях при следующей встрече, что ещё сильнее усугубил он собственными руками. — К черту... Может, он вообще ничего не помнит, иначе убил бы меня ещё с утра... — Цю прикрыл глаза предплечьем, шумно вдыхая прохладный вечерний воздух, тянущийся из приоткрытого окна, и, наконец, расслабился, так и не сумев полноценно заснуть.

***

Проведя без малого весь день с младшим братом и его очень шумными друзьями, которые выжали Чэна без малого, как лимон, в основной дом вернулся он вместе с Наа-сан очень уставший, но слегка весёлый после небольшого количества выпитого алкоголя. Эти четверо ещё детей, на взгляд Хэ, были хорошей компанией для Тяня, но Чэн больше не собирался никогда в жизни настолько сильно рисковать своим физическим и ментальным здоровьем, оставаясь с ними на столь длительное время, поэтому и поспешил их покинуть в первый же момент, как выдалась такая возможность, и хоть и настроение все ещё было сравнительно весёлым на фоне последних лет, Чэн почувствовал, как оно медленно начало сходить на нет, стоило ему остаться в приятной домашней тишине. — Может, чаю с ромашкой на ночь, господин Чэн? — женщина, с улыбкой разбирая корзинку, обратилась к нему, но тот лишь мягко покачал головой, медленно отпуская лёгкую улыбку со своего лица, пускай и его черты все ещё оставались не такими серьезными. — Нет, спасибо. У меня ещё есть дела перед сном, — он тяжело вздохнул, переводя взгляд к бару, а после забрал из небольшого холодильника с алкоголем одну бутылку ирландского виски и взял из шкафа чуть выше на этот раз два стакана с толстым дном, случайно звякнув ими друг о друга. — Доброй ночи, Наа-сан, — произнес Хэ негромко на выходе, что делал обычно очень редко, потому что уходил спать гораздо позже сегодняшнего времени, чем немного удивил женщину. Та лишь посмотрела вслед широкой спине, скрывающейся во тьме дома, и с мягкой улыбкой пожелала того же, не отворачиваясь, пока мужчина не исчез полностью. Чэн спустился на нижний этаж, уже привычно занимая место на широком диване за одной из аквариумных перегородок, с негромким грохотом поставив стаканы и бутыль на стеклянный стол. Достав телефон из кармана брюк, одной рукой он разблокировал его и уже было зашёл в чат с Цю, чтобы ему написать, но, поднеся палец к экрану, вдруг остановился, задумчиво смотря на последние сообщения. За последнее время в их жизнях произошло слишком многое и, казалось, они так и не сумели найти заново общий язык, став уже взрослыми и состоявшимися людьми, заимев слишком много проблем в своих отношениях, когда многое недоговаривали друг другу, и апогеем этого всего стало то, что случилось вчера — слишком странное, непонятное, глупое, импульсивное, что нельзя было объяснить нормально даже самому себе. Чэну всё ещё казалось, что он ошибался, что ему приснилось и сон этот был просто гиперреализмом — со всеми бывает, ведь не хотелось, чтобы эта ошибка всплывала в разговоре с другим человеком, перед которым она будет максимально неловкой. Но, с другой стороны, были факты и неоспоримые умозаключения, которые говорили о том, что все это было правдой, и оставалось только лишь разобраться в причинах всего этого, а уже после от них отталкиваться в дальнейших решениях. Было не страшно — было неловко, странно, потому что именно сейчас Чэн ощущал себя не двадцатисемилетним мужчиной, которому должно быть не трудно говорить на подобные темы, а той младшей версией себя, которой только-только исполнилось восемнадцать, или около того. Он чувствовал себя тем парнем, который не знал, что ему делать со своими чувствами, как на них реагировать, как от них избавиться, как их выразить, в конце концов, пускай на эти вопросы и сейчас он не знал ответов... Прикрыв глаза, Чэн сделал глубокий вдох. Тянуть было нельзя, и он прекрасно это понимал, а потому в следующий момент он всё-таки набрал короткое сообщение: Вы: «Спустись ко мне.» Возможно, звучало сухо, но это все, на что его хватило сейчас, когда он и сам был на взводе от огромного количества эмоций, что рвались из него, несмотря на то, как уверенно он скрывал каждую, и он продолжал бы это делать так же, если бы сообщение не было бы прочтено спустя секунду, словно его ждали. Глядя на две галочки рядом с текстом, Хэ поджал губы, до лёгкой боли их прикусывая, а после выключил телефон и перевернул его экраном вниз, отложив на стол. Больше сбежать не получится. Ни ему самому, ни Цю.

