dreams where you’re murdered

      — Был ли у вас человек, кому вы могли доверить и который знал ваш самый большой секрет?       Гельмут нахмурился от этого вопроса. Он опустил взгляд в пол, чтобы поразмышлять, в то время как стрелка часов громко маршировала по циферблату.       Конечно, он должен был ответить, что да — жена, но это не было правдой.       — Да. И я думаю, не стоило нам его делить. Тогда бы он был жив. Мой боевой товарищ. Это было еще до моего знакомства с женой. Я… мы…       Он облизнул пересохшие губы, затем закусил нижнюю, цепляясь за выступавшую часть треснувшей кожицы. На одиночных сеансах терапии он мог быть более откровенным, он знал, что эта женщина его не осудит, даже если он расскажет ей свой секрет. Но этого она не просила. И все равно ответ дался тяжело.       — Он решил, что его слишком тяжело хранить. Мне казалось, он специально сунулся в атаку, чтобы поймать пулю. Он умирал у меня на руках, а я не мог его спасти. Не помню, как я смог встать, но меня тоже подстрелили. Я смог вытащить весь наш отряд из западни… потом меня повысили. Но это все неважно. Ценой этого идиотского повышения была смерть. И я решил, что лучше больше не буду ни с кем делиться этим секретом.       — Но…       — А знаете, что самое ужасное? — Гельмут проглотил ком в горле. После того, как он рассказал часть истории, он почувствовал облегчение, будто с него свалилась груда цепей, и поймал невероятно сильное желание поделиться тем, о чем он прежде не мог никому рассказать, — я только потом узнал, что на самом деле подстрелил его наш снайпер.       Пока замаринованная в приправе курица запекалась в духовке, Гельмут нарезал ингредиенты для соуса. От лука у него слезились глаза, чеснок норовил выскользнуть из пальцев. Гельмут засыпал ароматные специи в сковороду, внимательно следя за температурой, чтобы они не сгорели и не добавили лишнюю горчинку. Вряд ли курица тикка-масала способна загладить его вину, но он попытается, по крайней мере, накормит всю команду.       Фоном звучала легкая музыка, но Гельмут ее не слышал, потому что вспоминал то, что ему говорили на терапии несколько лет назад. Он мысленно перебирал «нездоровые механизмы преодоления», которые автоматически включаются в организме после пережитого травматического опыта. Ему не хотелось вновь вредить себе.       Он не избегал и не игнорировал, не подавлял нежелательные эмоции — он был расстроен. Он уже знал, что отрицание проблем не помогает их решить. Гельмут просто дожидался разрешения ситуации, пытаясь расслабиться с помощью кулинарии.       Нож соскользнул, и Гельмут отдернул руку от доски. На пальце выступила капля крови. Неприятно.       А ведь сэлфхарм тоже является частью «механизма». И Гельмут, засунув палец в рот, задумался о том, что его поиск опасности после смерти семьи и нарочные попытки вывести из себя Зимнего Солдата были таковым. Каким же бездумным идиотом он был…       — Негативный разговор с собой — это самое частое явление. Оно начинается как защитная стратегия, призванная уберечь нас от опасности, но в итоге она мешает и сдерживает нас. Она заставляет все чрезмерно обобщать, мыслить по принципу «все или ничего», отрицать позитивные моменты, заставляет делать поспешные выводы, преувеличивать или преуменьшать. Мы думаем, что можем читать мысли других людей и предугадывать будущее… — вспомнился ему голос женщины. Было ли что-то? Конечно да. Сейчас он мог признать, что проигрывал в голове будущие диалоги Мстителей, предполагал их реакцию… но все закончилось не так, как он хотел. Ничего из этого не сбылось, ему даже убить себя не позволили, хотя он был абсолютно уверен, что людям будет не жаль того, кто причинил им зло.       Он должен просто дождаться… а не делать выводы заранее о том, как отреагирует Баки.       Гельмут попробовал соус, после чего переложил в него курицу. Переедание — тоже один из механизмов, попытка заглушить эмоции. Люди, которые переедают, попадают в ловушку чувства вины, стыда и ненависти к себе. С этим у него тоже не было проблем. Часто была обратная — он ничего не ел. В тюрьме ему не хотелось по нескольким причинам, но приходилось, потому что иначе не было сил. Выйдя на свободу, он начал готовить сложные блюда — для других это всегда делать легче, чем для себя одного. Процесс приготовления успокаивал Гельмута, умиротворял. Этим он еще и боролся с другим механизмом — изоляцией. Скоро вся команда должна была собраться в Башне, но вместо очередного задания Гельмут предложит им ужин.       — Изоляция также является пагубным способом. Часто мы прячемся из страха. Когда мы разрываем связи с другими людьми, мы лишаем себя плодотворного человеческого взаимодействия. Это значительно мешает исцелению и может привести только к еще большим проблемам со здоровьем.       Запираясь, выходить хочется с каждым днем все меньше. Нет людей — нет проблем, не в этом ли смысл? Он помнил, как испытал это ложное ощущение спокойствия в тюрьме.       — Вы добровольно сдались в тюрьму, — напомнила психолог, а Земо ей улыбнулся. И улыбка чуть не сползла с его лица, когда женщина сказала, что на терапии он будет общаться с другими заключенными. Ему придется это делать, иначе ему не станет лучше.       Это звучало как наказание, а не лечение. Земо хотел закрыться в своей камере и просто читать книги.       — Изолируя себя, вы варитесь в одних и тех же негативных мыслях день за днем, они увеличивают тревогу, развивают депрессию, влияют не только на когнитивные способности, но и физическое здоровье. Зачем вы себя наказываете этим?       — Потому что я совершил плохие поступки.       Невозможно измерить количество наказания, которое человек считает, что заслуживает. Разве тюрьма — соизмеримое наказание тому, что сделал Земо?       Сущей пыткой было то, что на общих сеансах другие заключенные задавали психологу вопросы, которые Земо сам бы себе никогда не задал и не хотел о них задумываться.       — Ну а секс? Это общение?       — Проблема в том, что им тоже можно себя наказывать. Это тоже может быть способом сэлфхарма.       После смерти Хайке секс стал для Гельмута механическим и не приносил желаемого удовольствия. Ему хотелось человеческого тепла и близости, этого нельзя было отрицать, поэтому он несколько раз вызывал проституток. Он был вежлив и обстоятелен, пытался с ними разговаривать, чтобы получить больше удовольствия от контакта, не обязательно секса, просто человеческого общения. Но его ждало только огорчение. Он прекрасно знал, что хорошее отношение не купишь за деньги. Гельмут мог дать этим девушкам большие чаевые, и во второй раз они были более участливы и улыбчивы. Но все равно это было не то. Его ни к кому серьезно не тянуло… он думал, что это потому, что он скорбит. Но скорбь прошла в тюрьме.       Может, потому что на самом деле ему нужно было совсем другое.       Психолог говорила, что только через боль происходит исцеление, что, если терапия приятна — это просто поглаживания и лелеяние своих травм. Через время боль действительно отступила, и какое-то время Гельмуту казалось, что он просто расковырял все нервы в ране, потому ничего и не чувствует. А затем увидел, что кожа действительно начала затягиваться и он уже едва мог разглядеть шрам. Да и то, способен это сделать лишь потому, что знает, где он. Другим он незаметен.       Гельмут поднял глаза, когда в кухню вошла Елена, привлеченная ярким запахом блюда, и вырвала его из размышлений, которые приобрели форму нисходящей спирали.       — Неожиданно, — промурлыкала она своим хриплым голосом пумы, поднимая брови. — С чего такая щедрость?       Гельмут развернулся к сковороде и выронил лопатку, которой мешал соус. Он выругался на заковианском, ища салфетки, чтобы вытереть отпечаток соуса на полу.       — Решил, что вам нужен хороший ужин, а не резиновая пицца из доставки, — улыбнулся он, — почти готово.       Психолог советовала делать что-то для других, чтобы ощущать себя полезным — бороться с синдромом выжившего, который незаметно управлял им после смерти его семьи, прикрытый жаждой мести. В тюрьме его возможности были ограничены, поэтому Гельмут решил, что сейчас самое время. Еще она советовала общаться с людьми со схожим опытом, чтобы не чувствовать себя в одиночестве в своей борьбе с эмоциями, узнать, как справляются другие. Но, как бы ему ни хотелось, он не имел понятия, как завязать разговор с Еленой. Гельмут знал, что она потеряла сестру. Наверное, она бы лучше других поняла его. И она справлялась, судя по ее внешнему виду и собранности — у нее был отец, друзья, эта несчастная команда таких же травмированных и выброшенных на обочину жизни из-за своей приверженности делу и веры в справедливость. Каждый из них терял. Алексей — дочь, сестру Елены. Джон — лучшего друга, как однажды рассказал ему Баки. Сам Баки, наверное, прошел через мясорубку более безжалостную, чем остальные.       