Агуете: дом на берегу залива

Ракель проснулась от того, что её щеки коснулся солнечный свет. Шторы были чуть раздвинуты, и узкая полоска утра падала на подушку, на его плечо, на её руку, лежащую на его груди. Она не пошевелилась. Не хотела. Серхио спал. Его дыхание было ровным, глубоким, грудная клетка поднималась и опускалась под её ладонью. Он лежал на спине, голова чуть повёрнута к ней, и свет падал на его лицо, делая его мягче, моложе. Без очков он был другим. Без этой чёрной роговой оправы, которая придавала ему строгость, сосредоточенность, отстранённость. Теперь он был просто мужчина, который спал рядом, и его лицо было открытым, беззащитным, почти мальчишеским. Она смотрела на его ресницы — длинные, тёмные, — на линию скул, на губы, чуть приоткрытые, на родинку на лбу, которую она заметила только сейчас. Она подумала: без очков он похож на супергероя без костюма. На Кларка Кента, который снял очки, и никто не узнаёт в нём Супермена. А его дурацкие плавки, в которых он бежит к воде, — это, наверное, его супергеройский костюм. Она чуть не улыбнулась, представив его в красном плаще. Но улыбка замерла, не родившись. Она смотрела на его губы. Они были близко. Так близко, что телеведущая чувствовала его дыхание на своих щеках, тёплое, чуть солоноватое после сна. Она вдруг поняла, что хочет коснуться их. Что хочет наклониться и поцеловать его. Просто — прижаться губами к его губам, почувствовать, какие они на вкус, как они откликнутся, спросонья, не понимая, что происходит. Она представила, как Серхио откроет глаза, как посмотрит на неё, удивлённый, сонный, и улыбнётся. Она начала тянуться. Медленно, боясь, что он проснётся раньше, чем она решится. Её лицо приближалось к его лицу, её губы искали его губы. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И в этот момент — в ту секунду, когда расстояние между ними стало меньше, чем её ладонь, — она вспомнила. Кольцо. Он пришёл в тот ювелирный, чтобы купить кольцо. Для Марисоль. Чтобы сделать предложение. Он был готов жениться на другой женщине. В тот самый день, когда она вошла в магазин, чтобы купить серьги для Моники, писатель выбирал кольцо для своей девушки. Для той, которая ждала его в Мадриде. Которая готовила ему пасту и тортилью. Которая, наверное, сейчас ждёт, когда он вернётся. Ждёт, что он сделает ей предложение. Ждёт, что он выберет её. А она — Ракель — лежит здесь, в одной с ним постели, в доме на краю света, и хочет поцеловать его, как будто он её. Как будто она имеет на это право. Как будто нет никакой Марисоль. Девушка отпрянула. Резко, словно её ударило током. Села на кровати, прижала руку к груди, где сердце колотилось так сильно, что казалось, он сейчас проснётся от этого стука. Маркина заворочался, что-то пробормотал во сне, перевернулся на бок, и его рука, которая только что лежала на её спине, упала на простыню. Она смотрела на него, на спину, на волосы, растрёпанные подушкой, на руку, которая ещё минуту назад обнимала её. И чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Что она делает? Что они делают? Он не свободен. У него есть Марисоль. Она ждёт его. Она не знает, где он, не знает, что он здесь, в этой постели, с ней. Она ждёт, что он вернётся. Ждёт, что он наконец сделает ей предложение. А он лежит здесь, и она, Ракель, хочет поцеловать его, как будто он принадлежит ей. Но он не принадлежит ей. Он никогда не принадлежал ей. Эти недели, эти дни, эти ночи — это не её жизнь. Это чужая роль, которую она играет. Чужое имя. Она — Марта, графический дизайнер, жена Хосе, который пишет исторические романы. А он — Хосе. А не Серхио. И она — не Ракель. И они — не они. Она встала. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, вышла из спальни. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, зажмурилась. Сердце всё ещё колотилось. В голове шумело. Она стояла так, не дыша, и чувствовала, как внутри неё всё путается — то, что она хотела, то, что она чувствовала, то, что было правильно, то, что было нельзя. Она вспомнила, как мужчина смотрел на неё в воде. Как нёс на руках, смеясь. Как гладил её волосы, когда она плакала. Как ждал, когда она будет готова. Как сказал «я жду». И она подумала: он ждёт чего? Чего он ждёт? Когда она скажет, что всё это не игра? Или когда она уйдёт, чтобы он мог вернуться к своей жизни, к своей девушке, к своему кольцу, которое он так и не купил? Мурильо провела рукой по лицу. Кожа была горячей. Губы всё