***

В этот раз его разбудило уведомление, пришедшее довольно неожиданно. Цю практически не спал — дремал, скорее, чем полноценно отдыхал, а потому отреагировал мгновенно, прекрасно зная, от кого пришло сообщение. Ему никто не писал, кроме Чэна, а потому вариантов других не было, как и страха, когда он открывал полное сообщение, как всегда короткое лаконичное, без излишеств. Цю в тот же миг поднялся с постели, натянул первую попавшуюся футболку, брюки, носки, надел кроссовки и уже более спокойно вышел из комнаты, следуя вниз, как и попросил Чэн. Он не знал, что будет говорить и как будет оправдываться, не представлял даже рамок, до каких они смогут дойти в разговоре, и смогут ли вообще поговорить, не знал, что будет спрашивать, но точно не испытывал никакого мандража, когда под ногами одна за другой менялись лесенки, снова погружая его в подводный молчаливый мир. Он шел тихо, почти бесшумно, ровно как в тот раз так, что Чэн даже не обернулся, когда он оказался в одном помещении с ним, но именно в этот момент Цю помедлил, не спеша приближаться. И лишь когда заметил два стакана вместо одного на столе, переведя взгляд с широкой спины, решил занять выделенное ему на диване место, молча опустившись рядом, так и не смотря на друга. Чэн повернул голову в его сторону, только когда заметил его боковым зрением, так и заострив внимание на его лице, выглядящем уже немного сонно, словно Цю уже собирался ложиться спать, но сейчас его это волновало меньше всего, потому что он не мог подобрать первые слова, чтобы начать этот разговор. Помолчав с несколько секунд, он перевел взгляд на полную бутыль, протягивая к ней руку, чтобы взять, и неторопливо открыл ее, растягивая время и тогда, когда разливал алкоголь по стаканам, и только лишь когда он поставил бутыль на место, взял свой стакан в руку и собрался с первыми мыслями, за которые сумел зацепиться, негромко начал: — Я тебя позвал, чтобы поговорить о произошедшем и все прояснить, — голос спокойный, слегка хриплый, даже официальный. Стакан тут же оказался возле его губ, пока он небольшим глотком распробовал впервые новый напиток, но очень скоро опустился обратно на стол, когда Чэн вытащил из кармана пачку сигарет и достал одну, держа ее пока что между пальцев. — Я знаю, — спокойно ответил Цю, пока не прикасаясь к алкоголю. Он помолчал с несколько секунд, коротко взглянув на Чэна, в особенности на сигарету в его руках, а после снова откинулся на спинку дивана и потупил взгляд о стакан с янтарной жидкостью, явно ожидая чего-то. — Зачем ты это сделал вчера? — Хэ повернул голову в его сторону, в открытую глядя прямо на него, решив начать вот так вот сразу, с главного. Цю же даже не дрогнул, продолжая молчать. Чэн слегка сжал челюсти, когда тишина затянулась, и продолжил, — ты собираешься отвечать? — терпения в нем было много, конечно, но он хотел услышать несколько ответов, прежде чем рассказать то, что хотел изначально, — что значил тот массаж тогда? Цю, ответь мне, пожалуйста, — стоило к нему обратиться, как серые глаза тут же обратились в его сторону в ответ, только на его лице было непонятное выражение, практически нечитаемое, а потому Чэн слегка раздражённо выгнул бровь, безмолвно спрашивая, что это значит. — Ты такой эгоист, Чэн, — коротко отметил он, слегка нахмурившись. — Ты сказал, что ты хочешь поговорить, а в итоге устраиваешь допрос. На мои вопросы ты ответить не хочешь, которые я тебе уже задавал? Например, на тот, какого черта было при нашей последней встрече тогда? — размеренно спросил тот, кажется, не особенно ведясь на свои эмоции, хотя чувствовались они особенно сильно даже в леденящем тоне его голоса, — сначала ответь мне, раз уж на то пошло. Пойдем по хронологии, чтобы все понятно было обоим, а не только тебе. Хэ хотел было что-то ответить, уже даже приоткрыл рот, но тут же снова сомкнул губы и холодно посмотрел на Цю, раздражаясь немного сильнее из-за того, что тот ещё сильнее загонял его в угол. Он и без того не знал, как объяснить все так, чтобы все его мысли прозвучали правильно, но сейчас