Хруст тишины

      (POV Ильи)              Бальный зал нашего Петроградского особняка был позолоченной клеткой из хрусталя и притворства. Атмосфера была удушающей – пропитанной тяжёлым ароматом французских масел, теплом породистых аристократов (слова моего отца!) и этим неумолимым, зажигающим ритмом вальса, который, казалось, бился в моих висках. Мать не поскупилась на день рождения сестры, и всё же я чувствовал себя лишь экспонатом в галерее пустых манеров.              Я знал Алису Андреевну с детства. Сама она дочь дипломата, её отец и мой были не только коллегами, но и близкими друзьями со времён их жизни в Вашингтоне. С момента моего приезда в Россию мы толком не виделись, и сегодняшний вечер казался подходящим, чтобы оправдать ожидания наших семей. Логично, я решил танцевать с ней – это предлагало чувство безопасности, способ двигаться по залу, не представляя своё американское «Я» каждому любопытному глазу.              Она была видением, воистину. Маленькая, мягкая, Алиса была облачена в шёлк цвета шампанского. Её кожа подобна фарфору; её глаза – ярко-зелёные, пронзительные. Я целовал, пожалуй, дюжину подобных дебютанток на посольских балах и заглядывал я в достаточное количество глаз, чтобы распознать это незамысловатое желание командовать. И вот мы танцевали — стремительно, легко, кружась снова и снова.                            — You seem quite elsewhere tonight, Илья, — прошептала Алиса во время пятого танца, и её рука в перчатке чуть сильнее сжала мое плечо. — As if your body is here, beautiful and strong, to be sure… But you yourself are not; your heart is not here. Your soul is wandering.                     Я насильно выдал наглую ухмылку и покачал головой, протягивая руку, чтобы крутануть её в танце. Её веселый смех заставил мою усталую улыбку стать шире. Затем я кивнул.                     — Forgive me, Алис. Must be the heat. Look at all the candles, for heaven’s sake.              — Do not involve Heaven in this, — она усмехнулась, а её глаза сверкнули. — Just go outside for some fresh air. Let us.                     Как только музыка смолкла, она схватила меня за руку и почти силой повлекла к балкону. Прочь. Прочь от элиты, лицом к... Петрограду. Я сделал глубокий, рваный вдох – зимний воздух ударил меня, словно яростная, но честная пощёчина. Я прислонился к каменным перилам, глядя на темную, замёрзшую артерию Мойки. Сделал ещё вдох.              Алиса шагнула ещё ближе. Краем глаза я уловил, как свет бального зала мерцает на жемчуге на её шее.                     — Илья… — пробормотала она; её голос был мягкой бархатной ловушкой. Я был слишком хорошо знаком с подобными; я легко мог их распознать.                     Она подалась вперёд – осторожно, однако с уверенностью девушки, которая знает, что она правильная. Красивая, внимательная, заботливая. Всё то, на что мой отец надеялся, думая о моём будущем. Всё то, что моя мать желала видеть в невестке.              Её губы искали мои между прерывистыми вдохами и полуприкрытыми глазами. Она придвинулась ещё ближе, но в этот миг… Щелчок. Внезапный, почти жестокий образ вспыхнул в моём сознании. Петино дыхание на загривке. Петины губы – робкие, святые – прижимающиеся к моей ладони.              К моим губам.              Я вздрогнул. Память была слишком навязчивой, удушающей, сокрушительной. В последнюю секунду я отвернул голову и почувствовал лишь жар дыхания Алисы на своей шее и прикосновение её губ к моим волосам.              Возможен ли хруст сердца?              Эта нелепая мысль на внезапном русском отозвалась острой физической болью в груди. Словно каждый дюйм моей кожи отказывал её прикосновение, дыхание, существование. Отказывал до степени принятия, что та самая кожа принадлежит кому-то другому.                     — Илья? — прошептала Алиса, отстраняясь и прикрывая рот рукой. Её бледное лицо совершенно опустело: маска крайнего замешательства и уязвлённой гордости.              — I… I am quite unwell, Алис. Truly. Forgive my boorishness, — пробормотал я, и мой пульс забился в лихорадочном чувстве вины. — I must withdraw. Please. I apologize. If I do not see my sister on my way, please tell her I am sorry. I feel… I cannot breathe.                     Я не стал ждать её ответа – просто пробежал через зал, уклоняясь от чиновников и генералов, и взлетел по лестнице в свою комнату. Моё Петроградское убежище.              Я бросился на кровать и заставил своё дыхание выровнять свой ритм, насколько это было физически возможно. Темнота комнаты поглотила приглушённые звуки оркестра снизу. Я закрыл и открыл глаза несколько раз, прежде чем замереть, глядя в орнаментированный потолок, а моя рука дрожала, когда я коснулся другой своей ладони.              