Агуете: дом на берегу залива

Серхио проснулся от того, что ему было тепло. Не от солнца — оно ещё только начинало золотить щели в ставнях, — а от чего-то другого, живого, дышащего у него за спиной. Он не сразу понял, что это, не сразу открыл глаза. Просто лежал, чувствуя, как чьё-то дыхание касается его лопаток, как чья-то рука лежит на его пояснице, как чьи-то колени подогнулись и упёрлись в его бёдра. Он спал на боку, повернувшись к окну. И она спала, прижавшись к его спине. Её лоб уткнулся ему между лопаток, её рука обнимала его за пояс, пальцы расслаблены, лежали на его животе. Её колени подогнулись, вписались в изгиб его ног, и Ракель вся — тёплая, мягкая, живая — прижалась к нему, как будто всю жизнь спала так. Он замер. Сердце колотилось так сильно, что он боялся — она почувствует этот стук спиной, проснётся, испугается. Маркина не смел пошевелиться, не смел дышать полной грудью, боясь разрушить этот момент. Она была такая тёплая. Дыхание грело его спину, рука лежала на его животе, и он чувствовал, как его собственная рука, лежащая перед лицом, сжимается в кулак, чтобы не потянуться к ней. Он не знал, когда это случилось. Может, девушка придвинулась во сне, ища тепла. Может, он сам отодвинулся к её краю, подчиняясь тому, что днём не решался признать. Может, они оба тянулись друг к другу всю ночь, пока не встретились. Ракель вздохнула во сне — глубоко, шумно, — и её пальцы на его животе шевельнулись. Она придвинулась ближе, её нос коснулся его спины, и он почувствовал, как её дыхание стало теплее, как она вся расслабилась, доверившись ему. Писатель закрыл глаза, чувствуя, как внутри него разливается что-то огромное, тёплое, страшное. Она просыпалась. Он знал это по тому, как её дыхание стало чуть глубже, как её пальцы на его животе сжались, разжались, как она замерла, осознавая, где она, с кем. Серхио не открывал глаза. Не мог. Боялся, что если откроет, она испугается, отодвинется, и этот момент исчезнет навсегда. Она не отодвинулась. Она лежала, прижавшись к его спине, и он чувствовал, как её сердце колотится в такт его сердцу. Она знала, что он не спит. Он знал, что она не спит. И они оба делали вид, что спят. Потом её пальцы на его животе шевельнулись снова. Она провела кончиками пальцев по его животу — легонько, почти невесомо. Мужчина почувствовал, как его дыхание перехватило. Её пальцы замерли, потом медленно обвели его рёбра, поднялись к груди, легли на сердце. — Ты не спишь. — Её голос был сонным, чуть хриплым, губы почти касались его спины. — Нет. — Его голос был хриплым, чужим. — Я тоже. Девушка не убирала руку. Он не двигался. Где-то за окном кричала чайка, вода плескалась о камни. — Ты смотрел на меня, когда я спала? — Нет. — Он помолчал. — Я проснулся, когда ты уже обнимала меня. — И долго ты притворялся спящим? — Не знаю. Долго. Ракель улыбнулась — он почувствовал это по тому, как её губы растянулись на его спине. — Я тоже притворялась. — Её дыхание стало теплее. — Проснулась, а ты лежишь, и я думала — отодвинуться или нет. — И что решила? — Решила не отодвигаться. Маркина перевернулся. Медленно, осторожно. Она не убрала руку — она соскользнула с его груди на бок, легла между ними. Они лежали лицом к лицу. Её волосы разметались по подушке, одна прядь упала на лицо. Он убрал её. Его пальцы задержались на её щеке. Она не отстранилась. — Ты красивая. — Я только проснулась. — Тем более. Она снова улыбнулась. Её рука поднялась, коснулась его щеки, провела по скуле, по губам, по бороде. — У тебя мягкая борода. — Я её расчёсываю каждый день. — Серхио почти не дышал. — Это ритуал. — Хороший ритуал. - Она провела пальцами по его бороде ещё раз, медленнее. Он закрыл глаза. — Серхио. — Мм? — Я… - Она прижала палец к его губам. — Не надо. — Её голос стал тише. — Не сейчас. Он замолчал. Она убрала палец, но не отвела руку. — Я знаю. — Она смотрела на него. — Я тоже. - Она придвинулась ближе. Её лоб коснулся его лба, их дыхание смешалось. — Кофе хочешь? — спросил он наконец. — Хочу. — Её губы растянулись в улыбку. — Но я сама сегодня. — Ты? Кофе? — Я хочу научиться