Хруст тишины

      (POV Петра)              Петроград в эти дни казался иным. И самое досадное – я впервые не мог подобрать определения своему родному, любимому городу. В аудиториях университета я сидел, уставившись в конспекты, но всё вокруг теперь ощущалось иначе. Привык я к интегралам и формулам, но они давно исчезли, а золотистый всполох волос виделся мне повсюду. Профессора читали лекции, а я глупо улыбался, глядя в окно, и мне чудились чуть хриплый смех и бесконечная болтовня с американским акцентом, которую я привык обрывать поцелуями. Моя жизнь всегда была уравнением с известными переменными: собор, ученье, семья, друзья-одноклассники. Стабильно, ясно и, казалось, навечно. И вдруг Илья ворвался в эту систему так иррационально, что разрушил весь стройный порядок. И создал меня.              Днём я, разумеется, оставался студентом, несмотря на всё. Серьёзный молодой человек, двадцати с лишним лет, в потёртой шинели и простецкой шапке, который спорил с учителями о мостах, постройках, сооружениях. Но вечером, когда сумерки густели над Невой, от этого примерного мужчины оставалось ровно ничего. Мы с Ильёй бродили по Петрограду, забирались в самые тёмные его вены – в глухие дворы-колодцы, в узкие проулки за Мойкой, в тенистые уголки у Обводного канала, где фонари горели через один. Там, под сенью гранитных арок и в полумраке декорированных парадных, я прижимал его к холодным стенам. Мои руки, привыкшие к перу и иконам, теперь искали тепло его кожи под дорогим пальто. Я целовал его до забвения, до потери пульса – до того состояния, когда мир вокруг переставал существовать, а я только рождался вновь и вновь. На его губах.                     — ПетяПетяПетя… — выдыхал он мне судорожно в самые губы, и в этом звуке было столько нежности и столько отчаяния, что я упивался и не мог остановиться. Да и не желал, до беспамятства не желал.                     Илья плавился и таял в моих руках. Крепкие мышцы теперь дрожали от каждого моего прикосновения и даже беглого дыхания на коже. Он всегда просил ещё, всегда притягивал меня за воротник шинели ближе и ближе, пока я полностью не растворялся в его губах, лице, теле. А он сжимал мои плечи и талию, словно боялся, что я исчезну, стоит ему отпустить меня хоть на мгновение.                     — Ты такой красивый… — шептал он, глядя на меня снизу вверх, рисуя причудливые узоры на моём лице своими дрожащими, тёплыми пальцами. — My Saint Peter. Совершенство ты моё, Петя, такой прекрасный. God, you have no idea… — и он снова целовал меня, стекая по моим венам. — Как же я в тебя влюбился, откуда ты такой взялся… — продолжал шептать он между поцелуями. — Мне страшно, понимаешь? I have never… Никогда я так не любил. Никогда. Это как… As if I am falling off a cliff, но мне так хорошо с тобой, Петя.                     А я только крепче вжимал его в кирпичную кладку, закрывая ему рот поцелуями. Потому что «мне было так хорошо с ним», что я не находил слов для ответа. Внутри меня боролись два человека. Один хотел упасть с этого обрыва вместе с Ильёй, и будь что будет. А другой… другой молил вытолкнуть Илью обратно на свет, к его миру, ко всем этим Алисам, балам, законному, правильному счастью. Но я продолжал его целовать. И продолжал, и продолжал.                     ---                     Слухи достигли меня, как обычно, в университете. Влад, возмущаясь отсутствия сигаретой, как бы невзначай заметил, что в свете только и говорят о грядущей помолвке сына дипломата в Вашингтоне и Алисы Андреевны. Я сначала даже не расслышал толком, потом усмехнулся, не веря. Невозможно, Илья не мог. Не после того, как кусал мои губы до крови в парадных и изучал моё тело дрожащими руками.              В четверг я зашёл в парикмахерскую на Невском – не то, чтобы я хотел менять причёску, но матушка настояла: волосы у меня якобы совсем отросли, мешали, закрывали мне лицо. Там, среди запахов одеколона и пудры, я увидел маленькую сестру Ильи – Лизу, кажется – которая чинно сидела в кресле и читала какую-то книжку, пока её служанка рядом поправляла ей ленты в светлых волосах. Лиза меня заметила почти сразу и её глаза – такие же ясные и голубые, как у брата – тут же широко распахнулись.                     — The Saint! — воскликнула она, спрыгивая на пол. Я инстинктивно поклонился, стараясь скрыть волнение, но улыбка меня выдала. Она сделала знак служанке, схватила за руку и вытолкнула меня на улицу.              — Лиза Романовна, это прекрасная случайность, знаете? — я замялся, понизив голос. Она моргнула вопросительно. — У меня вопрос к Вам, простите за дерзость. В городе говорят… — она вздохнула, словно предвидя мой вопрос. — О Вашем брате говорят и об Алисе Андреевне. Мол, помолвка. Это ведь неправда, да?                     