Ателье мистера Шнайдера.              Его лицо, его тело, его всё в том зеркале. Стоял там не как человек, а как… видение. Как…              Saint Peter.              Петя.              А затем… А затем…              А затем он сказал это, своим тяжёлым, но мягким голосом: «Самое прекрасное, что я видел в своей жизни…»              Кто? Я?              Но он стоял там, даже не шевелясь, глядя на меня через зеркало, улыбаясь, сияя… И я просто не мог собрать мысли воедино.              Я – дурак; круглый и полнейший дурак (дурачок, да?) – обошёлся с ним как с незнакомцем, пока его слова «самое прекрасное, самое прекрасное, самое прекрасное» звенели у меня в ушах. Как я могу быть «самым прекрасным», когда в этом мире есть Петя?              Но я просто прошёл мимо, насилуя собственное сердце, чтобы сохранить нелепое безразличие. Потому что. Я. Был. В ужасе. Я видел этот испуг – чистейший шок – в его красивых (самые прекрасные!) глазах, когда я пробовал сахар с его губ в кондитерской. Он праведный человек уравнений и Бога. А я? Кто я? Чужак в Петрограде, приехавший с другого берега Атлантики, с беспутным прошлым и туманным будущим. Шторм, «столкновение», которое наверняка губило его.              Но Боже, как я жаждал увидеть его снова! Коснуться этих длинных, блестящих волос и представить, какими мягкими они были бы и как ветер с Невы играл бы с ними, если бы он просто их распустил. Смотреть в эти глаза и забывать обо всём – об этой ночи, о своём прошлом, настоящем, обо всех предрассудках… И помнить только каток, только Петроград – но его Петроград! – только его. Защитить его, хотя я и сам нуждался в защите – от всех тех безрассудных мыслей, проносящихся в моей голове.              Я зарылся в мягкие, но тяжёлые подушки.              Наверное, мне стоит меньше думать и просто сдаться. Жениться на Алисе или ком-то вроде неё. Наверное, мне стоит флиртовать – я к этому привык: Вашингтон в этих делах не так уж отличается от Петрограда, правда. Просто играть роль дипломата, денди, светского аристократа. Забыть вкус калачей на своих губах.              Тихий скрип двери прервал мои кружащиеся мысли. Я попытался подняться и заметил маленький силуэт, появившийся в дверном проёме. Тут же улыбнулся и снова лёг с вздохом облегчения. Лиза, моя младшая сестра.                     — The birthday girl herself, huh? — я усмехнулся, но она не ответила, осторожно прикрыв за собой дверь и на цыпочках направляясь к кровати.              — Илья? — прошептала она, — Why are you here? Are you hiding?                     На этот раз я не ответил. Слышал, как она забирается на кровать, супилась и возилась, но в конце концов увидел её, сидящую по-турецки прямо позади. Милый маленький ангел в тусклом свете; её щёки раскраснелись, а пухлые губки сжались, когда она нахмурилась, потянувшись коснуться моей щеки.                     — Are you crying?                     Я моргнул, вздрогнув. Боже, даже не заметил влаги на лице. Слёзы. Грусть? Я отогнал эту мысль, резкий укол в груди. Затем поцеловал её маленькую ладошку и заставил себя улыбнуться.                     — I am not, Лизонька. Perhaps I just miss Washington, that’s it, — хотя мой голос дрогнул.                     Но Лиза посмотрела на меня с мудростью, далеко превосходящей её десять лет, и быстро покачала головой.                     — No-no! It’s not the Washington you miss. You think you miss the old you, because life was simple then, — она положила руку мне на лоб и погладила его. — But I see you have fallen in love with Петроград. And it is somehow welcoming you too, it suits you, Илья. You look… brighter here. Even without all your typical D.C. dazzle. As if you are finally finding yourself. Even when you are sad.                     Я хихикнул и полузакрыл глаза, поддаваясь её руке в моих волосах.                     — Петроград is not my city, my angel. It belongs to someone else.              — To whom? — тут же спросила она, наклоняясь ближе. Я и не заметил, что сказал это вслух, но теперь пути назад не было. И я выболтал всё.                     Я не произнёс его имени – не мог заставить себя сказать его вслух в этом доме – но рассказал ей об одном… о Святом. Я говорил ей о человеке, который видел мир в псалмах и уравнениях; о том, как его глаза сияли в отражении Невы и как его аромат смешивался с запахом Фонтанки. Я рассказал ей, как чувствовал себя вором, бесчестным человеком в его присутствии, и как боялся даже дышать рядом с ним, дабы не нарушить его покой; но в то же время только с ним я мог дышать полной грудью. И как я жаждал до безумия коснуться его, обнять его крепче, почувствовать его. Верно, о таком определённо не стоит рассказывать маленькому ребёнку, но мне оставалось доверять свои мысли либо ей, либо кошкам – не самый удачный выбор, правда.       