варить кофе в турке. — Её глаза блестели. — Научишь? — Научу. Она отодвинулась, встала с кровати, подошла к окну. Отодвинула штору. Свет залил комнату. — Какой день. — Она зажмурилась, улыбаясь. — Солнце, вода, чайки. И кофе, который я не умею варить. — Научу. — Писатель всё ещё лежал, глядя на неё. Она обернулась. Посмотрела на него — на его растрёпанные волосы, на его голый торс. — Иди. — Она махнула рукой в сторону двери. — Я сейчас. Только умоюсь. - Он встал, пошёл к двери, но на пороге остановился. — Ракель. — Что? — Ты сегодня улыбаешься. — Да. — Она отвернулась к окну. — Наверное, потому что хороший день. — Или потому, что ты выспалась. — Или потому, что ты рядом. Она сказала это легко и отвернулась, чтобы мужчина не видел её лица. Он не двинулся с места. Смотрел на её спину, на её плечи, на то, как она подняла руки, собирая волосы в хвост. — Иди. — Ракель не оборачивалась. — А то я передумаю учиться варить кофе. Он улыбнулся и пошёл на кухню, чувствуя, как улыбка не сходит с лица. Солнце уже заливало комнату, в окно было видно яблони, залив, лодку, покачивающуюся на якоре. День обещал быть жарким, но сейчас было ещё прохладно, и воздух пах травой и солью. Он достал из шкафа турку — старую, медную, с длинной ручкой, которую уже начистил до блеска за эти дни. Поставил на стол. Достал пакет с кофе — тот самый, что лежал на кухне, когда они въехали. Фуэнтес позаботился. Обычный, местный, без изысков, но пахло от него хорошо — терпко, с ноткой шоколада. Телеведущая вышла из ванной через несколько минут. Волосы она собрала в высокий хвост, лицо было свежим, без макияжа, и на носу всё ещё держались веснушки. На ней была та же белая футболка и джинсы, босиком. — Ну. — Она села за стол. — Профессор. Он сел напротив, подвинул к ней турку. — Сначала кофе. Насыпаешь на глаз. Вот так. — Он взял ложку, зачерпнул кофе, высыпал в турку. Ракель смотрела внимательно. — На глаз — это сколько? — Она склонила голову. — Ну… примерно. По ощущениям. — По ощущениям? — Она подняла бровь. — У меня нет ощущений. Я кофе в жизни не варила. — Тогда бери одну ложку с горкой. На одну чашку. А у нас две, значит… — Две ложки. — Она кивнула. — Это я могу. Она взяла ложку, зачерпнула кофе. Много. Ссыпала обратно, зачерпнула меньше. Посмотрела на него. — Так? — Так. - Насыпала вторую ложку. — Многовато. — Он заглянул в турку. — Будет крепкий. — Я люблю крепкий. — Я тоже. Она поставила турку на плиту, включила конфорку. Они стояли рядом, глядя, как на поверхности появляются первые пузырьки. — Теперь ждём. — Серхио опёрся о столешницу. — Когда начнёт подниматься — снимаешь. — А сколько ждать? — Пока не поднимется. Она посмотрела на него. Он на неё. Вода начала закипать, кофейная шапка медленно поползла вверх. — Снимай. - Мурильо схватила турку, но забыла про ручку. Дёрнула за саму турку, обожглась, отдёрнула руку. — Чёрт! — Ручка. — Он едва сдерживал смех. — За ручку бери. — Я знаю. — Она схватила ручку. — Просто… она горячая. — Турка горячая. Поэтому у неё есть ручка. Ракель сняла турку, поставила на стол. Кофе осел, запах наполнил кухню. — Вкусно пахнет. — Ещё раз. — Он кивнул на плиту. — Для вкуса. Она поставила турку обратно. Ждала. Шапка поднялась снова, она сняла, поставила. Третий раз. На третьем шапка полезла так быстро, что она чуть не прозевала, схватила турку, и несколько капель выплеснулось на плиту. — Чёрт. — Она снова выдохнула. — Ничего. — Писатель пожал плечами. — Бывает. Она разлила кофе по кружкам. В одной оказалось больше, в другой — меньше. Перелила из одной в другую, выровняла. — Теперь сахар? — Если любишь. - Ответил мужчина. Она насыпала ложку, попробовала. — Маловато. - Ещё ложку. — Маловато. Он взял её кружку, отхлебнул. — Ты туда полпачки высыпала. — Он поморщился. — Это не кофе, это сироп. — Я люблю сладкий. — Она забрала кружку. — Это не сладкий, это приторный. — А ты свой пей без сахара. — Она села за стол. — И не жалуйся. Он сел напротив, отхлебнул из своей кружки. — Ну как? — Она смотрела на него. — Хороший. — Хороший или очень хороший? — Очень хороший. - Девушка