Агуете: дом на берегу залива

Серхио проснулся от того, что ему было тепло. Не от солнца — оно ещё только начинало золотить щели в ставнях, — а от чего-то другого, живого, дышащего рядом. Он не сразу понял, что это, не сразу открыл глаза. Просто лежал, чувствуя тяжесть на своём плече, тепло на груди, чьё-то дыхание, которое щекотало шею. И только когда он попытался пошевелиться, реальность обрушилась на него. Ракель спала, прижавшись к его боку. Её голова лежала у него на плече, волосы разметались по подушке и его руке, которой он, видимо, обнимал её во сне. Её ладонь покоилась у него на груди, прямо над сердцем, и он чувствовал её тепло сквозь кожу. Их ноги переплелись под одеялом, и он не помнил, когда это случилось — может, она придвинулась во сне, может, он сам потянулся к ней, подчиняясь тому, что днём не решался признать. Он замер. Сердце колотилось так сильно, что он боялся — она проснётся от этого стука. Он не смел пошевелиться, не смел дышать полной грудью, боясь разрушить этот момент, который казался ему одновременно невозможным и самым правильным в мире. Она была тёплой. Мягкой. Её дыхание было спокойным, ровным, и он чувствовал, как её грудь поднимается и опускается в такт, как её пальцы чуть сжимаются во сне, как она прижимается к нему всё теснее, будто ищет защиты даже во сне. Он смотрел на неё. На волосы, рассыпавшиеся по его плечу, по подушке, по его руке — каштановые, с золотыми прожилками, которые на солнце становились светлее. На её лицо — спокойное, беззащитное, без той маски, которую она носила днём. На губы, чуть приоткрытые, на ресницы, длинные, тёмные, которые отбрасывали тени на её щёки. На родинку у виска, которую писатель заметил ещё в первый день, когда сидел с ней на камнях, и теперь она была так близко, что он мог коснуться её губами. Маркина не делал этого. Он просто смотрел и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается, становится мягче, теплее, опаснее. Ему нравилось так просыпаться. Это было странное, непривычное чувство — он не помнил, когда в последний раз просыпался с женщиной в обнимку. С Марисоль это случалось не часто — она редко оставалась на ночь, а если и оставалась, то спала на своей половине кровати, ровно, аккуратно, почти не касаясь. И он, наверное, тоже. Они были как два человека, которые случайно оказались в одной постели и делали вид, что это нормально. Утром она вставала первой, шла на кухню, готовила завтрак, и к тому времени, когда он выходил, всё уже было идеально — стол накрыт, кофе сварен, разговоры о планах на день. Без лишних прикосновений. Без тепла. А здесь, в этой чужой спальне, в чужом доме, под чужими именами, он вдруг понял, что значит просыпаться и чувствовать рядом живое тело, чужое дыхание, чужое тепло. Что значит не хотеть двигаться, потому что любое движение может разрушить эту хрупкую близость. Что значит смотреть на спящую женщину и думать, что никогда не хотел бы просыпаться иначе. Телеведущая пошевелилась во сне. Её пальцы на его груди сжались, потом расслабились. Она прижалась ближе, и он почувствовал, как её колено коснулось его бедра, как её дыхание стало чуть глубже. Она просыпалась. Серхио закрыл глаза, притворяясь спящим. Не потому, что хотел обмануть её, а потому что не знал, как смотреть ей в глаза после того, что он только что понял про себя. Она замерла. Он чувствовал, как её дыхание перестало быть ровным, как её тело напряглось — она поняла, где она, с кем. Он ждал. Секунду. Другую. Потом Мурильо медленно подняла голову, и он ощутил её взгляд на своём лице. Она смотрела на него, а он продолжал притворяться спящим, чувствуя, как его сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к щекам. Она смотрела долго — может быть, минуту, может быть, вечность. Он не знал. Мужчина только чувствовал её взгляд, тёплый, внимательный, изучающий. Потом она сделала то, чего он не ожидал. Не отодвинулась. Не встала. Не разбудила его. Она просто опустила голову обратно ему на плечо, устроилась удобнее, и