Лиза смотрела на меня спокойно, почти улыбаясь, и, когда я закончил, она вовсе не выглядела удивлённой. Просто обвила меня своими ручонками, крепко обняла и несколько раз звонко поцеловала в лицо, вытирая оставшиеся слёзы.                     — You know, Илья… Once I asked Mama how she knew she loved Papa, — прошептала она мне в плечо, затем хихикнула, — She said her eyes felt exactly like yours look right now. Like they were on fire. And her heart was pitter-pattering, almost flying. But Mama was not crying, Илья. Why are you crying?              — Because he is a Saint, Лиза. And I… I am a simple, ordinary human, — пробормотал я. Она снова нахмурилась.              — Don’t be silly! — она отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза. — You love a person, not a Saint. And this is not a reason to cry but to be happy. To make you both happy. Go to him. Make him the best, most wonderful-wonderful surprise in the world. And then tell him.       Я посмотрел на неё, удивлённый. — Tell him what?              — That you love him.                     Я сглотнул и приподнялся, пытаясь проигнорировать её прямое замечание.                     — A surprise? What kind of surprise?              — Something special. Something that belongs only to you two, — она улыбнулась, и в её голубых глазах блеснул озорной огонёк. — If you ask nicely, I might even help you. We will find something… I know!                     Она знала; я – нет. Но в её детской улыбке я увидел зарождающийся план – восторженный, наивный и счастливый. Для меня – азарт. Но всё же, должен признать, это гораздо лучше, чем слезливая смерть в дорогом фраке.                     ---                     На следующий день воздух был тяжёл от запаха приближающейся метели. Я поспешил прямо в собор во время вечерней молитвы, сердце бешено колотилось в груди. Сканировал я ряды мерцающих свечей и фигур на коленях, среди вздохов и шёпота, отчаянно желая хотя бы мельком созреть Святого среди икон.                     Но увы.              Готов выйти с замирающим сердцем, я наткнулся на Влада – насколько я помню, одноклассник Петра. Тот самый, с почти щенячьими, но улыбчивыми глазами и запахом – ну что ж – дешёвого табака. Он как раз входил в церковь, быстро перекрестился (или как они там это называют по-русски) и, вздыхая, уставился на иконы с видом почти глубочайшего пессимизма. Заметив меня, он вскинул бровь, но продолжил молчать. Поэтому я жестом позвал его выйти.                     — А вот и наш американец… — Влад явно думал, не закурить ли, как только мы вышли, но потом пожал плечами. — Каким ветром сюда принесло?                     Я не совсем понял его, но и не дал ему возможности объясниться.                     — Он где?                     Влад просто уставился на меня, сузив глаза. Он помолчал несколько секунд, затем слегка наклонился, понизив голос.                     — Ты что задумал, а? Он хороший человек, самый-самый лучший и добрый, правильный. И хрупкий как хрусталь, не смотри на то, что он кажется сильным. Какая у тебя игра, американец?                     Я уловил лишь половину слов и хотел отшутиться, но вовремя осёкся. Возле одной из колонн я увидел Николая. Стоял он рядом с тем самым молодым офицером с того дня. Никаких прикосновений на сей раз – лишь беглый обмен взглядами и… улыбками. Сияющими, но робкими, они тянулись друг к другу.       Шутка застряла в горле, перерастая во что-то более болезненное. Я посмотрел обратно на Влада и пожал плечами.                     — Хочу то, что у них, understand? — прошептал я, указывая подбородком на Николая и офицера. Влад слегка обернулся: достаточно, чтобы их рассмотреть. — Если он хрупкий, I shall keep him safe. Within my own arms, I promise. Нет игры. Просто… это.                     Николай заметил мой взгляд и, покраснев, кивнул нам. Влад помахал ему, затем снова повернулся ко мне. Смотрел на меня довольно долго, и цинизм в его глазах постепенно смягчился. Лишь чуть-чуть, но всё же заметно.                     — На Васильевском. На Николаевской набережной. Любит он это место: помогает ему думать и не думать одновременно – он сам так говорит.                     И больше никаких подробностей мне не требовалось.                     ---                     Николаевская набережная встретила меня уединённым безмолвием – красивая полоса камня, ледяная Нева впереди и Благовещенский мост вдалеке. Когда сощурился в февральском тумане, я смог различить даже силуэт Исаакиевского.              