улыбнулась, отхлебнула из своей кружки, поморщилась от сладости, но улыбаться не перестала. — Я теперь сама буду варить. — Сама? — Да. Каждое утро. Чтобы ты отдыхал. — Отдыхал от чего? Я только кофе и умею. — Вот и отдохнёшь. Будешь сидеть и смотреть, как я мучаюсь. — Это ты называешь отдыхом? — Это называется забота. - Ракель отхлебнула ещё, поставила кружку на стол. Смотрела на него поверх керамического края. — Спасибо. — За что? — За то, что научил. За то, что не смеялся, когда я обожглась. — Я смеялся. — Он улыбнулся. — Внутри. — Я знаю. — Она кивнула. — Я тоже. Они сидели за маленьким кухонным столом, пили кофе, который она сварила впервые в жизни. — Завтра я попробую снова. — А послезавтра? — Послезавтра у меня будет получаться идеально. — Уверена? — Уверена. — Она взяла кружку обеими руками. — У меня хороший учитель. - Маркина улыбнулся. --- После завтрака — после того, как она сварила свой первый кофе, слишком крепкий, слишком сладкий, с выплеснутыми каплями на плите и обожжёнными пальцами, — Серхио вышел на веранду. Ракель убрала со стола, вымыла чашки, потом вышла в сад, взяла тяпку, наклонилась над грядками. Она работала медленно, сосредоточенно, и он знал, что она делает это не потому, что нужно полоть, а потому, что ей нужно побыть одной. Или потому, что он даёт ей время. Он не знал. Он боялся. Не её — себя. Вчера, в воде, когда она обхватила его за шею и сказала «не собираюсь», он был готов. Сегодня утром, когда она проснулась у него за спиной, её рука на его животе, её дыхание на его лопатках, он чуть не перевернулся и не сделал то, о чём думал всю ночь. Но она сказала «не сейчас», и он отступил. Он всегда отступал, когда нужно было сделать шаг. С Марисоль он отступал три года. С матерью — всю жизнь. С собой — всегда. Но сейчас он отступил не потому, что боялся обязательств. Он отступил, потому что хотел слишком сильно. Потому что боялся, что если начнёт, то не сможет остановиться. Потому что не знал, что будет, когда они вернутся в Мадрид — если вернутся, — и не хотел, чтобы то, что между ними, стало ещё одной случайностью, которую можно забыть. Он хотел, чтобы это было настоящим. Чтобы она была готова. Чтобы не сомневалась. Поэтому он не пошёл за ней в сад. Не стоял рядом, не касался её рук, не искал её взгляда. Он дал ей пространство. И себе — тоже. Маркина зашёл в гостиную, сел за письменный стол. Открыл ноутбук. Посмотрел на чистый экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Он смотрел на белый лист, на мигающий курсор, на тень от яблони, которая двигалась по столу, и не знал, что писать. Вчерашний день — пляж, вода, её смех — был слишком большим, чтобы уместиться в слова. Утро сегодняшнее — её рука на его животе, её дыхание, её «я тоже» — слишком личным, чтобы выносить на бумагу. Он написал: Он дал ей уйти. Потому что боялся, что если останется рядом, то сделает что-то, чего она не просила. Стёр. Она работала в саду, а он сидел за столом и думал о том, что хочет быть там, с ней, но не может. Стёр. Всё, что он хотел ей сказать, было слишком большим для слов. Поэтому он молчал. Стёр. Он закрыл глаза. В доме было тихо, только часы на кухне тикали, и где-то за окном она, наверное, выдёргивала сорняки, раскладывала зелень, поправляла грядки. Серхио представил её руки в земле, её лицо, повёрнутое к солнцу, и почувствовал, как что-то внутри него сжимается. Он хотел быть там. Хотел стоять рядом, касаться её плеча, говорить о пустяках, смеяться. Но он боялся, что если подойдёт, то не сможет не коснуться. А если коснётся — не сможет не сказать. А если скажет — Ракель может не быть готова. Он открыл глаза. Посмотрел на экран. Написал: Он сидел за столом и ждал. Не знал чего — её возвращения, или вестей из Мадрида, или того, что время повернёт вспять и они снова будут в воде, и она снова обхватит его за шею, и он скажет ей всё, что не сказал. Он оставил это. Не стёр. Дальше слова пошли сами. Он писал о том, как они приехали в этот дом — двое чужих, которые боялись даже смотреть друг на друга. Как девушка стояла на пороге, не решаясь войти. Как они