он почувствовал, как её рука на его груди расслабилась, как дыхание снова стало ровным, спокойным. Ракель не спала. Он знал. Она знала, что он не спит. Но они оба делали вид, что спят, потому что не были готовы к тому, что будет, когда откроют глаза. Они лежали так — долго, очень долго. Солнце поднималось, золотило ставни, пробивалось в щели, рисовало на полу длинные полосы света. Где-то за окном кричали чайки, в заливе плескалась вода, и жизнь шла своим чередом, не спрашивая их разрешения. Серхио лежал, чувствуя её дыхание на своей шее, её тепло, её присутствие. И думал о том, что ему нравится так просыпаться. Что он хотел бы просыпаться так всегда. Что это, наверное, и есть то самое чувство, о котором он никогда писал в своих книгах, и не знал, как оно выглядит в жизни. Оно выглядело как утро в доме на берегу залива, её волосы на его плече, её рука на его груди, её дыхание, смешанное с его дыханием. И он боялся пошевелиться, боялся открыть глаза, боялся, что это сон, который исчезнет, если он сделает лишнее движение. Девушка вздохнула. Её пальцы чуть сжались на его груди, и он почувствовал, как она улыбается — не видя, но чувствуя, потому что её тело стало легче, свободнее. — Ты не спишь. — Она тихонько коснулась его подбородка. Не спросила, утвердила. Он не ответил. Не мог. — Я тоже. — Она провела большим пальцем по его ключице. Он открыл глаза. Она подняла голову, посмотрела на него. Их лица были так близко, что он видел каждую ресницу, каждую веснушку, каждую тень, которую утренний свет рисовал на её щеках. Она не отвела взгляд. Он тоже. — Доброе утро. — Её губы дрогнули в улыбке. — Доброе утро. — Маркина приподнял бровь, показывая, что слышит. Она улыбнулась — той улыбкой, которая начиналась в уголках губ и поднималась к глазам, делая её лицо светлее, моложе, ближе. — Ты хорошо пахнешь. — Ракель придвинулась ближе, уткнулась носом ему в шею. — Это ты хорошо пахнешь. — Он провёл рукой по её волосам, откинул прядь с лица. Она рассмеялась — тихо, счастливо, и этот смех был лёгким, как утренний ветер с залива. — Наверное, мы оба хорошо пахнем. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его глаза. — Наверное. — Писатель улыбнулся в ответ. Мурильо не убирала голову с его плеча. Не убирала руку с его груди. Он не убирал руку с её спины. Они лежали так, и солнце поднималось всё выше, и жизнь ждала за дверью, но им не хотелось её пускать. — Мне нравится. — Её голос стал тише, почти шёпотом. — Так просыпаться. — Что? — Так просыпаться. — Она провела пальцами по его груди, останавливаясь на рёбрах, перебирая их, как клавиши. Серхио посмотрел на неё. В её глазах не было страха, не было сомнения. Только что-то тёплое, спокойное, настоящее. — Мне тоже. — Он накрыл её руку своей, сжал. — Мне тоже. --- Они лежали так, что время перестало существовать. Солнце поднялось выше, залило спальню тёплым, золотистым светом, и в этом свете её волосы казались не каштановыми, а почти медными, с рыжими искрами, которые он не замечал раньше. Её дыхание было спокойным, ровным, и он чувствовал, как его собственное сердце постепенно успокаивается, входя в её ритм. Ему казалось, что они могли бы лежать так вечность — она на его плече, её рука на его груди, их ноги переплетены под одеялом, и весь мир снаружи не имеет значения. А потом в дверь постучали. Стук был громким, уверенным, настойчивым — не тем осторожным постукиванием, которым обозначают своё присутствие Фуэнтес или Мора. Это был стук человека, который не сомневается, что его услышат и откроют. Ракель вскочила мгновенно, как будто её подбросило пружиной. Глаза распахнуты, волосы растрёпаны, на лице — смесь испуга и растерянности. — Чёрт. — Она оглядывалась в поисках халата. — Кто это? Мужчина уже сидел на кровати, нашаривая рукой очки на тумбочке. Надел их — и мир обрёл резкость. — Не знаю. — Он встал. — Сейчас узнаю. Она уже натягивала халат — лёгкий, хлопковый. Он выскользнул из спальни, чувствуя холодный пол под босыми ногами. В гостиной бросил