ситуация словно усугублялась, выводя на эмоции и его самого, чего он не хотел от слова «совсем». Хотя, может быть, Цю был прав со своей стороны. Как бы Чэн ни пытался его понять, он не мог и представить то, о чем думает и переживает Би, потому что они давно были далеки друг от друга, хотя он и в юности, наверное, во многом ошибался, но именно сейчас он и собирался разобраться в этом. Жаль было только то, что, возможно, эта встреча может оказаться их последней, чего Чэн хотел бы меньше всего, несмотря на любой из возможных исходов. — Хорошо, — произнес Хэ негромко, продолжая сверлить его взглядом в ответ, но, тем не менее, спустя пару секунд медленно отвернул голову от него и зажал в губах сигарету, ещё несколько секунд тратя на то, чтобы поджечь ее. Лишь после первой долгой затяжки он убрал зажигалку в карман и, подвинув пепельницу к себе поближе, начал, — если хочешь услышать всю историю с моей стороны, я расскажу, но начну раньше, чем ты спросил. Я понятия не имею, что ты решишь на этот счёт, но я хочу, чтобы ты выслушал полностью, раз на то пошло. — Чэн сделал ещё одну затяжку, и на выдохе вместе с дымом заговорил, — мы с тобой познакомились в школе, подружились. Ты стал для меня самым первым и единственным другом за всю мою жизнь. Лучшим другом, даже братом. Я доверял тебе как никому другому, я был восхищён тобой, а точнее тем, что ты мог за себя постоять, что ты делал все, что только захочешь, что ты был умным, весёлым, острым на язык, вокруг тебя столько людей всегда крутилось, ты притягивал их, как магнит, своей харизмой. Ты был лучшим во всем, и я не завидовал, я искренне был восхищён всеми твоими качествами, — Чэн задумчиво остановился, снова поднося сигарету к губам, — ты мог понять меня, хотя мы были совершенно разными, ты мог меня поддержать, ты просто был таким чутким и внимательным, что я не мог не доверять тебе, ты не мог не стать для меня практически самым важным человеком в моей жизни, — он усмехнулся негромко, переводя взгляд на Цю буквально на пару секунд, пока тот все ещё смотрел на него, даже не притронувшись к алкоголю. — А потом в семнадцать лет я почувствовал себя странно рядом с тобой. Смотрел на тебя и не просто хотел быть рядом, обнять тебя, как своего друга и брата, а хотел поцеловать, притронуться к тебе, прижаться. Это было неправильно, противно, я не понимал, что это такое, а ты этого и не замечал никогда, потому что вокруг тебя вертелось слишком много девушек, куда бы мы ни пошли, а ты не отказывал ни одной, что была в твоём вкусе. Ты любил их всех и наслаждался на моих глазах их вниманием, пока я сидел и пытался понять, почему я ревную, — Чэн засмеялся низки  голосом, словно то, что он сказал, было простой глупостью, пока Цю совершенно поменялся в лице, глядя на него с немалым удивлением. — Ты шутишь? — прошептал он так, словно голос вмиг пропал, и Чэн совершенно серьезно помотал головой, туша остаток сигареты в пепельнице, прежде чем достать вторую, но только лишь для того, чтобы занять свои руки. Он сделал один крупный глоток виски из своего стакана, а после, облизав блестящие губы, медленно опустил взгляд на свои ладони. — Мне не с кем было это обсудить. Я думал, что я ненормальный, раз смотрю на губы лучшего друга и мечтаю их поцеловать, смотрю на его руки и хочу, чтобы они меня обняли. Я завидовал этим девчонкам, когда ты лапал их, когда задирал их юбки прямо во время танца у всех на виду. Не сосчитать, сколько раз мне хотелось просто встать и уйти, чтобы не наблюдать за этим — тебе и без меня было весело, но я не мог, каждый раз оставаясь сидеть за столом и ждать тебя, — Хэ прикрыл глаза медленно, сглатывая снова появившийся тугой ком в горле, а после наклонился на спинку дивана в попытке расслабиться, — со временем я свыкся с этой мыслью. Не признался в том, что влюблен, но свыкся с тем, что мне нравится мужчина, с тем, что никогда не нравились женщины. А спустя два месяца ты избил парня в клубе, который чуть не потрахался с другим в туалете. А ещё спустя год ты чуть ли не до смерти избил одного из тех