мыли посуду и их руки встречались над тарелками. Как она резала салат и злилась, что у неё некрасиво получается. Как он смотрел на неё и не мог оторваться. Как она сказала «я боюсь», а он не знал, что ответить. Как она засмеялась в первый раз. Как она заснула у него на плече. Как он понял, что не хочет просыпаться без неё. Маркина писал быстро, не перечитывая, не задумываясь. Слова лились сами, как вода, как этот день, который тянулся медленно, но каждая минута была наполнена ею. Он писал о том, что она красивая, когда работает в саду, что он любит её руки, что он любит, как она смеётся, что он любит, как она молчит. Всё, что он не сказал утром, всё, что боялся сказать, всё, что хотел, чтобы она знала. Время шло. Солнце поднималось выше, тень от яблони уползла со стола, часы на кухне пробили полдень, потом час. Он не заметил. Телеведущая появилась в дверях, когда солнце стояло уже в зените. В руках у неё был пучок зелени — базилик, петрушка, укроп, — и ещё какие-то травы. На щеке — полоска земли, волосы выбились из хвоста, лицо раскраснелось от солнца. Она стояла на пороге, глядя на него. Он поднял голову от ноутбука, и их взгляды встретились. — Ты всё писал? — Она вошла в дом. — Писал. — Весь день? - Он посмотрел на часы. Половина второго. — Весь день. Она прошла на кухню, положила зелень в раковину, открыла воду. Серхио смотрел на её спину, на её руки. — Я проголодалась. — Она не оборачивалась. — Что будем есть? — Не знаю. Что хочешь? Девушка повернулась к нему, вытирая руки о джинсы. — Давай сделаем пасту с курицей и зеленью из сада. Там, в холодильнике, было филе. И базилик, петрушка, помидоры. Справимся? — Справимся. — Ты курицу, я зелень? — Идёт. Он достал из холодильника куриное филе, помидоры. Она вымыла зелень, поставила воду для пасты. Они работали рядом — он нарезал курицу на полоски, она крошила базилик и петрушку. — Сковороду давай. — Она протянула руку. Он подал. Она поставила на огонь, налила масло. Ждала, пока нагреется, потом бросила курицу. Мясо зашипело. — Откуда ты знаешь про розмарин? — спросил он. — Понятия не имею. — Она помешивала. — Может, мама так делала. Или в ресторане видела. Или просто пахнет вкусно. Писатель улыбнулся. Она помешивала курицу, сосредоточенно, сдвинув брови. — Вода закипела. — Бросай пасту. — Мурильо кивнула на плиту. — И соли. Он бросил пасту в кипящую воду, посолил, помешал. Она добавила к курице нарезанные помидоры, подождала, бросила зелень, перемешала. — Готово. — Она выключила конфорку. — Сливать будешь? Он слил пасту, переложил в сковороду. Она перемешала, попробовала. — Малосольная. — Добавь. - Она посолила, попробовала снова. — Норм. Тащи тарелки. Он достал две тарелки, поставил на стол. Она разложила пасту, посыпала сыром. — Красиво. — Вкусно будет. Они сели друг напротив друга. Серхио попробовал. — Ну как? — Она смотрела на него. — Вкусно. — Он кивнул. — Очень вкусно. - Она улыбнулась, попробовала сама. Кивнула. — Получилось. — Получилось. - Они ели молча. За окном светило солнце, в кухне пахло едой. --- Ракель доела, отодвинула тарелку. — Давай уберём. — Она посмотрела на него. — А потом я хочу на веранду. Посидеть. — Хорошо. Она встала, собрала тарелки, отнесла в раковину. Он подошёл с полотенцем. Они мыли посуду вместе. Когда всё было убрано, она вытерла руки, повесила полотенце. Взяла его за руку. — Идём. - Они вышли на веранду. Она села в своё кресло, поджав ноги, мужчина — рядом. — Что ты писал? — Она смотрела вдаль... на воду. Он помолчал. — О заливе. - Ракель повернулась к нему. — Покажешь когда-нибудь? — Когда-нибудь. Она кивнула, отвернулась к воде. Её рука, лежавшая на подлокотнике, шевельнулась, и Серхио накрыл её своей. Она не убрала. Они сидели так, глядя на воду, на солнце, которое еще было высоко, на чаек, которые кружили над заливом, и не говорили ни слова. И это молчание было важнее всех слов, которые он написал сегодня. И всех, которые ещё не написал. --- После телеведущая снова ушла в сад. Взяла тяпку, поправила сбившиеся грядки, вырвала несколько сорняков, которые пропустила утром. Работала