быстрый взгляд на диван. Плед лежал на спинке, подушка — в изголовье. Девушка выбежала из спальни следом, на ходу завязывая пояс. Увидела, куда он смотрит. В одно движение схватила плед и подушку, швырнула их обратно в спальню и захлопнула дверь. — Всё. — Она перевела дыхание. — Открывай. Стук повторился. Маркина открыл дверь. На пороге стояла Долорес. В светлом льняном платье, с холщовой сумкой через плечо. Её взгляд перешёл с его лица на голые плечи, грудь, трусы. — Buenos días, Хосе. — Она окинула его откровенным взглядом. — Ого. А я, значит, не вовремя. Из-за его спины выглянула Ракель. Щёки её горели ярче утреннего солнца. — Доброе утро, Лола. — Она старалась, чтобы голос звучал ровно. — Доброе утро, Марта. — Женщина перевела взгляд с неё на Серхио, потом снова на неё, и на её лице расцвела широкая улыбка. — Ну, я так понимаю, вы не спали. Или уже не спите. Или только собирались… — Лола! — попытался остановить её Маркина. Она только рассмеялась. — Что? Я же вижу. Мужчина в трусах, женщина в халате — картина ясная. — Она подмигнула. — Ладно, не буду вас смущать. Я, собственно, зачем пришла. Мы с Начо едем на другую сторону залива. Рыбалка, купание, пикник. Погода сегодня — чудо. Хотите с нами? Серхио и Ракель переглянулись. — У нас нет купальников. — Телеведущая всё ещё была красной, но в глазах пробивался смех. — Мы не взяли. — О, это не проблема. — Долорес махнула рукой. — У меня есть лишний, у Начо найдётся пара плавок. Я возьму с собой. Встречаемся у церкви через час. Не опаздывайте. Она уже развернулась, но на пороге снова обернулась. Её взгляд скользнул по мужчине, по Ракель, по двери спальни. — И не торопитесь. — Всё с той же улыбкой. — Час — это много. Успеете закончить свои… дела. Она подмигнула, развернулась и пошла к калитке. Писатель закрыл дверь. Повернулся к девушке. Она стояла, прислонившись спиной к стене, закрыв лицо руками. — Она думает… — начала она. — Я знаю. — Он наконец перевёл дух. — Она думает, что мы… занимались любовью. — Да. — Она посмотрела на него — на голый торс, на трусы, на растрёпанные волосы — и рассмеялась. — Ты хотя бы футболку надень. — Она вытирала выступившие слёзы. — А то Лола решит, что мы так и будем час… Она не договорила. Он тоже рассмеялся. Они стояли в прихожей, смеясь, как дети. — Иди. — Маркина первым перестал смеяться. — Собирайся. А я… найду футболку. Она кивнула, пошла к спальне, но на пороге обернулась. Посмотрела на него — секунду, две. Потом улыбнулась и скользнула в спальню, закрыв за собой дверь. Серхио остался в гостиной. Глядя на закрытую дверь. Он пошёл в ванную, чувствуя, как под ногами скрипят старые половицы, как солнце светит в окна, как где-то за стеной она ходит по спальне, собирается. И весь дом наполнен её присутствием. --- Ракель заглянула в кладовку, где они уже находили стиральную машинку и старые банки с консервами. В углу, на нижней полке, стояла плетёная корзина — небольшая, но вместительная, с удобной ручкой из кожи, потрескавшейся от времени. Она вытащила её, сдула пыль с крышки. — Вот. — Она вышла на кухню, поставила корзину на стол. — То, что нужно. Они начали собирать провизию. Писатель открыл холодильник, достал сыр, ветчину, помидоры, огурцы. Она вышла в сад, сорвала пучок петрушки, базилика, несколько веточек укропа. Хлеб нарезала ломтями, сложила в пергамент. Серхио заглянул в верхний шкаф над плитой — там лежала пачка одноразовых тарелок и стаканчиков. — И это. — Он выставил на стол бутылку вина. Ту, что стояла в доме с первого дня, нетронутую. Ракель посмотрела на неё, потом на него. — Две бутылки было. — Она взяла вторую, поставила рядом. — Одну оставим на потом. — Договорились. Она уложила всё в корзину аккуратно — хлеб отдельно, зелень сверху. Корзина получилась тяжёлой, но красивой. — Идём. — Ракель завязала волосы в хвост. Она надела лёгкое платье — простое, льняное, цвета слоновой кости. В прихожей нашла старые шлёпанцы. Серхио надел свои шорты цвета хаки, гавайскую рубашку с попугаями и сандалии. Выходя