Лиза прикусила нижнюю губу и в её взгляде мелькнула такая внезапная печаль, что я невольно задумался о том, сколько ей было лет на самом деле.                     — It is, I am afraid, not just a gossip… — у неё был твёрдый американский акцент, явно она понимала по-русски, но стеснялась отвечать, предпочитая английский. — Our father has already spoken with hers and they have come to terms. Most probably, the decision about the engagement will be known by the end of the week.                     Моё сердце пропустило удар, улыбка сползла с лица. Лиза снова крепко сжала мою руку и махнула головой.                     — Нет, нет, нет! — впервые она почти выкрикнула на русском, но быстро вернулась к привычной ей английской речи: — Илья… He refused. You should have seen him: he was shouting so much, even the people from the street were looking up at our windows in surprise. He claimed that he would rather go back to Washington without a single dollar than marry a person he does not love. — она вздохнула и погладила мою ладонь. — But you know our status: Papa does not listen to us, nor does Mama. For them it is already a taken decision, just a question of time.                     Я не помню, как ушёл – когда служанка тоже вышла и быстро сказала что-то Лизе, в моих ушах звенело, а голова кружилась. Поблагодарил я спешно, потом, рукой на груди, бегом направился в собор. Уснул на полу после вечерни – отец разбудил меня утром, найдя меня под иконой Святого Илии, сказав, что я опаздываю в университет.              А Илья меня ждал у ворот. В своей новой меховой шапке, с сияющим лицом, он бросился, запыхаясь, мне навстречу. Я замер, когда он остановился лишь в паре сантиметров от моего лица, выдохнув облачко пара с улыбкой.                     — Петенька! Я вчера придумал такую классную вещь! Новый прыжок, представляешь? — он затараторил, хватая меня за руку. — We must try it! So let me explain…                     Но я не слушал. Просто смотрел на его губы, которые быстро-быстро двигались, рассказывая о своих идеях и планах, потом улыбались и смеялись звонко. Те самые губы, которые отказали отцу, непонятно почему, и которые предназначались другой. Поэтому просто резко притянул его к себе и поцеловал – прямо там, почти на глазах у выходящих студентов. Он замер и обмяк в моих руках, затем медленно отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза.                     — Что случилось? — он искал моего взгляда. — Петь, что такое?              — Всё это… — тихо начал я, отпуская его руку. — Всё это слишком красиво, Илья. Слишком красиво, чтобы быть правдой. У тебя своя, предначертанная, логичная жизнь: благословение родителей, богатство, престиж, будущее.              — Ты… Ты о чём? — он сглотнул, и голубые глаза заметно потемнели.              — О том, что у тебя есть твои планы на жизнь, а у меня есть свой Бог и моя математика. Так и должно быть.                     Он молчал почти минуту, затем схватил меня за лацканы шинели, и теперь уже тёмные глаза пронзили.                     — Damn you and your mathematics, you hear me? Логика? Хочешь логики? Это ты моя логика, понимаешь? Ты моё всё! Говоришь, что я твой ангел, а ты хоть знаешь, что ты для меня, а? — он вдохнул так глубоко, что скулы его вспыхнули от яда, а ноздри затрепетали. — Я твой ангел, потому что у тебя Бог уже есть, да? А у меня Его никогда не было, Пётр. Это ты стал моим Богом, damn it!                     Он говорил на чистом, правильном русском, и я вдруг понял, что в минуты сильнейших чувств родной язык его всё же не подводит. Я горько улыбнулся и потянулся к нему, но он грубо оттолкнул мою руку. Я же знал этот мир лучше него и его яркого воображения – против воли таких людей, как его отец, против этой системы… не идут. Потому что их ломают.                     — Слышишь меня? — Илья встал на носочки, пригрозив пальцем, и остро выдохнул в мои губы. — Я. На ней. Не женюсь.                     Потом просто махнул рукой и ушёл, оставив меня. Наедине. С моими мыслями. Правильными ведь, да?              А вечер выдался удушливым, после стольких размышлений. Пытался я посидеть дома, но не получилось – ноги сами привели меня к кабаку на окраине, где часто собиралась – грех отрицать – «сомнительная» публика. Я искал Колю – обычно он был здесь и, особенно сейчас, после возвращения Александра с фронта, не один. Мне нужно было выпить, что я крайне редко делал, но просто забыться, вытравить из памяти все свои сомнения и глупые догадки.              