парней, которые распустили слухи о том, что мы встречаемся... Как, думаешь, я себя в те моменты чувствовал? Когда у тебя в глазах горела ненависть, когда ты просто готов был убить за то, что кто-то является геем? — Чэн поднял голову, смотря на него в ожидании ответа, и в этот же момент снова поднес сигарету к губам, пока Цю снова менялся в лице, вспоминая все то, о чем говорил друг. Он успел сделать две тяжки, прежде чем Цю вдруг начал мотать головой растерянно слегка, как-то странно усмехаясь. — Ты все это время думал, что я их отпиздил, потому что они геи? — он нахмурился в непонимании, глядя на Хэ, пускай в глазах отразился серьезный страх от того, что, возможно между ними было намного больше таких ситуаций, и он собственными действиями в свое время запугал своего друга. Прямо сейчас перед ним раскрывалась совершенно новая сторона медали, о существовании которой он даже не подозревал. — А как, ты думаешь, это выглядело в моих глазах, когда я ещё зелёный дурак, ещё и влюблен в лучшего друга? Я всё ещё допускаю расклад и сейчас получить по морде, хотя ты первый вчера полез ко мне в штаны, — Чэн нахмурился, словно пошел в защиту, раз Цю пошел в нападение своими вопросами, глупыми, на его взгляд. И Цю молчал, с ужасом понимания глядя на него неотрывно, пока внутри что-то не рухнуло. — Это не было причиной ни одной из драк. Ни этих, не последующих... — Цю сглотнул, впервые потянувшись за стаканом, и сделал два больших глотка, не особо собираясь чувствовать вкус алкоголя, словно поскорее хотел себя отпустить. — Что тогда там случилось? — решил уточнить Чэн, глядя на него не менее напряжённо в попытках скрыть свой шок. Он не мог ошибаться столько лет. — Если я понял правильно, то в первый раз ты пошел в туалет, я смотрел на тебя, пока разговаривал с кем-то, а следом за тобой зашёл какой-то парень, меньше вдвое, правда, мелкий какой-то. А за вами обоими два подозрительных парня, ещё переглянулись. Я сначала не понял, решил заглянуть, удостоверится, что все хорошо, хотя я подумал, что, может, это кто-то из врагов твоей семьи, но по итогу оказалось, что тебя они вообще не заметили, и выжидали свою жертву. Они чуть не изнасиловали этого мелкого. Только одному я успел врезать, а второй сбежал прямо из туалета в окно. Первый выбежал в зал, я за ним и там же его и поймал, а потом вышел ты, — Цю посмотрел на Чэна, заглядывая ему в глаза серьезно, а после помотал головой в мысленном отрицании. Все ещё не верилось в то, что Чэн верил в совершенно обратное. — А во второй раз... Я так сорвался не потому, что они нас парой выставляли, а потому, что, блять, репутация твоя и твоей семьи могла пострадать. А зная, что твой отец уже тогда меня терпеть не мог, я мог представить, что он бы сделал, дойди эти слухи до него. Ваша фамилия раньше часто светилась в газетах и новостных журналах, так что... Я боялся, что крайним выставят меня, ещё и тебе от него же достанется. Мне было бы плевать на слухи, даже смешно, наверное, но не когда это могло бы угрожать тебе. Они извинились и признали то, что все выдумали, инцидент был исчерпан, последствий не было, — блондин снова посмотрел на него, а после тяжело вздохнул и прижал ладонь к лицу, потирая задумчиво нос. — Ты действительно думал, что я мог бы ненавидеть тебя? — Через свою призму я видел только этот вариант, поэтому решил, что оставлю все при себе, чтобы не потерять друга, — Чэн признался спокойно, поднося пальцами сигарету к губам. — Я пытался держать все в себе, но, видимо, ты был слишком ослеплён женщинами, чтобы заметить изменения во мне, а я не видел себя со стороны, зато видел мой отец, — он ухмыльнулся в странном, болезненном изгибе губ, когда решил двигаться дальше, —однажды я не выдержал своих чувств и сидел в своей комнате и рыдал над твоей фотографией. Это был верх отчаяния, я никогда больше не был в таком состоянии, как в тот момент, но, наверное, тогда во мне накопилось слишком многое. Отец выбирал мне невесту, ещё и отношения с нами, сыновьями, ужесточил, ты упивался женщинами, Тянь просто был маленьким