Гельмут восхищался силой и стойкостью Джеймса, который продолжал носить броню Зимнего Солдата. Он хотел раскрыть его секрет и быть таким же.       Пока не выяснил, что стойкость Джеймса — это воткнутые в его боль железные сваи, чем глубже, тем крепче. В те дни Земо перегнул со своей пыткой и с ужасом узнал, что за внешним фасадом скрывается невообразимое количество агонии и трагедии, от которого бы сломался любой.       Он видел фотографию юного Джеймса и никак не мог разглядеть того улыбчивого паренька в человеке со стальной рукой. Он читал красную книжку, он должен был все понять. Но, когда человек в отчаянии, ему плевать на чувства окружающих. Земо хотел, чтобы весь мир горел в пекле за смерть его семьи. Оказалось, что сгореть с легкостью может только он сам. Что можно пойти по чужим костям, но быстро стоптать ботинки, и тогда чужие кости вонзятся в стопы.       Он опустил глаза. Джеймс, наверное, сейчас на него злится еще больше, чем прежде. Сердце гулко стукнуло трижды, прежде чем Гельмут нашел в себе смелость спросить:       — Как Баки?       — Хорошо, очень хорошо, — Елена подошла ближе, с интересом заглядывая в сковороду, — его уже выписали из больницы, так что он вернется сегодня.       Гельмут крепче сжал лопатку, чтобы вновь не выронить, и отложил ее в раковину, после чего выключил плиту. Ему хотелось сбежать. Он понял, что не готов к встрече. Еще слишком рано. Джеймс, наверное, набросится на него с претензиями, как только окажется на этаже, и вся команда узнает о самодеятельности и обмане их лидера. Хотя таковыми это было лишь в первоначальной задумке, и все просто решат, что Земо вновь перемудрил и составил настолько хитросплетенный план, что его невозможно сразу понять.       Когда в больнице Гельмуту обрабатывали рану, Джон рассказал, что тот искомый взрывник контактировал с Блэком — получал от него оружие, поэтому они с командой и оказались в лесу. Земо не мог не поразиться такому странно удачному стечению обстоятельств. Он очень хотел верить, что команда просто за ним проследила, потому что до сих пор не доверяла. Он тоже не смог бы всецело на них положиться, но по большему счету ему были безразличны эти люди — он смотрел на них как на солдат своей армии, к которым не стоит привязываться, потому что каждый из них может плохо кончить в любой момент.       Раздался тихий звон — лифт прибыл на этаж. Гельмут развернулся в тот момент, когда Баки своей расслабленной походкой вошел в помещение. Сердце сжалось, он мог думать лишь о том, что Баки жив. Какое счастье, что он жив. Баки поймал его растерянный взгляд, слегка нахмурился и застыл на месте, и в это время Елена подбежала к нему, чтобы обнять. Низенькая, она заставила Баки нагнуться. Гельмут уловил странную реакцию, которую не смог распознать — то ли Баки все еще испытывал боль от ранения, то ли он смутился от вынужденного проявления эмоций, которые все время держал при себе.       На смех Елены пришли и другие члены команды, Гельмут же стоял поодаль и ободряюще улыбался, прислушиваясь к вопросам и ответам про самочувствие коллеги. Он не мог так же свободно подойти и не знал, хочет ли этого. Он боялся, что Баки ему даже руку пожать не захочет после полученной из-за него пули в живот.       — Ну что, может, поужинаем? — сообщил Земо.       Оказалось, что требуется всего пара минут, чтобы большая компания накрыла на стол. Они даже не спорили с рассадкой — поразительно, как быстро нашли общий язык. Мужчины разлили всем напитки, отдав предпочтение виски, и показалось, что их команда празднует. Впервые по-настоящему празднует завершенное дело.       — Как же вкусно, — заметила Елена, отправляя в рот очередную вилку приготовленного блюда.       — Надеюсь, это не последний такой ужин? — спросила Эйва, поворачиваясь к Гельмуту и пытаясь таким образом преподнести комплимент его кулинарным способностям.       — Может быть, если он таки решил нас отравить, — хмыкнул Джон, наклоняясь к тарелке и продолжая поглощать еду. Гельмуту оставалось лишь улыбнуться.       — Было бы расточительством переводить продукты и тратить два часа на попытку отравления без гарантий успеха, — он пожал плечами. Да, недоверие команды к нему все еще оставалось, хотя и обращалось в шутку.       