Eternity

Сначала была темнота. Она не была черной, скорее серой и липкой, как туман. Потом пробились звуки: мерный, раздражающий писк монитора и ритмичное, механическое «пшшш-хууу» аппарата ИВЛ. Чимин открыл глаза. Свет ударил по зрачкам, заставляя их болезненно сузиться. Потолок был слишком белым. Слишком стерильным. Он попытался пошевелить рукой, но ладонь была тяжелой, словно налитой свинцом. Чьи-то горячие пальцы крепко сжимали его запястье. Чимин медленно повернул голову. Рядом, на неудобном больничном стуле, сидел Юнги. Его голова была опущена, плечи сгорблены, а на виске белел свежий пластырь. Он спал, но даже во сне его лицо было искажено тревогой. Чимин почувствовал странное распирание в горле. Что-то инородное, пластиковое мешало дышать, заставляя срабатывать рвотный рефлекс. Он запаниковал. Его пальцы судорожно дернулись, царапая простыню. Юнги мгновенно вскинулся. Его глаза, красные от недосыпа, расширились. — Чимин? Чимин-а, ты слышишь меня? — голос Юнги был хриплым и дрожащим. Он вскочил, нависая над кроватью. — Не дергайся, малыш, не надо. У тебя трубка в горле, она помогает тебе дышать. Тише... Чимин смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них плескался первобытный страх. Он хотел спросить: «Что случилось? Где остальные? Почему так больно?» Он попытался протолкнуть звук сквозь трубку. Мышцы шеи напряглись, кадык дернулся, но ответом был лишь глухой, механический лязг аппарата. Юнги нажал кнопку вызова персонала. Через минуту палата заполнилась врачами. — Пак Чимин-ши, успокойтесь, сейчас мы выведем трубку, — говорил врач, делая пометки в карте. Процесс был мучительным. Чимин давился, из его глаз катились слезы, когда пластик наконец покинул его гортань. Он жадно глотал воздух, чувствуя, как внутри всё горит, словно он наглотался битого стекла. Когда врачи отошли, в палату вошли остальные. Они стояли полукругом, боясь подойти ближе. Чонгук прятал лицо за плечом Намджуна. Тэхён сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Хосок на костылях стоял чуть впереди, его губы беззвучно шевелились в молитве. Джин прижимал ладонь к повязке на голове, его глаза были полны невыплаканных слез. Чимин обвел их взглядом. Все живы. Слава богу, все живы. Он попытался улыбнуться. Ему так хотелось сказать им что-то подбадривающее, разрядить эту жуткую, давящую атмосферу. Он набрал воздуха в легкие. Он уже чувствовал на языке первую букву имени лидера. — Н... — начал он. Но звука не было. Чимин замер. Он попробовал снова. Сильнее. Толкнул воздух из самой диафрагмы, как делал тысячи раз на репетициях. Его лицо покраснело от напряжения, жилы на шее вздулись, превращаясь в тугие канаты под тонкой кожей. Тишина. Абсолютная. Мертвая. Чимин в ужасе коснулся пальцами своей шеи. Он нащупал массивную повязку и жесткий корсет. Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, пытаясь поймать хотя бы один звук, хотя бы слабый хрип. — Чимин-а... — начал Намджун, делая шаг вперед. Его голос дрожал. — Врачи сказали... была травма. Связки повреждены. Тебе нельзя сейчас напрягаться. Чимин затряс головой. Нет. Этого не может быть. Он же Чимин. Он — голос BTS. Он — высокие ноты в «Lie» и нежность в «Serendipity». Он попытался закричать от осознания этого ужаса. Он вложил в этот крик всё свое отчаяние, всю свою боль. Он хотел, чтобы стены этой стерильной палаты содрогнулись. Но из его горла вырвался лишь жуткий, сухой, сиплый свист, переходящий в тихий щелчок. Это был конец. Чимин закрыл лицо руками, и его тело затряслось в рыданиях. Это было невыносимо — видеть, как он плачет, не издавая ни единого всхлипа. Только рваное, тяжелое дыхание и слезы, капающие на белое одеяло. Юнги не выдержал. Он оттолкнул стул и буквально залез на кровать, сгребая Чимина в охапку. Он прижал его голову к своей груди, баюкая, как маленького ребенка. — Я здесь... я здесь, маленький... — шептал Юнги, закрывая глаза, из которых тоже текли слезы. — Мы всё исправим. Слышишь? Мы найдем способ. Чонгук не выдержал и выбежал из палаты, его рыдания наконец прорвались в коридоре. Остальные мемберы стояли, опустив головы. В этой тишине они впервые по-настоящему поняли: их мир больше никогда не будет звучать по-прежнему.