из дома, они переглянулись, и она улыбнулась. — Ты так и будешь ходить в этом? — А что не так? — Ничего. — Она покачала головой. — Просто ты похож на туриста. — Я и есть турист. — Он пожал плечами. — Здесь я Хосе, который пишет исторические романы и носит гавайские рубашки. Она рассмеялась, и они пошли по дороге к церкви. Узкая тропинка вилась между каменных стен, поросших плющом. Они шли рядом, не касаясь, но когда дорога свернула к церкви, их руки встретились сами собой. Пальцы переплелись. Она не посмотрела на него. Он не посмотрел на неё. Они просто шли, держась за руки, мимо старого колодца, мимо магазина Кончи. У церкви стоял пикап Игнасио — старый, но крепкий. Сам Начо закидывал в кузов удочки, деревянный ящик, два складных стула и пёструю сумку. — Buenos días! — Он махнул рукой, увидев их. — А мы вас ждём. Лола уже всё собрала. Женщина вышла из-за спины мужа, с корзиной в руках. Перевела взгляд на их соединённые руки и улыбнулась. — О, смотрю, вы успели собраться. — В голосе Лолы звучало что-то многозначительное. — И даже время осталось. Серхио почувствовал, как Ракель чуть сжала его руку. Он промолчал. Игнасио подошёл, взял у них корзину, поставил в кузов. — Садитесь. — Он открыл заднюю дверцу пикапа. — Вы сзади, там просторнее. Лола, ты на переднее. — Я на переднее? — Лола притворно надула губы. — А может, я с Мартой сяду? Посидим, поболтаем… — Позже поболтаете. — Игнасио уселся за руль. — Дай хотя бы дорогу спокойно проехать. Долорес засмеялась, открыла переднюю дверцу и забралась на пассажирское сиденье. — Ладно, ладно. Пусть целуются на заднем сиденье, а я буду смотреть вперёд и делать вид, что ничего не вижу. Раскрасневшийся Серхио открыл заднюю дверцу, пропустил «жену» вперёд. Она села, он — рядом. Внутри было просторно, кожаные сиденья нагрелись на солнце, пахло бензином, травой и чем-то ещё — может быть, тем самым морем, к которому они ехали. Игнасио завёл мотор. Пикап тронулся с места, и они поехали по узкой дороге, уходящей от деревни к побережью. Лола сразу же принялась рассказывать что-то про соседей, про то, как в прошлом году они с Начо поймали рыбу, которая тянула на десять килограммов, про то, что на Порту-Майор лучше всего ехать до обеда, потому что после обеда ветер меняется и волна становится выше. Она говорила без остановки, и её голос был таким же живым, как она сама. Писатель почти не слушал. Он чувствовал, как рука Ракель лежит рядом с его рукой на сиденье, как их пальцы почти касаются. Он смотрел в окно, где мелькали холмы, эвкалиптовые рощи, поля с коровами, и думал о том, что этот день, который только начался, уже стал одним из тех, которые запоминаются навсегда. Дорога вилась между холмами, открывая то залив, то зелёные долины. Где-то вдали блестела вода. — Скоро приедем. — Игнасио поправил зеркало заднего вида. — Пляж Порту-Майор. Лучшее место на всём побережье. Ракель повернулась к Серхио. Их лица были так близко, что он видел каждую ресницу, каждую веснушку на её носу. — Ты когда-нибудь был на таком пляже? — Её голос был тихим, почти шёпотом. — Нет. — Он покачал головой. — А ты? — Тоже нет. Она улыбнулась. Её пальцы на сиденье шевельнулись, коснулись его мизинца. Он ответил, переплетая их. Она не отдёрнула руку. Они сидели так, глядя в окно, где уже показалась полоска песка и белые барашки волн. Лола обернулась с переднего сиденья, увидела их руки. — Ну. — Она поджала губы, пряча улыбку. — А говорили, что только на рыбалку едут. --- Пляж Порту-Майор оказался небольшой бухтой, зажатой между скалами, поросшими соснами. Песок был светлым, мелким, вода — прозрачной, зелёной у берега и синей на глубине. Игнасио выбрал место на краю пляжа, где деревья спускались почти к самой воде, давая тень. Он и Серхио устроились там с удочками — Начо деловито, со знанием дела, Серхио неуклюже, с видом человека, который делает это впервые в жизни и не очень понимает, зачем. Лола расстелила два покрывала на солнце, в нескольких шагах от них, поближе к воде. Ракель