идиотом, — Чэн резко замолчал, выдыхая с лёгкой дрожью. Рука со стаканом задрожала, а потому он тут же вернул его на стол, а с сигареты на брюки упал серый пепел, когда рука неудачно дрогнула снова. Он чувствовал, как снова сильно заколотилось сердце, как сегодня утром, словно защитный механизм, не позволяющий переступать некую черту в открытии собственной души кому-то, снова сработал, но его отвлекло то, что Цю, не обратив никакого словесного внимания на лёгкий мандраж, взял пепельницу и с брюк Чэна собрал мусор, возвращая ее на стол. Хэ шумно выдохнул дым, засевший в лёгких, в последний раз, и тут же затушил остаток сигареты, вдавив ее в хрусталь с силой большим пальцем. — Он зашёл в тот момент ко мне, и это стало началом того дня, когда мы виделись в последний раз, — Хэ прикрыл глаза, садясь ровно и отворачиваясь от Цю, чтобы не отвлекаться ещё и на него, и вопреки всему продолжил, — он порвал то фото и вызвал к себе в кабинет. Я пришел. Он много говорил о том, что ты ужасно на меня влияешь, что я веду себя как-то не так, смотрю на тебя странно, обнимаю, фотографируюсь. Это было не по-мужски, в его понимании, это было ненормально. Сказал, что терпел это достаточно долго, что не хотел, чтобы его главный наследник был таким, снова заговорил о невесте, а я, разозлившись, напрямую выложил все. Я был идиотом, — заключил он совсем тихо и медленно приоткрыл глаза, глядя на зажигалку в руках. Он помолчал с минуту, обводя пальцем вмятину на металле, а после допил содержимое стакана, сразу же его наполняя вновь. — Он хотел отправить меня в США, я отказался сразу же. Тогда он, не особо церемонясь, поставил меня перед выбором: либо я остаюсь, но при этом он не даст спокойно жить тебе: угрожал тем, что ты вылетишь из университета, что твоих родителей скоро можно не стать, — Цю в этот момент странно напрягся, отчего даже Чэн поднял на него взгляд, почувствовав остроту его на себе, но не понял, к чему он так, — что Тяню тогда тоже несдобровать. Либо я уезжаю учиться и практиковаться, разрываю с тобой любую связь, но тебя и твою семью никто не трогает, и для Тяня все останется, как прежде... Мой отец никогда не шутил с подобными заявлениями, поэтому мне ничего не оставалось, кроме как выбрать второе. Все, что я говорил тем же вечером на пляже, я говорил не искренне... Ты и сам это понимаешь. Но я не хотел больше встречаться в принципе, я хотел молча исчезнуть из твоей жизни, чтобы не причинять ещё больше боли. Но тогда тебе позвонил Тянь и ты пришел на пляж, — Чэн поднял на него глаза, глядя на него виновато, — поэтому... Я знаю, что это невозможно сделать, Цю, но за это, как и у Тяня, я прошу у тебя прощения. Будь я тогда умнее, я бы поступил иначе, и все могло сложиться по-другому. Но я не смог. Чэн замолчал, глядя на него сосредоточенно, словно пытался просчитать его реакцию, но Цю молчал, смотря совершенно пустым взглядом в свои руки. Хэ не решился спрашивать у него что-то ещё — надеялся, что Цю ответит на самые первые вопросы теперь, когда его были исчерпаны, но он вдруг враз осушил свой стакан и молча поднялся с места, уходя прочь на ватных ногах. Хэ понятия не имел, как ему реагировать, но окликать его или останавливать он не стал, лишь проводил его молча взглядом странно шатающуюся фигуру и снова развернулся к столу, принимая прежнее положение на диване и устало закрывая лицо руками. Ему слишком сложно давались разговоры подобного рода, а сейчас и вовсе было неясно, чем все закончится, что ещё больше выматывало его. Он понятия не имел, что ему делать дальше, он и так признался в слишком многом, если не переборщил с этим, а теперь ещё и это — очередная недосказанность. Не вставая с места, он выкурил ещё две сигареты, пока пачка не оказалась пустой, осушил ещё один стакан алкоголя в ожидании того, что Цю вернётся, но тот не пришел ни через пять, ни через десять, ни через двадцать минут, а потому Чэн решил сам отправиться за своими ответами, взяв с собой оба пустых стакана и бутылку, опустошенную на половину. Дом уже давно молчал: охрана оставалась только