медленно, не спеша, иногда выпрямлялась, смотрела на залив, на небо, на яблони, потом снова наклонялась. Маркина остался на веранде. Он взял с полки в гостиной старую книгу в потрёпанном переплёте — сборник галисийских легенд, — устроился в плетёном кресле. Открыл на первой странице, но читал медленно, возвращаясь к одним и тем же строчкам по несколько раз. Взгляд то и дело отрывался от страниц и уходил в сад. Она полола, потом поливала из лейки, потом разгибалась, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Он смотрел на её руки, на её спину, на то, как она улыбается чему-то своему, и не мог оторваться. Солнце уже начало клониться к закату, когда за калиткой послышался знакомый шум мотора. Писатель отложил книгу, прислушался. Шаги на дорожке, скрип калитки. Мужчина прошёл во двор, его шаги зазвучали на гравии, потом на деревянных ступенях крыльца. Он постучал в дверь, и Серхио пошёл открывать. На пороге стоял Фуэнтес — в зелёной форме гражданской гвардии, с нашивками на рукавах, при кобуре. Летняя форма, лёгкая, с коротким рукавом. В руках он держал небольшой пакет. — Добрый вечер, — поприветствовал он, переступая порог. В этот момент в гостиную с веранды вошла Ракель. Она стянула перчатки, бросила их на подоконник, провела рукой по лбу, стирая пот. — Добрый вечер, — ответила она. - Фуэнтес кивнул ей, протянул пакет Серхио. — Жена передала. Эмпанадас испекла. Сказала, чтобы вы не голодали. И сок яблочный, домашний. Писатель взял пакет, поблагодарил. Она взяла бутылку сока, поставила на стол. — Проходите, садитесь, — девушка указала на диван. Мигель прошёл в гостиную, сел на стул у письменного стола. Молодые люди сели на диван. Она чуть подвинулась к Маркина, их плечи почти касались. — Новости есть? — Не стал откладывать вопрос Серхио. Фуэнтес помолчал. — Пока новости не очень, — выдохнул он. — Вчера в Мадриде было ещё одно ограбление ювелирного. В том же районе, где вы жили. Ракель вздрогнула. Мужчина почувствовал, как её рука, лежавшая рядом, напряглась. — Двое, — продолжил гвардеец. — Почерк тот же. Время то же — вечер, перед закрытием. Охранник успел нажать тревожную кнопку, они сбежали, как только завыла сирена. Никто не пострадал. Но охранник успел разглядеть одного. Высокий, плотный. На шее — татуировка. Змея. Серхио почувствовал, как холод пробежал по спине. Он вспомнил. Первый грабитель — тот, что стоял у входа, с двумя пистолетами. Высокий, плотный. Чёрная толстовка. И на шее слева — татуировка. Он тогда не успел разглядеть, что именно, только мельком, но запомнил: что-то тёмное, извивающееся. Змея. Ракель смотрела на Фуэнтеса, потом перевела взгляд на писателя. Она всё поняла по его лицу. — Это они, — подтвердила она тихо. — Скорее всего, — согласился Мигель, вытирая пот со лба. — Полиция сейчас проверяет все связи, отрабатывает притоны, камеры. Но вы здесь в безопасности. Это главное. Он посмотрел на них — на то, как она сидит, почти прижавшись к Серхио, как его рука лежит на колене, сжатая в кулак, как они оба смотрят на него, и в глазах у них одно и то же — страх, надежда, что-то ещё, чему он не знал названия. — Я заеду через пару дней, — сказал он, вставая. — Если будут новости — сразу сообщу. Он кивнул, прошёл к двери и вышел. Дверь закрылась. Они остались сидеть на диване, глядя на закрытую дверь, на пакет с эмпанадас, на бутылку яблочного сока. В доме было тихо, только часы на кухне тикали, и где-то за окном шумел залив. Мурильо взяла его руку. Сжала. Он сжал в ответ. — Они до сих пор там, — прошептала еле слышно она. — В Мадриде. — Да, — он задумался. — В Мадриде. Она смотрела на свои руки, на его руку, на их переплетённые пальцы. — А мы здесь. — Здесь, — сказал он. Ракель подняла глаза. Посмотрела на него. В её взгляде было что-то, чего он не видел раньше — не страх, не усталость, а что-то другое. Решимость. Или надежда. Или просто то, что она хотела верить. — Давай завтра съедим эмпанадас, — неожиданно перевела разговор она. — На завтрак. С яблочным соком. — Давай, — не долго сопротивлялся Маркина. Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, уголком губ. Но не отпустила его руку. --- Они прожили ещё неделю так, будто всегда жили здесь. Будто этот дом, этот сад, этот залив были их домом, их садом, их заливом. Будто не было Мадрида, не было другой жизни, не было выстрелов в ювелирном магазине. Будто они всегда просыпались под крик чаек и засыпали под плеск воды о камни. Серхио перестал считать дни. Они потеряли счёт где-то после того утра, когда она сварила кофе впервые и обожглась о ручку турки. Теперь время измерялось другим: тем, как высоко поднялись помидоры на грядках, как часто приезжал Фуэнтес, сколько раз они стирали простыни, прежде чем те начинали пахнуть морем даже после стирки. --- Она просыпалась первой. Всегда. Он чувствовал, как она выскальзывает из-под одеяла, как её тепло уходит, как кровать скрипит, принимая новую позу. Он не открывал глаз. Просто слушал. Босые ноги на полу. Скрип половиц в коридоре. Потом звук воды в ванной — она умывалась, плескала себе в лицо, и он представлял, как девушка смотрит в зеркало, ещё сонная, с растрёпанными волосами, со следами подушки на щеке. Потом шаги на кухню. Звяканье кружек. Шорох пакета с кофе. Турка, которую она ставила на плиту. И её голос — тихий, сонный, с лёгкой хрипотцой, которую он полюбил, наверное, больше всего на свете, — когда она ругалась, если кофе убегал, или напевала что-то себе под нос, если удавалось поймать шапку вовремя. Потом Ракель заглядывала в спальню. Она не носила ему кофе в постель. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку, и ждала, пока писатель откроет глаза. Иногда это было через секунду, иногда — через минуту. Он притворялся спящим, чтобы она постояла ещё немного, чтобы посмотрела на него, пока он не видит. Он чувствовал её взгляд — тёплый, внимательный, спокойный. — Вставай, — уговаривала она. — Кофе стынет. Серхио открывал глаза. Она стояла в дверях, в его старой футболке, которую отжала, чтобы в ней спать, волосы собраны в пучок на затылке, лицо чистое, без макияжа, и она была такой красивой в этом утреннем свете, что у него каждый раз перехватывало дыхание. Он вставал, шёл на кухню. Телеведущая уже сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в окно, на сад, на яблони, на полоску залива, видную между ветвями. Кофе стоял на столе — её кружка с сахаром, его — просто чёрный. Иногда она пробовала его и морщилась. — Как можно это пить? — Это кофе. — Это горечь. — Это вкус. Мурильо качала головой, сыпала себе ещё сахара, возвращалась к своей кружке. Он смотрел на её руки — пальцы тонкие, загорелые, с колечком на мизинце, которое она так и не сняла. Он хотел спросить, почему она его носит, но боялся, что спросит — почему ты смотришь на мои руки? Они завтракали на кухне за маленьким столом. Хлеб, сыр, иногда яйца — Серхио жарил их теперь уверенно, не боясь, что подгорят или желток растечётся. Она резала помидоры из сада, посыпала их солью и оливковым маслом. Её движения стали увереннее, быстрее, и он поймал себя на том, что запоминает их — как она держит нож, как поправляет волосы, упавшие на лицо, как облизывает пальцы, если на них попадает сок. После завтрака девушка уходила в сад. Надевала старые джинсы, серую футболку, кеды, которые уже потеряли цвет от земли и воды. Он стоял на веранде, смотрел, как она идёт по дорожке, как берёт тяпку, как наклоняется над грядками. Иногда она оглядывалась, видела, что он смотрит, и махала ему рукой — не отгоняя, а просто здороваясь, как будто они не виделись несколько часов, хотя прошло всего несколько минут. --- Позже Серхио садился за ноутбук или брал книгу. Книг в доме оказалось много — старые издания, испанские и галисийские, чьи-то подарки, оставленные прежними хозяевами. Он читал медленно, возвращаясь к одним и тем же строчкам, потому что взгляд то и дело уходил в окно. Ракель полола грядки, пересаживала рассаду, подвязывала помидоры к кольям. Иногда она работала в соломенной шляпе, которую нашла в кладовке, и тогда он едва видел её лицо, только руки, которые двигались ровно, спокойно, как будто делали это всю жизнь. Однажды он вышел помочь. Мурильо