села рядом, поджав ноги, и они заговорили — сначала о погоде, потом о деревне, потом Долорес перешла на свою школу, на учеников, на то, как трудно объяснить подросткам, что рисовать — это не просто «красиво», а что-то большее. Телеведущая слушала, кивая, иногда задавая вопросы, и чувствовала, как солнце греет плечи, как ветер шевелит волосы, как этот день, такой обычный, такой мирный, наполняет её чем-то тёплым, давно забытым. Маркина тем временем на ходу придумывал сюжет. Игнасио забросил удочку, уселся поудобнее и спросил, о чём же он пишет. И Серхио, сам не ожидая от себя, начал рассказывать — про пиратов, которые прятались в этих бухтах триста лет назад, про рыбацкую деревню, которую они сожгли, про девушку, которая выжила и ждала своего любимого, ушедшего в море. Новый знакомый слушал, покусывая травинку, и иногда вставлял: «Ага», «Так», «Ну надо же». Писатель увлёкся, придумывая детали на ходу, и почти забыл, где находится. Соседка говорила без остановки — про директора школы, который не понимает современное искусство, про девочку, которая рисует только лошадей, и у неё получается лучше, чем у всех остальных вместе. Мурильо слушала вполуха, краем глаза поглядывая на Серхио. Он сидел на складном стуле, удочка торчала под странным углом, руки двигались, когда он что-то объяснял Игнасио. Она улыбнулась — он был таким неуклюжим, таким ненастоящим рыбаком, но таким собой. Долорес вдруг встала, стянула платье через голову, оставшись в ярко-синем купальнике, и потянулась к пакету, который принесла с собой. — Держи, — сказала она, протягивая его девушке. — Переодевайся вон там, за кустами. И не стесняйся, купальник хороший. Ракель взяла пакет, отошла к густым кустам дрока, растущим у самой скалы. Развернула — и замерла. Купальник был ярко-жёлтым, в крупные красные и синие цветы, с рюшами на груди и завязками на бёдрах. Такой она никогда бы не купила себе в реальной жизни. Вздохнула, надела. Вышла из-за кустов, чувствуя себя неловко, неуверенно, как будто шла на сцену без репетиции. Маркина в этот момент как раз повернул голову. Она шла к воде — грациозно, плавно, как будто всегда носила такие купальники, как будто не было никакой неловкости. Жёлтая ткань светилась на солнце, цветы казались живыми, и вся она — загорелая, стройная, с распущенными волосами, которые ветер бросал на плечи, — была такой красивой, что у него перехватило дыхание. Лола подскочила к ней, схватила за руку. — Идём! Вода тёплая, ты не поверишь! Они побежали к воде, смеясь, и Серхио смотрел им вслед, не в силах отвести взгляд. Ракель, войдя в воду по колено, оглянулась — на него, на их компанию. Писатель смотрел, как она заходит в воду. Лола уже нырнула с головой, вынырнула, смеясь, отфыркиваясь, звала её за собой. Мурильо шла медленнее — вода доходила ей до колен, потом до бёдер, жёлтая ткань купальника темнела, прилипала к телу, и он видел, как солнце играет на её плечах, на мокрых волосах, которые она откинула назад, на линии шеи, которую он запомнил ещё в тот первый день, когда она вышла из душа с полотенцем на груди. Лола плеснула в неё водой. Ракель вскрикнула, рассмеялась, ответила тем же. Они барахтались, как девчонки, и он не мог отвести взгляд. Она была прекрасна. Не той холодной, безупречной красотой, которую он видел на плакатах в метро, не той, которую показывают по телевизору, когда она читает новости. А другой — живой, настоящей, смеющейся, с мокрыми волосами, прилипшими к щекам, с купальником, который она никогда бы себе не выбрала, но который шёл ей так, будто был сшит для неё. Игнасио что-то говорил про приливы, про то, что в этой бухте вода никогда не бывает холодной, про то, что его отец ещё мальчишкой ловил здесь осьминогов. Серхио кивал, не слыша. Он смотрел на неё, и в голове его было пусто — не от усталости, не от жары, а от того, что все мысли, все слова, все сюжеты, которые он придумывал годами, вдруг стали неважными. Важной была только она. Он вдруг понял это — не умом, а всем телом, каждой