снаружи, Наа-сан наверняка давно спала, все окна были занавешены, а свет выключен, оставаясь гореть вдоль лестниц. Чэн понятия не имел, куда ушел Цю, но первым делом он решил проверить второй этаж и его комнату, без стука тихо заглядывая в нее, и угадал с первого раза, потому что Цю обнаружился стоящим на балконе в тишине и темноте, потому как ни один источник света в комнате включен не был. Хэ тихо вышел на балкон к нему, оставляя принесенные стаканы на широких каменных перилах, после чего быстро наполнил их и убрал бутылку на столик, что стоял в самом углу и им совсем не мешал. Цю стоял, наклонившись на балюстраду, смотрел куда-то вдаль, кажется, не показывая на своем лице совершенно ничего, но лишь приняв такое же положение, Хэ заметил, что глаза у него были красные — не то злые, не то раздраженные, словно после слез, сожалеющие о чем-то. Он не стал спрашивать ничего вслух, ожидая, когда Цю сам соберётся и расскажет, если захочет, и он действительно заговорил через несколько минут, надышавшись ночной прохладой. — Их убили через месяц после того, как ты уехал... — прошептал почти неслышно, явно стараясь подавить ком и дрожь в голосе. — Я звонил тебе, но, ожидаемо, не смог дозвониться. Я в тот момент остался один и не знал, что мне делать дальше. Доучился экстерном, сдал экзамены заочно и решил уйти в армию. Знаешь, для чего я пошел в армию намеренно? — Хэ повернул голову к нему снова, спрашивая безмолвно, — чтобы правду узнать, потому что за их убийство наказали каких-то двух обезьян, не способных не то что пистолеты в руках держать, они даже вилку взяли бы с трудом. А знаешь, как их убили? Двумя точными выстрелами в лоб. Точно между бровей. Причем я знаю, что это были снайперы, я знаю, из чего они стреляли. Я знаю, откуда они стреляли, но следствие было куплено, все было так театрально и тупо подстроено под ограбление, что глупо было верить в правдивость суда, — Цю выдохнул шумно, сжимая руку в крепкий кулак, и вдруг отвернул голову, другой рукой вытирая лишнюю влагу с глаз, после чего снова показал профиль своего лица, стараясь держать себя в руках. — У меня не было врагов. У них не было врагов. У моего отца был скромный домашний бизнес, ничего такого, ты сам знаешь. Мама — учительница в школе. Я... Блять, я знал, что он тут был замешан... Когда я обратился к военному трибуналу с просьбой пересмотреть дело, обратиться в другие органы, помочь мне с защитой моих прав, за дело взялся независимый эксперт, следователь... Понятное дело, что все следы давным-давно были заметены и спрятаны, но мы выяснили личности тех, кто стрелял, но имя заказчика было засекречено, — мужчина сглотнул с трудом, подавляя на вдохе рвущийся наружу судорожный всхлип, — они ни в чем не были виноваты... Цю поджал губы, продолжая смотреть в темную даль, пока Чэн смотрел только на него. Он прекрасно понимал, что отец мог подобное сотворить, и он верил Цю, безоговорочно верил, только теперь чувствовал перед ним ещё большую вину, которую точно не мог загладить ничем. Не было таких средств, чтобы можно было вернуть людей к жизни. Если бы Цю никогда с ним не связался, с ним бы не случилось ничего подобного. — Мне очень жаль, Цю... Я сделаю все, что в моих силах, если ты захочешь продолжить это дело. Мы найдем стрелявших и, если мой отец придет в себя, я не буду защищать его от его наказания. Мы всех накажем по заслугам, я обещаю, — прошептал Чэн серьезно, стараясь хоть как-то выразить свои соболезнования и поддержку, но прекрасно понимал, что его слова совершенно ничего не стоят, особенно на фоне того, что все неприятности спровоцировал он. Он медленно отвел взгляд от него, чтобы не стеснять его больше в чувствах, и Цю, кажется, правда отпустил себя, только вот Чэн ничего не слышал, кроме глухого шевеления время от времени и чуть более загнанного, чем обычно, дыхания. Лишь через десяток минут Цю вдруг притянул к себе один из стаканов и, предложив чокнуться коротким жестом, практически разом его осушил снова. Чэн ещё не видел, чтобы кто-то так хлебал виски, но ни слова не