стояла на коленях, выдёргивая сорняки, и не заметила, как он подошёл. Он взял тяпку, начал рыхлить землю рядом. Она подняла голову, посмотрела на него. — Иди пиши, — почти толкала его она. — Я не пишу. — Тогда читай. — Она отобрала у него тяпку, и её пальцы задержались на его руке. — Твоя книга — про меня? — Про залив. — Тогда пиши. Она улыбнулась, вернулась к грядкам. Писатель вернулся на веранду. Не писал. Смотрел. Стирали они по средам или четвергам, на самом деле они уже давно потерялись в днях неделях. Старая машинка с вертикальной загрузкой гудела, вздрагивала, иногда заливала пол водой, и они вытирали её тряпкой, смеясь, потому что это было смешно — два взрослых человека, которые не могут справиться со стиральной машиной. Бельё развешивали между яблонями. Телеведущая подавала ему прищепки, он натягивал простыни, и ветер надувал их, как паруса. Их руки встречались, и она не отстранялась, и он не спешил убирать ладонь. — Мы как старики, — сказала она однажды, глядя на их бельё, висящее рядом: его рубашки, её футболки, их полотенца. — Какие старики? — Которые всю жизнь прожили вместе. Знают все движения друг друга. Серхио хотел сказать, что ему нравится быть с ней стариком. Не сказал. Только поправил прищепку на её футболке и подал следующую простыню. В магазин ходили раз в три дня. Дорога до деревни занимала десять минут, если идти медленно, и они ходили медленно, потому что некуда было спешить. Конча встречала их улыбкой, спрашивала, что готовили, что посадили, не нужны ли новые семена. Она смотрела на их руки — иногда они шли, держась за руки, иногда нет, — и ничего не спрашивала. Только однажды, когда Ракель отошла к витрине с сырами, наклонилась к мужчине: — Хорошая у тебя жена, Хосе. Береги. — Берегу, — ответил он. Конча улыбнулась, подмигнула. — Вижу. Он заплатил, взял пакет. Мурильо ждала его на улице, прислонившись к стене магазина, лицом к солнцу, глаза закрыты. — Что Конча сказала? — спросила она, когда он подошёл. — Что мы хорошо выглядим. — Мы хорошо выглядим? — Да. - Она открыла глаза, посмотрела на него, улыбнулась. — Мы хорошо выглядим, — повторила она и взяла его за руку. --- Вечерами они ходили купаться, когда солнце начинало клониться к закату. Вода в заливе была тёплой, прозрачной, зелёной у берега и синей на глубине. Лола и Игнасио оставили им свои купальники — жёлтый в цветах для неё, ярко-синий для него. Они переодевались по очереди в спальне. Девушка шла первой, закрывала дверь, он ждал на веранде. Потом она выходила, он заходил, надевал свои дурацкие плавки, и они шли к воде. Она смеялась каждый раз, когда он выходил из дома. — Ты похож на супергероя, — говорила она. — Который забыл штаны, — отвечал писатель. — Это я уже слышала. — Я мало что умею. Ракель смеялась, бежала к воде, он — за ней. Они плавали, ныряли, брызгались, как дети. Иногда она заплывала далеко, туда, где вода становилась тёмной, и он плыл за ней, чтобы быть рядом. Она не просила. Серхио не предлагал. Просто был. После купания они сидели на камнях, смотрели, как солнце садится за холмы, как вода становится розовой, потом лиловой, потом тёмно-синей. Она растирала плечи полотенцем, и он видел, как её кожа блестит в закатном свете, и думал, что она красивая. Он думал это каждый вечер. Однажды она сказала: — Я никогда не думала, что буду жить в таком месте. Что буду полоть грядки, стирать бельё, ходить в магазин к Конче. Что буду… счастлива. Мурильо не смотрела на него. Смотрела на воду. — А ты счастлива? — спросил он. Она повернулась к нему. Её лицо было близко, и он видел каждую веснушку, каждую каплю воды на ресницах. — Да. Счастлива. Она взяла его за руку. Они сидели на камнях, держась за руки, и смотрели, как залив темнеет, как зажигаются первые звёзды, как их дом загорается жёлтым светом в окнах. --- Они ужинали на кухне или на веранде, если было тепло. Ели то, что приготовили вместе — пасту с морепродуктами, рыбу, которую жарили уже не боясь, что она подгорит, салаты из того, что выросло в саду. Она открывала вино, он разливал по бокалам. Они чокались, не произнося