Внутри, как всегда, было накурено и шумно, но я всё-таки увидел Колю в дальнем углу. Как и ожидалось, он сидел на коленях у Александра, а рубашка его была расстёгнута, обнажая тонкие ключицы. Руки Александра бесстыдно блуждали по его торсу, губы следовали за ними, пока Коля стонал что-то ему в самое ухо, а затем запрокидывал голову.              Но моё внимание привлекли не они. Неожиданно, у барной стойки я созрел Илью. Он был видимо пьян – перед ним стоял пустой графин из под водки. К нему липли какие-то девицы в дешёвых перьях, а рослый мужик с острым взглядом медленно клал руку ему на бёдро.              Илья. Не. Отталкивал. Его.              Просто смотрел на… Колю и Александра. И смотрел он с таким затуманенным взглядом, что ему было безразлично, что и кто творит с его собственным телом. Дышал тяжело, а его мысли были слишком видны – он жадно впитывал эту сцену порока, словно искал в ней оправдание.              Коля меня заметил через несколько минут и мгновенно отстранился от Александра. Прошептал ему что-то, тот кивнул, вставая и направляясь к Илье. Коля же сразу подбежал ко мне.                     — Петь! Мы пытались, честно… Илья Романович пришёл сюда час-полтора назад, устроил такое… — я молчал, и Коля махнул рукой. — Кричал, возмущался, говорил, что жизнь его кончается. Он совсем не умеет пить, Петя, просто беда. Можешь его забрать? Саша и я присмотрим за ним, разумеется, но так нельзя… Ох, ты его домой в таком виде на доведёшь, да и у себя не можешь забрать. Знаешь, что… Моя квартира рядом же – идите вы туда. Держи ключи. А я останусь у Саши – и так не знаю, когда они снова его заберут. Как тебе?                     А мне было всё равно куда – лишь бы с Ильёй. Кивнул быстро Коле и подошёл к Илье, когда тот самый мужик уже шептал ему что-то на ухо. Я грубо отодвинул его плечом и наклонился к Илье.                     — Вставай, — сухо, остро. Илья поднял уставшую голову и вдруг расплылся в пьяной улыбке.              — О-о-о… Look who is here! My Saint! — он хихикнул и махнул головой. — А я вот, знаешь, что делаю? Грешу! Смотри.                     Его пальцы скользнули по его шее к вырезу на распахнутой рубашке. Но я не стал слушать или медлить – подхватил на руки и понёс к выходу. Удивительно лёгкий в своём опьянении, он возмущался, но потом замер, уткнувшись в моё плечо. Морозный воздух на улице немного привёл его в чувство, но Илья продолжал бормотать что-то на английском пока мы еле-еле не добрались до Колиной квартиры. Маленькая, захламленная комната на Петроградке, с низкой кроватью и почти никакого света. Я опустил Илью на пол, он чуть покачнулся, но ухватился за столик рядом и громко рассмеялся.                     — Ты откуда опять взялся, а? — Илья, однако, не дал мне ответить, пальцем в воздухе. — Я на ней не женюсь, слышь? Пусть отец и мать делают, что хотят. Мне всё равно. Пусть мир рухнет, I don’t care.                     Он замолчал, сделал несколько глубоких вдохов, затем наклонил голову и скользнул взглядом по моему телу.                     — У меня был сюрприз для тебя, Петя, знаешь? Новый прыжок, все дела… Я хотел на катке показать тебе, чтобы мы вместе… But it’s okay, there will be another surprise, then.                     И он медленно – нарочито медленно – начал раздеваться. Пальто упало на пол, за ним – тёмно-синий пиджак. Глядя пристально в глаза, он двигался искусно, даже в своём пьянстве. Руки дрожали, да, но движения были чёткими – пальцы, ладони, даже бёдра двигались в синхроне. Явно пытался подражать тому, что видел в кабаке – расстегнул рубашку, обнажая белую, фарфоровую кожу, и провёл ладонями по своей груди и к животу.                     — Смотри на меня, Петя, — прошептал, когда я отвернул голову. — Ты же этого хочешь, да? Смотри.                     Я услышал, как паркет поскрипывает, когда он подошёл ко мне, слегка пошатываясь. Замер на несколько секунд, затем повалил меня на кровать и одним резким движением сел мне на колени – точно, как я видел Колю на Александра полчаса назад. Илья заёрзал на мне, яростно прикусывая губу, пальцы обхватили мою шею, нос зарылся в волосах. Моя кровь начала кипеть, но я сжал руки в кулаки.                     — Илья, остановись.                     Никакой реакции. Он лишь прижался сильнее, и я почувствовал, как твёрдость в его штанах опирается у меня в живот. Моё тело предало меня мгновенно, и я замер, вцепившись пальцами в край кровати.                     — Илья, ты пьян, ангел мой. Перестань, — но мой голос сорвался.              — Пьян? — он хихикнул и наклонился к моему уху. Прижался вплотную, и осязаемо ахнул, когда сам почувствовал напряжение в моих штанах. Мочка моего уха скользнула между его зубами. — Maybe. But I want you. I want you to take me, right here, on this filthy floor, on the bed, on the table, everywhere… Ты не хочешь? М-м-м, Святой отец? Не хочешь увидеть, какой я внутри, не хочешь быть во мне?                     Он продолжал шептать пошлости – сначала на английском, перечисляя всё то, что хотел бы со мной сделать, а затем перешёл на русский, коверкая слова, но уверенно описывал то, что я мог бы с ним сделать.                     — Возьмёшь меня, а? — простонал он, начиная тереться пахом о мой пах. — Look at me. Touch me, come on. I am yours to break.                     Я молчал, но он продолжал двигаться.                     — Ну же, Петя… Ну же, Бог мой…                     И это стало концом моего самообладания. Я схватил его за бёдра и грубо опрокинул на простыни. Впился в его губы – смесь водки, слёз, отчаяния, неистового желания. Илья задыхался под моим весом, его упругие ноги оплели мои бёдра, и притягивали ещё ближе и ближе. Я медленно отстранился – лишь на мгновение – чтобы разорвать путаницу своих тканей, и в полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым отблеском уличного фонаря, посмотрел на лихорадочно дышащего Илью. Ангел. Золотые волосы рассыпались на простынях, пухлые губы покраснели до крови, скулы блестели в горячем румянце. Его руки пытались стянуть с меня рубашку, но пуговицы с тихим стуком посыпались на пол. Его плечи – белые и гладкие – блестели от пота, и я наклонился, коснулся его ключиц, ведя пальцами вниз, к груди. Илья в ответ обхватил мою шею руками и выгнулся дугой ко мне навстречу.              Я изучал его тело, словно оно было проектом в университете. Линии ребер, изящный изгиб тонкой талии, длинные упругие ноги – та самая аристократическая хрупкость и её неведомая сила. На его бледной коже мои пальцы оставляли багровые следы, и он это замечал – всматриваясь в них с ехидной улыбкой и каким-то болезненным восторгом.                     — Мой Бог… — прошептал он, проводя ладонью по моим плечам, изучая мышцы и шрамы, оставшиеся с детства. — Совершенный. Мой.                     Его пальцы задерживались на каждом изгибе моего тела, на каждой впадине. А я не мог оторвать взгляда от его лица: глаза потемнели, те самые губы припухли от поцелуев, а золотые кудри словно создали нимб вокруг этой грешной головы.              Я прижался к нему – кожа к коже. Рука с маслом скользнула вниз – палец за пальцем. Когда через несколько минут и я вошёл в него, Илья вскрикнул, а его ногти впились в мою спину, оставляя – я уверен – кровавые следы. Входил я медленно, чувствуя, как он растягивается под моим напором. Он запрокинул голову, когда я начал двигаться – сначала осторожно, боясь причинить боль, но он сам толкал меня навстречу, требуя большего, требуя всего меня.                     — Пожалуйста… — выдохнул он и мои движения постепенно стали резкими, глубокими. Я видел, как его тело всё так же выгибается дугой, как те самые золотые волосы разметались везде. Он начал и плакать, и смеяться, и шептать что-то на русско-английском, одновременно выкрикивая моё имя. А я чувствовал каждую его мышцу, дыхание, стон.                     Молитва наоборот. Каждый стон был для меня ударом колокола, благословение святых. Я видел, как его невозможно голубые глаза закатываются, как на его груди выступает испарина. Илья начал теперь шептать моё имя, перемежая его с английскими ругательствами, а затем замер.              И наступил финал.              И мир взорвался.              Я прижался к нему, пряча лицо в изгибе его шеи, чувствуя, как его сердце колотится о мои ребра – словно пойманная птичка. Моя птичка, моя свобода. И я рухнул окончательно, а он меня приобнял и коснулся губами моего виска.              Лежали мы в тишине. Илья тяжело дышал, его рука слабо перебирала мои длинные, теперь растрёпанные волосы.                     — Now… — прошептал он спустя минуту. — Now you cannot just give up. Теперь ты мой и я твой. И никакой Бог не заберёт тебя у меня, слышишь? А ты меня никому не сможешь отдать, да? Ни родителям, ни Алисе, ни…                     Я поцеловал его, не позволив ему договорить. Он расплылся в детской, почти невинной улыбке. Покусанные губы, раскрасневшееся лицо. Красивый до изнеможения. Мой.              Мой.              В этой грязной комнате, посреди умирающего мира. Только он и я. Мы.                     — Никому не отдам, Илюш, никому, — ответил я тихо, целуя его в мокрый от пота лоб. Он судорожно выдохнул, его пальцы нашли мою грудь.                     Бог своих не оставляет. Я его не оставлю.              И впервые я почувствовал себя Богом. С настоящим ангелом в своих объятиях.