клеткой, которая тянулась к ней, каждым вздохом, который она заполняла собой. Он влюблялся. Не так, как в юности, когда всё было громко, отчаянно, с надеждой на вечность. И не так, как с Марисоль, когда было удобно, спокойно, без риска. А так, как бывает, когда перестаёшь себя контролировать, когда разрешаешь себе чувствовать, когда понимаешь, что всё, что было до этого, было не тем. Подготовкой. Репетицией. А это — настоящее. Он смотрел на неё, и его рука, всё ещё сжимавшая удочку, дрожала. Не от волнения. От осознания. Он — Серхио Маркина, который боялся обязательств, который выстроил вокруг себя столько стен, что сам забыл, где выход, который жил в огромной квартире, где каждая комната была пустой, потому что он не пускал туда никого, — этот он вдруг понял, что хочет просыпаться с ней каждое утро. Не потому, что так вышло, не потому, что они вынуждены делить одну спальню, а потому, что без неё эти стены, этот дом, этот берег, этот залив — всё станет пустым. Как его квартира в Мадриде. Как его жизнь до неё. Ракель вышла из воды, отжимая волосы. Лола что-то крикнула ей, она засмеялась, бросила что-то в ответ. Потом подняла голову и посмотрела в его сторону. Увидела, что он смотрит. Улыбнулась — легко, беззаботно, как будто ничего особенного не случилось. И побежала обратно к воде, навстречу новой волне. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается, становится мягче, теплее, опаснее. И он не хотел с этим бороться. Впервые в жизни — не хотел. — …так что если клюнет, тащи резко, а то уйдёт. — Игнасио проверял наживку. — Ты меня слушаешь, Хосе? — Серхио перевёл взгляд на него. Сосед смотрел с лёгкой усмешкой. — Слушаю. — Он кивнул. — Тащить резко. Начо хмыкнул, кивнул в сторону воды. — Красивая у тебя жена. — Он всё так же смотрел на поплавок. — И весёлая. Лоле нравится. — Да. — Он снова посмотрел на воду, где Ракель выныривала, отплёвываясь, смеясь. — Красивая. Игнасио ничего больше не сказал. Только улыбнулся краем рта и снова уставился на поплавок. И Маркина был благодарен ему за это молчание. --- Рыба клюнула дважды — сначала у Игнасио, потом у Серхио. Оба раза это были небольшие серебристые рыбёшки, которые бились на крючке, сверкая чешуёй на солнце. Игнасио снял свою, покрутил в руках, покачал головой. — Маловата. — Он вздохнул. — Пусть растёт. Он осторожно снял рыбу с крючка, опустил в воду, и та, мгновение помедлив, рванула в глубину. Серхио сделал то же самое, чувствуя, как рыбёшка бьётся в ладони. Разжал пальцы — и она исчезла в зелёной воде. — Молодец. — Начо кивнул. — Уважаешь природу — она тебя отблагодарит. Может, в следующий раз поймаем что-то покрупнее. Ты вообще рыбачил когда-нибудь раньше? — Нет. — Серхио покачал головой. — В первый раз. — Игнасио хмыкнул, взглянул на него с интересом. — А держался так, будто всю жизнь этим занимался. Прирождённый рыбак, значит. — Скорее, прирождённый писатель. — Он пожал плечами. — Я просто люблю смотреть на воду. — Это одно и то же. — Игнасио закинул удочку снова. — Рыбак тоже смотрит на воду. И ждёт. Писатель, наверное, тоже ждёт, когда что-то клюнет. Только у него вместо рыбы — слова. Серхио улыбнулся, глядя на воду, где растаял последний след от рыбьего хвоста. Лола тем временем расстелила скатерть на песке, в тени деревьев, разложила тарелки, стаканчики. Ракель помогала ей, раскладывая зелень, нарезая овощи, открывая вино. Серхио смотрел на её руки. — Ты смотри, какая у тебя жена хозяйственная. — Лола заметила его взгляд. — А ты, Хосе, просто смотришь? Или помогать будешь? — Я помогаю. — Он встал. — Я умею открывать вино. — О, это важное умение. — Лола засмеялась. — Дорогой, слышишь? Хосе умеет открывать вино. Бери пример. — Я умею его пить. — Игнасио не обернулся. — Этого достаточно. — Лола закатила глаза, но улыбалась. Ракель протянула ему бутылку. Их пальцы встретились на стекле. Она не убрала руку сразу, задержалась на секунду, чуть сжала, прежде чем отпустить. — Давай. — Её голос был тихим. — Покажи, на что способен. — Он