Ветер швырял снег, но – странно – я не чувствовал никакого холода. Двигался бездумно, с лишь одной простой целью – добраться до него. И тут я увидел неподвижную фигуру, прислонившуюся к гранитному парапету. Книга в обнажённых руках; его силуэт – тёмный, одинокий штрих на фоне бледных сумерек. Had I had the talent to draw, моя внезапная мысль, I would build an entire Hermitage of his portraits. Но я лишь вздохнул и продолжил смотреть.              Длинные волосы на сей раз не были собраны в хвост, а развевались на мягком ледяном ветру. Подойдя ближе, я заметил, что он слегка дрожит от холода, но сосредоточен на книге – читает, переводит взгляд на Неву, затем снова опускает его к страницам.                     «Самое прекрасное, что я видел в жизни»                     Вот где место этим словам. Только для него и о нём.                     Я стоял неподвижно минуту или две – просто любуясь совершенными контурами его тела, даже в этом большом шерстяном пальто. Бесконечные ноги, правильная осанка, эти тонкие пальцы, скользящие по страницам, и длинные-длинные волосы, которые не могли испортить даже ледяные капли с хмурого Петроградского неба.              Я глубоко вздохнул и бесшумно подошёл к нему сзади – сапоги услужливо молчали на припорошённом снегу. Тихий и затаивший дыхание, я подобрался чудовищно близко, чтобы развести свои странно спокойные руки. Потянулся и обвил его шею сзади, прижавшись грудью к его спине. Импульсивный и – признаюсь – совершенно детский жест, рождённый из чистой, неподдельной тоски. Поспешный, как и все мои решения. Я зарылся лицом в изгиб его плеча, вдыхая аромат шерсти, старой бумаги, холода и… свежести, пока его длинные волосы путались в моих собственных ледяных прядях.              Страх.              Русское слово зазвенело в ушах, а сердце забилось барабаном, выстукивая русско-английский ритм: пожалуйста-don’t-push-me-away-пожалуйста.              Он на секунду замер под моими руками. Я зажмурился и продолжал вдыхать – если он оттолкнёт меня, я хочу запечатлеть этот запах в своих лёгких до конца своей несчастной жизни. Вот последует отказ, к которому я не готов. Вот последует очередное «Это невозможно». Вот последует смерть.              Но он лишь медленно поднял руки, не оборачиваясь. Положил их – холодные и мягкие, как хлопок – поверх моих, притягивая меня ещё ближе. Откинулся назад ко мне, прижавшись шеей к моему плечу, и тяжёлый вздох сорвался с его дрожащих губ.                     — А ты здесь… — прошептал он и тихо рассмеялся, и по моему позвоночнику тут же пробежала тёплая дрожь.                            На секунду у меня закружилась голова. Но пока он продолжал ровно дышать мне в плечо, я чуть сдвинулся и положил подбородок ему на макушку, закрыв глаза от кусачего ветра. Вдыхал аромат – теперь он буквально бил меня по ноздрям.                            — А я не уйду, Петь… — мой шёпот коснулся его мочки, и он улыбнулся. Я заметил румянец на его щеках; родинки, видимые так близко, что мои губы тоже дрогнули в желании ощутить под собой его кожу. Да и я это сделал. Запечатлел быстрый, едва уловимый поцелуй на родинке на его щеке, рядом с носом. Он судорожно вздохнул, став почти пунцовым. Попытался шевельнуться, но я просто развернул его, чтобы заглянуть прямо в его затуманенные глаза. — Не уйду, okay? I am here with you. Твой.                            Он снова улыбнулся, отпустил мои руки со своей шеи и поцеловал их – палец за пальцем, затем ладони – ни разу не отводя взгляда. Затем достал из кармана пальто свои кожаные перчатки и медленно – снова целуя мои пальцы – натянул их на мои ледяные руки.              Я следил за каждым его движением, словно… заворожённый. Странно, что я знал это русское слово, но английское magic, казалось, не могло полностью его передать.              Когда он снова посмотрел на меня – щёки всё ещё горели ярко-красным, а на губах сияла улыбка – я застенчиво спрятал лицо в воротник. Он усмехнулся, наклонился ближе и поцеловал меня в кончик носа.                            — Илюш? — а тут я растаял и зарылся ещё глубже, но чувствовал, как мои глаза горят, глядя в его. — Ты сейчас у меня в сосульку превратишься.              — «У тебя»? — я глупо лыбился, он попытался нахмуриться, но снова рассмеялся. Затем притянул меня к себе и я буквально уткнулся лицом ему в грудь, а он обнял меня так крепко, что мне пришлось высунуть голову из пальто, чтобы вздохнуть.       — У меня, ангел мой, у меня.                                   И я позволил себе утонуть в этом чувстве, пока падал снег, полностью укрывая нас. Я был уверен, что меня наутро залихорадит. Так же, как был уверен, что лучшее лекарство обнимает меня прямо сейчас, шепча на ухо нежные пустяки и покрывая моё лицо мелкими поцелуями. И ещё больше я был уверен в сюрпризе, который я для него готовил. Скоро.