сказал, сделав несколько глотков, прежде чем Цю достал свои сигареты и закурил. — Поделишься? У меня закончились, — Хэ после его кивка взял одну, вытянутую из упаковки, и тут же зажал ее между губ, в этот раз снова воспользовавшись своей зажигалкой. — Я никогда не был гомофобом и быть им не мог, потому что парни меня привлекали в той же мере, что и девушки, — заговорил он в тот момент, когда Чэн не ждал продолжения прежней темы, — я попробовал в первый раз в качестве эксперимента и не посчитал это чем-то странным, но почему-то решил тебе не рассказывать. Сейчас даже не вспомню. Может, боялся твоего осуждения, — он усмехнулся невесело и опустил взгляд, — я не могу сказать, что был влюблен в тебя в то время, но если бы ты мне признался, возможно, все сложилось бы по-другому, хотя я был тогда таким ветреным... — он вздохнул тяжело, выдыхая облако серого дыма, — я не знаю. Но я даже не подозревал, что нравлюсь тебе. Наверное, я идиот. А после твоего отъезда я был на тебя настолько зол и обижен, что ты меня бросил, что я ничего кроме этого не чувствовал, пока не начал слишком часто вспоминать нашу дружбу. Лишь только тогда, когда я снова устроился рядом с тобой, я почувствовал, что неравнодушен, но не мог это принять напрямую. Да и ты не был похож на того, кому это было надо. Лишь когда во время ужина ты целовался с этой... Не помню имя. Я ощутил такую сильную ревность, что просто не мог дальше игнорировать это. Массаж был проверкой, способом подступиться ближе, прочувствовать рамки, но ты был пьян, и все вышло из-под контроля. Хотя про вчерашнюю ситуацию я могу сказать все то же самое. Мне не жаль ни за одну из них, чтоб ты знал. Но это было импульсивным решением. Хотя сейчас я признаю свои чувства в полной мере. Это, наверное, то, чего я раньше ни разу не испытывал, да и не особенно стремился к ним, — он протянул руку к стакану, коротко взглянув на Чэна, а после приподнял брови, словно пожимал плечами, — я не знаю, что нам делать дальше... Если ты меня не уволишь, было бы уже неплохо. — Идиот, — прошептал в ответ негромко, отворачивая голову в сторону, не то чтобы сдерживая смех, он и без того наружу не рвался, хотя Чэн явно видел эту ситуацию слегка забавной. Он не знал, что ему ещё ответить, потому что сам не знал, что они будут делать дальше, но тогда, когда Цю опустил стакан снова и облизал свои губы именно в тот момент, когда Хэ на них невольно заострил внимание, он выпрямился и в один шаг оказался ближе, тут же одной рукой притягивая блондина к себе за затылок, чтобы, наконец, поцеловать. Касаясь его губ словно на пробу так, как будто бы примерялся, бросал вызов, Чэн не закрывал глаза, глядя на мужчину из-под полуопущенных черных ресниц, и Цю, хоть немного затормозил в самом начале, тем не менее, охотно ему ответил, в ответ опуская обе ладони на чужой затылок и талию, пока смотрел на Чэна в ответ. Хэ не увидел в глазах напротив ничего, что могло выдать в них отторжение или неприязнь, хотя это можно было бы понять и по тому, с каким животным упоением его сейчас целуют, сминая губы, а потому он все-таки медленно прикрыл глаза и сделал шаг вперёд, заставляя Цю спиной опереться на перила. Чэн неторопливо обнял его второй рукой поперек грудной клетки и тоже слегка добавил в поцелуй напора, сталкиваясь с чужим языком в первый раз не сказать, что смело, в отличие от Цю, но каждой из губ он уделил особое внимание, оставив на нижней пару лёгких укусов, прежде чем оторваться от них, заметив и то, как Цю по инерции потянулся за ним, не желая отпускать. Но достаточно было смерить его взглядом, как он тут же расслабился и точно так же отстранился, без доли стеснения глядя на Хэ, пока тот облизывал свои губы, явно задумавшись о чем-то. Вкус дыма, смешанный с алкоголем, теперь они делили на двоих, и было в этом что-то особенное, отчего Чэн никак не мог собраться сказать хоть что-нибудь. Он был таким идиотом, что во многих вещах, как оказалось, понял своего лучшего друга в свое время неправильно. Ему стоило поспрашивать его обо всем ещё тогда, чтобы лично для себя