тостов, потому что слова были лишними. Потом она мыла посуду, Маркина вытирал. Их руки встречались над тарелками, и она не отстранялась, и он не спешил убирать ладонь. Это стало ритуалом, таким же естественным, как её кофе по утрам. Потом они сидели на веранде, пили чай, смотрели на звёзды. Иногда говорили — о книгах, о фильмах, о том, как растут помидоры на грядках. Иногда молчали. Молчание не было тяжёлым. Оно было тёплым, как её плечо, которое касалось его плеча, когда она зябла, и он накидывал ей плед, и девушка улыбалась, и он чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле. Фуэнтес приезжал дважды. В первый раз привёз банку клубничного варенья и мешок картошки. Сказал, что новостей нет, полиция работает, но пока безрезультатно. Посидел на веранде, выпил чаю, уехал. Во второй раз — через три дня — привёз свежую рыбу и бутылку домашнего вина. Новостей снова не было. Ракель спросила про ограбление. Гвардеец сказал, что следствие продолжается, зацепок пока мало. После его отъезда она долго сидела на веранде, глядя на залив, на воду, которая темнела с каждым часом. Серхио видел, как её пальцы сжимают подлокотник кресла, как она кусает губу, как напряжены её плечи. Новость о втором ограблении не выходила у неё из головы. Она стала нервнее — чаще вздрагивала от неожиданных звуков, дольше смотрела в окно перед сном, крепче сжимала его руку, когда они сидели рядом. — Они всё ещё там, — прошептала она. — В Мадриде, — повторил он. — Да. Она смотрела на воду, и он видел, как страх возвращается, как он заполняет её, как она пытается с ним справиться. Он хотел сказать что-то, но не знал что. Слова были слишком маленькими для этого страха. — Мы здесь, — пытался успокоить ее писатель. — Мы в безопасности. Мурильо не ответила. В ту ночь она долго не могла уснуть. Он слышал, как она ворочается, как вздыхает, как подушка шуршит под её головой. Он хотел повернуться, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но он обещал себе ждать. Не давить. Дать ей время. Они засыпали на разных концах кровати. Сначала всегда было расстояние — честное, правильное, которое они сами себе установили. Но утром Серхио просыпался и чувствовал её тепло. Иногда она лежала у него на плече, иногда он обнимал её за талию, иногда она прижималась спиной к его груди, и он чувствовал, как Ракель дышит — ровно, спокойно, доверчиво. Они не обсуждали это. Никогда. Утром она вставала, шла варить кофе, и всё начиналось заново. Мужчина ждал. Она не была готова. Или он не умел ждать. Или умел, но это было тяжелее, чем он думал. --- Телеведущая пересаживала помидоры и задержалась в саду дольше обычного. Маркина сидел на веранде, держал книгу, но не читал. Смотрел, как её руки двигаются над землёй, как она что-то шепчет растениям, как поправляет волосы, упавшие на лицо. Потом она выпрямилась, потянулась, хрустнув спиной, и пошла к дому. Она вошла на веранду, сняла шляпу, бросила на стул. Лицо раскраснелось, на щеке — полоска земли, которую она не заметила. Серхио протянул руку, стёр землю пальцем. Она не отстранилась. Смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. — Серхио, — сказала она. — Мм? Она не ответила. Только взяла его руку, ту, которой он стёр землю с её щеки, и сжала. Потом ушла в дом. Писатель остался сидеть на веранде, чувствуя, как его пальцы помнят тепло её щеки, и думал, что она почти готова. Или он почти сдался. Или они оба. --- Он написал за эту неделю больше, чем за всё время в этом доме. Писал о ней — о её руках в земле, о её смехе на пляже, о её молчании вечерами. Писал о том, как она сжимает его руку, когда страшно. О том, как она поправляет волосы, когда думает, что он не видит. О том, как она засыпает на его плече, а он лежит с открытыми глазами и боится пошевелиться. Маркина писал и не знал, что с этим делать. Кому это показывать. Зачем это нужно. Он просто писал. Потому что не мог не писать. Потому что она была во всём, что он писал. Потому что она стала его историей. И он не знал, что будет, когда эта история закончится. Не знал, хочет ли он, чтобы она заканчивалась.