Eternity

Возвращение в общежитие через три недели после аварии напоминало похоронную процессию. Раньше этот дом дрожал от басовых линий Юнги, топота Хосока в коридоре и высокого, заливистого смеха Чимина. Теперь здесь стояла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник на кухне. Менеджеры помогли донести вещи и быстро ушли, не зная, что сказать. Семь парней остались одни в прихожей. Намджун стоял, прислонившись к стене, его левая рука была зафиксирована в сложном бандаже. Хосок тяжело опирался на костыли, его лицо было бледным от постоянной боли в ноге. Тэхён и Чонгук стояли плечом к плечу, глядя в пол; они казались постаревшими на десять лет. Джин с тонкими полосками пластырей на виске судорожно сжимал в руках ключи. Чимин зашел последним. На нем была огромная черная худи с капюшоном и плотный, высокий шарф, который полностью закрывал корсет на шее и бинты. Он двигался медленно, словно боялся, что от любого резкого движения его хрупкий мир окончательно рассыплется. — Чимин-а, — мягко позвал Джин, нарушая тишину. — Я приготовил твою комнату. Хочешь... хочешь поесть? Я сделал мягкое рагу, его будет легко... Джин осекся. Слово «глотать» застряло у него в горле. Чимин медленно поднял голову. Его глаза, когда-то сиявшие, теперь были мутными и пустыми. Он просто покачал головой и, не глядя ни на кого, прошел мимо в свою комнату. Щелчок дверного замка прозвучал как выстрел в тишине. Третий день дома Это было время «слишком сильной заботы». Мемберы, снедаемые виной за то, что они могут говорить, а он — нет, пытались предугадать каждое его желание. Чонгук приносил ему воду каждые полчаса. Тэхён оставлял у его двери любимые сладости и мягкие игрушки. Но Чимин почти не выходил. Он сидел на кровати, глядя в окно на Сеул, который продолжал шуметь, смеяться и петь, не замечая его трагедии. За обедом в среду Намджун попытался создать видимость нормальной жизни. — Знаете, менеджер сказал, что мы можем взять бессрочный отпуск, — Намджун старался говорить бодро, хотя его голос дрожал. — Мы можем поехать куда-нибудь, когда Хосоку станет лучше. В горы или к морю. Что думаешь, Чимин? Все замерли, уставившись в свои тарелки. Раньше Чимин бы уже вовсю планировал маршрут, спорил и смеялся. Чимин медленно положил палочки. Его лицо напряглось. Он открыл рот. Кадык под шарфом дернулся один раз, второй. Жилы на лбу вздулись от чудовищного напряжения. Он хотел сказать: «Я не хочу никуда ехать». Вместо слов из его горла вырвался лишь жуткий, сухой, скрипучий хрип, похожий на звук разрываемого картона. Чимин замер. Его лицо мгновенно стало багровым от стыда и ярости. Чонгук уронил ложку, и она с громким звоном ударилась о кафель. Хосок зажмурился, вцепляясь в свои костыли. Чимин резко встал, опрокинув стул. Он схватил со стола салфетку, вырвал у Намджуна ручку из кармана и быстро, рваными буквами написал: «ПЕРЕСТАНЬТЕ ЖДАТЬ, ЧТО Я ОТВЕЧУ. Я ТЕПЕРЬ ПРОСТО ТЕНЬ. ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ». Он швырнул салфетку на стол и выбежал из кухни. Юнги, который до этого молча сидел в углу, вскочил. — Довольны? — ледяным тоном спросил он, глядя на мемберов. — Хватит с ним нянчиться. Он не ребенок и не инвалид. Он Пак Чимин, которому вырвали душу, а вы пытаетесь заклеить эту дыру пластырями и супом. Юнги пошел следом. Он не стал стучать в дверь Чимина — он просто зашел. Чимин сидел на полу, уткнувшись лицом в колени. Его плечи сотрясались в беззвучных рыданиях. Не было слышно ни всхлипа, ни стона — только рваное, тяжелое дыхание. Юнги сел рядом на пол, игнорируя боль в своем поврежденном плече. Он не пытался обнять его сразу. Он просто положил перед ним на пол маленькую MIDI-клавиатуру, которую принес из своей комнаты. — Не можешь сказать? — тихо спросил Юнги. — Тогда нажми клавишу. Любую. Дай мне услышать, что у тебя внутри. Чимин не поднимал головы. Тогда Юнги сам нажал на черную клавишу. Раздался долгий, печальный, низкий звук. — Вот так звучит твоя боль, — сказал Юнги. — А теперь покажи мне свою злость. Чимин медленно поднял голову. Его глаза были красными от слез. Он посмотрел на клавиатуру, а потом со всей силы ударил ладонью по всем клавишам сразу. Раздался какофоничный, резкий, болезненный шум. — Хорошо, — Юнги кивнул, и в его глазах впервые за долгое время блеснула искра надежды. — Это начало. Мы превратим этот шум в музыку, Чимин-а. Чего бы мне это ни стоило. В ту ночь в общежитии впервые за долгое время зазвучала музыка. Тихая, странная, надломленная, но это была музыка. И она была громче любой тишины.