расставить все точки над i, и тогда все сложиться могло совершенно иначе. Он не мог говорить с уверенностью, что все было бы лучше со стопроцентной вероятностью, но, наверное, не пришлось бы тратить столько времени впустую. — Это ты так предложил встречаться? — прошептал Цю с клыкастой улыбкой, все не отпуская его талию ни одной из рук, даже когда Чэн попытался отступить на шаг. Он осторожно сжимал ее в ладонях сквозь ткань, пытаясь вывести Хэ на эмоции. — Как звучит сентиментально, — пошел тут же в отрицание Чэн, глядя на него с серьезным видом, и тут же пропал, когда остановил свой взгляд на губах. Снова эта улыбка, заставившая так глупо и бесповоротно влюбиться давным-давно. — Мне плевать. Я хочу этого, — признался Цю честно, глядя ему в глаза, — называй это как хочешь. Но я хочу, чтобы ты был только моим, а я только твоим. Мне этого будет достаточно без лишних слов. — Значит, пусть так и будет, — прошептал он, глядя ему в глаза серьезно, а после одной рукой провел по его волосам от затылка к макушке, опуская ладонь на его плечо, чтобы крепко сжать. — Я не особенно силен в этом всём... Но, я думаю, ты и без слов понял мою серьезность. — Ты шутить не умеешь, тут и понимать нечего, — фыркнул он негромко, хмурясь совсем слегка, а после подался головой вперёд, несмотря на лёгкое сопротивление в виде того, что Чэн упёрся ладонью ему в лоб, но все же остановился, глядя на него вопросительно, — ну, чего? Нельзя? Ты не похож на человека, который ждал взаимности больше десяти лет. — Нет, можно... Просто задумался, — произнес тихо и опустил руку с его лба на челюсть, в довольно властном жесте притягивая его к себе, чтобы снова поцеловать, чтобы полноценно распробовать вкус. Цю в этот же момент начал кусаться, тихо рычать, когда в короткие паузы удавалось сделать быстрый вдох, тут же начал действовать всем собой активнее, прижимая Чэна к себе вплотную, но лишь до момента, пока рука с глухим шлепком о брюки не опустилась на чужую ягодицу, а зубы слишком болезненно, до капелек крови, не сомкнулись на нижней губе, заставив Хэ немного дернуться и сжать руку на его челюсти чуть крепче, чтобы оттолкнуть его от себя, не отпуская. — Хватит кусаться. Больно, — выдохнул он, аккуратно слизывая капельку крови с губы, — вообще-то. — Я бы тебя всего искусал, если бы ты позволил, — он засмеялся низко, поднимая голову, когда Чэн намеренно его оттолкнул в отместку. — Псина, — произнес совсем негромко, а после убрал его руку со своей ягодицы и отошел на пару шагов, чтобы разлить остатки алкоголя из бутылки по двум стаканам. Цю не сразу покинул свое место, предпочитая в открытую снова понаблюдать за Чэном со стороны, словно он не делал это почти ежедневно в рабочие часы, и лишь когда на него направили приглашающий взгляд, он оттолкнулся от перил и устроился рядом, встав сбоку, но прижавшись плечом к плечу. Он же притянул к себе один стакан и, не поднимая его, проследил за рукой Чэна, что повторила за ним его действие. Они оба ничего не говорили, глядя даже не друг на друга, а куда-то вперёд, в темноту сада, молча чокнулись краями стаканов, а после сделали пару глотков, лишь слегка прикоснувшись кончиками пальцев, когда руки снова оказались на перилах. — Ты останешься? — вдруг негромко заговорил Цю, повернув голову в его сторону. Казалось, он был готов услышать любой ответ, но надежда в глазах горела. — Если хочешь, могу и остаться, — отвлечённо прошептал Хэ, делая ещё один глоток. — Хочу, — честно признался Цю, тяжело вздыхая, — хочу, чтобы ты больше никогда меня не оставлял, — произнес ещё тише и одну из рук аккуратно опустил Чэну на поясницу, ненавязчиво притягивая его к себе ближе. — Я постараюсь, Цю... Он обещал отцу семь лет назад, что Хуа Би ничего не узнает. Ещё раньше обещал сам себе то же самое. Но ни с собой, ни с отцом не оказался честен, и именно в этот момент ему казалось, что это было к лучшему. Это обещание можно было и не исполнять, потому что сейчас он впервые в жизни ощутил себя на своем месте, и к этому он готов был привыкнуть с большим удовольствием.