открыл вино. Лола одобрительно кивнула. — Молодец. Мой вечно крошит пробку, потом она плавает внутри, как в компоте. — Один раз было. — Игнасио подошёл к скатерти. — И ты это запомнила на всю жизнь. — Я запоминаю всё. — Лола села на покрывало. — Это моя работа. Учитель рисования должна помнить каждую деталь. Они сели — Игнасио и Лола рядом, Серхио и Ракель напротив. Вино оказалось лёгким, чуть терпким. Ракель сделала глоток, потом ещё один, и Серхио заметил, как её щёки порозовели. — Ты чего не ешь? — спросила она, заметив его взгляд. — Смотрю. — На что? — На тебя. — Она улыбнулась, отломила кусочек хлеба, бросила в него. — Ешь давай. А то я одна всё съем. Он поймал хлеб, откусил. Они ели, пили вино, слушали, как Лола рассказывает про учительницу биологии. Игнасио смеялся густым, раскатистым смехом, Лола — звонко, запрокидывая голову. — А вы как познакомились? — Лола неожиданно повернулась к ним. — С Начо мы в школе ещё, с первого класса. А вы? Серхио и Ракель переглянулись. Она ответила первой, легко, как будто рассказывала правду. — В книжном. — Её пальцы чуть сжались на бокале. — Он искал одну книгу, я — другую. Мы потянулись за одной одновременно. И столкнулись головами. - Серхио смотрел на неё. — Прямо как в кино, — сказала Лола. — Да. — Ракель не отвела взгляда. — Прямо как в кино. Она сидела рядом, на покрывале. Её рука чуть сдвинулась. Их пальцы встретились, замерли. Он не убрал руку. Она не убрала. Так и сидели, касаясь, пока Лола рассказывала что-то про учительницу биологии, а Игнасио смеялся. Серхио почти не слушал. --- Когда вино допили, а тарелки опустели, Начо встал, потянулся, хрустнув спиной. — Ну что, идём купаться? — Он посмотрел на воду, которая блестела и переливалась на солнце. Лола тут же вскочила, стянула с себя лёгкую тунику, оставшись в ярко-синем купальнике. — А ты? — Она повернулась к Ракель. Та поднялась следом, сняла платье через голову — под ним уже был тот самый жёлтый купальник в цветах, который соседка взяла с собой. Сложила платье, положила на покрывало, поправила лямки. Лола окинула её одобрительным взглядом. — Все таки отлично сидит. — Она кивнула. — Я же говорила. — Спасибо. — Она всё ещё чувствовала себя немного неловко. Серхио стянул шорты, оставшись в плавках, которые дал Игнасио — ярко-голубых, коротких. Посмотрел на себя, усмехнулся. Телеведущая, поправляя лямки, подняла голову и увидела его. Её глаза расширились, она прикусила губу, плечи тряслись от едва сдерживаемого хохота. — Что? — спросил он, чувствуя, как сам начинает улыбаться. — Ничего. — Её голос дрожал. — Ничего… Просто… ты в них похож на… — На кого? — На супергероя. — Её прорвало. — Который забыл штаны. Она засмеялась — громко, свободно. Серхио посмотрел на свои плавки, потом на неё, и тоже рассмеялся. — Лучше, чем на пирата? — Гораздо. — Она вытирала выступившие слёзы. — Пираты хотя бы штаны носят. — А супергерои — нет. — Он развёл руками. — У них плащи. — У тебя нет плаща. — Есть рубашка с попугаями. — Он кивнул в сторону берега. — Это почти плащ. Она засмеялась снова. Лола уже бежала к воде, крича что-то про то, что она первая. Игнасио подхватил её на руки, она завизжала. — Хосе, не отставай! — крикнул мужчина, оглядываясь. — Хватай свою! Маркина замер. Посмотрел на Ракель. Она стояла рядом, босая, в жёлтом купальнике. Смотрела на него, и в её глазах не было ни страха, ни сомнения — только ожидание. Он шагнул к ней. Она не отступила. Он подхватил её — легко, как будто она ничего не весила. Она обхватила его за шею руками. Её пальцы сомкнулись у него на затылке, она смеялась — прямо ему в лицо. — Бегом! — крикнула она. Он побежал. Песок обжигал ступни, вода встретила холодом, но он бежал, пока вода не дошла ему до пояса. Тогда он остановился. Она всё ещё висела на его шее, смеясь. — Ты собираешься меня отпускать? — спросила она. — Не знаю. — Он перевёл дыхание. — А ты собираешься слезать? Она посмотрела на него. Их лица были так близко. Она смотрела, и в её глазах было что-то