Они болтали о всяких пустяках, потому что миссия была завершена, а угроза устранена. Та миссия, которую Земо им поручил. Но ту, которую себе определил — нет, она была провалена, и Земо не знал, собирается ли продолжать. Тим и его сын были мертвы, а они были важной составляющей его плана. Второй сын был арестован, дальше с ним разбирались соответствующие органы. Подрывник уже отправился под суд — его судьба абсолютно не интересовала.       За ужином Гельмут предпочитал молчать и, несколько раз поймав на себе взгляд Баки, не смог распознать его значение. Хорошо, что им не удалось побыть наедине.       После окончания ужина Гельмут улучил момент, когда Баки отлучился в уборную, попрощался со всеми и поспешил исчезнуть из Башни.       У него не было четкого плана, он не любил действовать спонтанно, хотя и имел в этом опыт. Пока Баки был в больнице, Земо почему-то не хотел задумываться о том, что произойдет по его возвращении. Будто вся миссия, не доведенная до конца, истощила его. И как же ему было сейчас на нее наплевать. Заходя в квартиру, он подумал о том, что сообщит команде о своем внеплановом отпуске по телефону и чуть позже, когда будет способен все трезво проанализировать. Он ринулся в спальню, чтобы вытащить из шкафа небольшую сумку и бросить в нее пару комплектов одежды на первое время. Забирая зубную щетку из ванной, Земо подумал о том, какую глупость совершает — любые вещи он может купить где угодно. А вот книги — не всегда. Он схватил том Макиавелли, который держал буквально как настольную книгу.       Земо развернулся и, не успев сделать шаг, впечатался в чужую грудь. После растерянного взгляда вверх его охватил ступор. Вот и все. Случилось то, чего он опасался. По спине прокатилась ледяная волна, и Гельмут сделал пару шагов назад, устанавливая дистанцию между ним и Джеймсом.       — И зачем ты сбежал?       Гельмут сглотнул, пытаясь подобрать ответ, но из-за паники ничего не приходило ему в голову.       — Ты сбежал от меня, — не вопрос, утверждение.       Слова Джеймса ударяли сильнее, чем выстрелы в пуленепробиваемый жилет. Гельмуту хотелось отшатнуться назад, и он заставлял себя стоять на месте. Нельзя дать слабину.       — Почему?       — Я думаю, после произошедшего ты не хочешь меня видеть. Я решил дать тебе время и пространство, — наконец, нашелся он.       — А, может, ты не будешь за меня решать, чего я хочу и что мне нужно?       Джеймс выглядел разозленным. Земо опустил глаза, чтобы проверить, не держит ли он в руках пистолет, как в каждом из его снов. Но оружие может быть спрятано сзади за поясом.       — Может. Прости меня, — Земо прижал к себе книгу, обхватив обеими руками. Ему хотелось сбежать, не продолжать этот разговор. Но ему ничего не оставалось, кроме как обороняться. А из оружия у него были только слова — иногда острее любого ножа.       — Это все, что ты хочешь сказать?       — Я соврал, я говорил, — произнес Земо. Он не знал, помнит ли Джеймс, что он ему шептал в лесу, но раскрыть свой изначальный план ему было легче, чем затрагивать тему, из-за которой за ним пришли. План должен отвлечь Джеймса. — Я на самом деле не знал, что Тим готовит настоящую бомбу. Это было совпадением. Удачным совпадением.       — Что? — Джеймс прищурился и мотнул головой, не понимая, о чем Земо говорит. Правильно. И Земо подхватил, продолжил разжигать пламя замешательства от одной проскользнувшей искорки.       — Все эти люди… из власти и простые гражданские. Принимают вас как должное. Не как спасителей, а как типичных работников, способности которых можно обесценить и обвинить в бездействии, когда вы хоть немного не справитесь и ошибетесь. Еще вчера вас считали преступниками, — Земо осмелел. Этот монолог давался ему легко, потому что он на самом деле считал так, как говорил, — простые люди вам завидуют и втайне ненавидят, потому что каждый хотел бы такую силу и навыки. Но не каждый способен пройти то, что прошли вы. И многие бы добровольно не согласились. Только вы знаете цену своим силам. Поэтому я и сделал то, что сделал. Позволил команде раскрыть «большую сеть» и предотвратить еще несколько терактов.       — Но ты говоришь, что не знал, что Блэк готовит бомбу. Значит… ты хотел обвинить невиновных? — хмурился Джеймс.       — Не совсем невиновных. Они расплатились за прошлые грехи.       — Звучит так, будто ты все выдумал. Не знаю, зачем. Ты просто пудришь нам мозги. Хоть когда-нибудь ты прекратишь свои игры?       — Я пытался вам помочь. Дать вам больше силы и власти. Чтобы с вашим мнением считались. Чтобы тебя слышали в Конгрессе. Я знаю, что вы этого не просили.       