другое. Более глубокое. — Нет. — Её голос стал тише. — Не собираюсь. Она не отвела взгляд. Он не отвел. Они стояли в воде, обнявшись. Где-то рядом кричала Долорес, плескался Игнасио. Она первая отвела взгляд. Улыбнулась. — Ладно. — Она легко коснулась его щеки кончиками пальцев. — Отпускай. А то Лола подумает, что мы тут утонули. Писатель разжал руки, и она соскользнула в воду, встала рядом, откинула мокрые волосы с лица. — Идём. — Она взяла его за руку. — Покажем им, как плавать. Он пошёл за ней, и вода расступалась перед ними, и солнце светило в глаза, и она была рядом — смеющаяся, мокрая, настоящая. И всё, что было до этого дня — Мадрид, книги, Марисоль, страхи, сомнения, — всё это вдруг стало далёким, почти нереальным. А реальным было только это: вода, песок, её смех и её рука в его руке. --- Они вернулись в дом, когда солнце уже село и залив потемнел, отражая только первые звёзды. День, такой долгий, такой наполненный, остался позади — на пляже, в воде, в смехе, который всё ещё звучал в ушах. Серхио чувствовал лёгкую усталость во всём теле — приятную, правильную. — Чай? — Он повернулся к ней, когда они вошли в дом. — Тот, что Мора привёз. И варенье. — Да. — Ракель снимала сандалии. — Я сейчас. Сперва душ. Она ушла в ванную, и он слышал, как шумит вода, как она напевает что-то себе под нос. Он заварил чай, нашёл две кружки, поставил на поднос. Варенье открыл заранее. Вынес всё на веранду. Телеведущая вышла через несколько минут — в лёгком халате, волосы мокрые, лицо чистое. Она села в плетёное кресло, поджала ноги, взяла кружку. — Ты уже открыл варенье. — Она посмотрела на банку. — Чтобы ты не возилась. - Она улыбнулась, макнула ложку, попробовала. — Вкусно. Мора говорил, мама варит? Или соседка? — Не помню. Кажется, мама. Вишнёвое. — Моя мама тоже варила вишнёвое. — В её голосе была тихая, спокойная нежность. — Каждое лето. Мы ходили в сад, собирали вишню, я сидела на лестнице и ела, пока она варила. Говорила, что я ей мешаю, но всегда давала попробовать первое варенье. — Ты скучаешь по ней? — Скучаю. — Она сделала глоток. — Но сейчас я думала не об этом. Я думала о том, что сегодня, на пляже… я почти поверила, что это моя жизнь. Что я Марта. Что мы живём здесь, у нас есть соседи, мы ходим на рыбалку, едим вишнёвое варенье на веранде. И это не игра. Она смотрела на залив, где вода сливалась с небом. — А что, если бы это была твоя жизнь? — спросил Маркина. — Если бы ты была Мартой? - Она повернулась к нему. — Тогда я была бы счастлива. — Она чуть помолчала. — Наверное. Они допили чай. Похолодало, ветер с залива стал резче, и Ракель поёжилась. — Пойдём. — Серхио встал. — Посудой завтра займёмся. Она кивнула, пошла в дом. Он остался на веранде, собрал кружки, банку, отнёс на кухню. Поставил в раковину. Выключил свет, прошёл в ванную. Душ был тёплым. Он стоял под струёй, чувствуя, как усталость выходит из мышц. Думал о том, что она уже в спальне. Надеялся. Выключил воду, вытерся, надел чистое бельё. Футболку надевать не стал. Прошёл в спальню. Дверь была приоткрыта, он толкнул её, вошёл. Девушка уже лежала под одеялом, отвернувшись к стене. Её дыхание было ровным, спокойным. Он стоял на пороге. Подошёл к шкафу, открыл дверцу. На верхней полке лежали его подушка и плед. Он потянулся за ними, но замер. — Ложись. — Её голос был сонным, чуть хриплым. - Он убрал руку от шкафа. Закрыл дверцу. Подошёл к кровати, присел на край. — Ты уверена? — Серхио. — В её голосе была усталость, но не от него. — Ложись. Пожалуйста. Он лёг. Осторожно, стараясь не коснуться её. Она лежала на своём краю, он — на своём. Между ними было расстояние. — Спокойной ночи. — Она не повернулась. — Спокойной ночи. — Он ответил. Свет в комнате погас, только луна светила в окно, рисуя на полу серебристый прямоугольник. Он лежал, глядя в потолок, чувствуя её дыхание, её тепло. И думал о том, что она рядом. Что она попросила его остаться. Серхио закрыл глаза, слушая, как дышит дом, как вода плещется о камни, как она засыпает рядом.