Земо сжал губы и опустил голову, разглядывая обложку книги, которую прижимал к себе.       — «Люди же таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно привязываются к благодетелям, поэтому народ еще больше расположится к государю, чем если бы сам привел его к власти», — он процитировал Макиавелли и поднял голову, уставившись в глаза Джеймса.       Тот глубоко вдохнул, пытаясь осознать услышанное, и несколько секунд молчал, лишь облизывая губы и нервно перебирая механическими пальцами.       — Какой же ты ублюдок, — наконец, выдохнул он.       — Ты это прекрасно знал всегда, — сердце Гельмута стучало так быстро, что он опасался, как бы его голос не дрогнул. Он должен был разочаровать Джеймса, должен был показать ему, что привязываться к нему нельзя. И он ждал, что тот оставит его в покое, когда узнает об обмане. Да, он все тот же Земо, который строит масштабные планы и никого не ставит в известность. Тот, кто использует других ради своих целей.       Но он не подозревал, что видеть разочарование и отчаяние в глазах Джеймса будет настолько невыносимо.       — Не понимаю, насколько ты охуел. Что придумываешь целый ебаный план, чтобы оттолкнуть меня, или просто несешь этот бред, чтобы тоже оттолкнуть меня?       Ему не получилось отвлечь Джеймса, перевести его мысли на что-то другое, глобальное. Тот вцепился в самое больное, личное и не хотел отпускать. Остальное ему было просто неважно.       — Стоит мне сделать шаг вперед, как ты от меня убегаешь. Ты нарочно пытаешься отдалиться. Выставляешь себя мудаком, чтобы я от тебя отстал.       — Может, тебе действительно стоит это сделать и больше с мудаком не связываться, — в горле Земо пересохло, когда он произнес эти слова.       — После всего, что между нами было… почему ты игнорируешь то, что между нами было?       — А что между нами было?       По изменившемуся лицу Джеймса стало ясно, что внутри него что-то в этот момент сломалось. Совсем бесшумно.       — Все эти ужины, разговоры… зачем ты тогда позволял мне приходить? Зачем позволял себя целовать?.. Ты думал, что это для меня ничего не значит?       «Нет, это не так», — хотел сказать Гельмут. Но если он скажет вслух, то станет уязвимым. Привычка заставляла его молчать.       — Раньше ты был ловеласом, — он пожал плечами, пряча взгляд. Не стоило возвращаться домой, совсем не стоило. Он не был готов так долго обороняться — он рассчитывал, что разговор закончится на моменте раскрытия обмана.       — Мне тогда было двадцать лет, — с надрывом сказал Баки, жестикулируя одной рукой, — ты ничего не знаешь о том, каким я был до войны. Потом мне голову переебало. Или ты думаешь, что я сплю со всеми подряд? После той мясорубки… я… ни с кем…       Гельмут сделал судорожный вдох. Он понял, что его слова были поспешными. Что он больше хотел Баки оттолкнуть и самому поверить в свою неважность, но не получилось. Ведь на самом деле он хотел, чтобы слова Баки были правдой, что он спал только с ним… после всего, что он пережил в Гидре…       — Ты единственный больше всех знаешь, что со мной было, — откровения давались Баки ощутимо тяжело.       — По правде говоря, ты и десятой долью со мной не поделился, — от тона собственного голоса у Гельмута по спине пробежали мурашки. Он не мог остановиться, он продолжал топить себя в ледяной ванне. Но вместо того, чтобы убить чувства, этот холод обжигал.       Баки закрыл лицо ладонью, сжал пальцы, нервно повел ладонью по виску.       — Я хочу, правда. Но… когда я нашел в себе силы, ты начал сбегать. Чем больше личного я рассказываю, тем больше ты отдаляешься.       Гельмут молчал, вцепившись зубами в нижнюю губу.       — И я думал… я думал, что ты мне тоже доверяешь… я ошибался… — последнее слово от Баки прозвучало отчасти вопросительно. Гельмут боялся поднять глаза. В горле будто застрял осколок стекла, который от любого слова распорет ему глотку. — Ты никому не доверяешь, как бы ты ни старался показать обратное. Ты врал тогда, ты продолжаешь врать сейчас… Поэтому ты считаешь, что я вру про свое к тебе отношение?       — Все врут.       Баки нервно и грустно рассмеялся. Гельмут напрягся в ожидании, что сейчас его ударят за эти слова. Он это заслужил.       — Ну, если все. Значит, все.       Удара не последовало. Гельмут не видел лица Баки, когда тот развернулся. Он в изумлении смотрел, как мужчина покидает его квартиру, перестав протестовать и бороться.       Его пальцы ослабли. Он вздрогнул от стука упавшей на пол книги.