ещё помнили, как близко они были от его губ. Она почти поцеловала его. Почти переступила черту, за которой нет возврата. Почти сделала то, что не имеет права делать. А что, если бы она поцеловала его? Что бы он подумал? Что она готова? Что она его? Что она хочет быть с ним? А он? Он хочет быть с ней? Или он просто ждёт, когда всё закончится, чтобы вернуться к своей жизни, к своей девушке, которой он собирался сделать предложение? Она не знала. Она ничего не знала. Они никогда не говорили об этом. Никогда. --- С того утра, когда девушка выскользнула из спальни раньше, чем он проснулся, и он застал её на кухне уже сидящей за столом с кружкой кофе, — с того утра что-то изменилось. Серхио почувствовал это сразу, ещё до того, как она сказала первое слово. За завтраком она сидела напротив, но не смотрела на него. Её взгляд уходил в окно, на сад, на яблони — куда угодно, только не на него. Кофе она пила быстро, не отрываясь от кружки, и встала из-за стола раньше, чем он допил свой. — Я в сад, — быстро сказала Ракель и вышла. Он остался сидеть, глядя на её пустую кружку, и не понимал, что случилось. Вчера вечером она была другой. Вчера вечером она смеялась, касалась его руки, смотрела на него так, что у него замирало сердце. А сегодня — холод. Не враждебный, не злой, а какой-то отстранённый, будто она ушла в себя и не хочет его пускать. Днём она работала на грядках, но когда писатель вышел на веранду с книгой, она не подняла головы. Он смотрел на неё, ждал, что она, как обычно, оглянется, улыбнётся, помашет рукой. Она не оглянулась. Он вернулся в дом, сел за ноутбук, но не написал ни строчки. Просто сидел, глядя на пустой экран, и слушал, как она ходит по саду — далеко, не приближаясь. Купаться она не пошла. Сказала, что устала, и осталась на веранде, закутавшись в плед, хотя было тепло. Серхио сидел рядом, и они молчали. Молчание было не таким, как раньше — не тёплым, не спокойным. Оно было тяжёлым, чужим, и он не знал, как его нарушить. Ночью она легла на свой край кровати, отвернулась к стене и не двигалась. Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал её дыхание — слишком ровное, чтобы быть настоящим. Он хотел спросить, что случилось. Хотел повернуться, обнять, сказать, что всё будет хорошо. Но он боялся. Боялся, что если спросит, она ответит. Или не ответит. Или скажет что-то, что он не сможет исправить. На следующее утро Ракель снова встала раньше него. Он проснулся от того, что её нет рядом, и услышал, как она ходит по кухне, ставит турку, наливает воду. Он лежал, глядя в потолок, и ждал. Она не позвала его. Кофе остыл, прежде чем он решился встать. За столом они снова сидели напротив друг друга. Она не смотрела на него. Её руки, раньше такие живые, лежали на столе неподвижно. Маркина пробовал заговорить — о погоде, о грядках, о том, что нужно сходить в магазин. Она отвечала коротко, односложно, и снова уходила в сад. Её руки больше не искали его руки. Её смех, который он так любил, замолк. Она была рядом — и в то же время бесконечно далеко. Мужчина не понимал, что произошло. Ещё позавчера она спала на его плече, её волосы щекотали его щёку, её рука лежала на его груди. А теперь он просыпался и чувствовал пустоту на той стороне кровати. Она вставала, уходила, оставляя после себя только остывшую простыню. Он думал, что сделал что-то не так. Что-то сказал. Или не сказал. Или не сделал того, что должен был. Он не знал. Он ничего не знал. Он только чувствовал, как Ракель отдаляется, и не мог её удержать. На вторую ночь он заснул поздно, всё ещё пытаясь понять. Она спала на своём краю, натянув одеяло до подбородка, и между ними было расстояние, которое казалось огромным. Писатель смотрел на её спину, на волосы, разметавшиеся по подушке, и думал о том, что боится завтрашнего утра. Боится, что она снова встанет раньше, снова уйдёт, и он снова останется один в этой постели, в этом доме, с вопросом, на который нет ответа. --- Они проснулись одновременно. Мурильо почувствовала это по тому, как его дыхание изменилось — стало чуть глубже, чуть осознаннее. Он тоже знал, что она не спит. Они лежали неподвижно, но в этой неподвижности было напряжение, которое нарастало с каждой секундой. Её голова — на его плече. Её рука — на его груди. Их ноги переплелись. Как будто двух дней отчуждения не было. Как будто она не вставала раньше него, не прятала руки, не смотрела мимо. Она попыталась отстраниться. Медленно, чтобы он не заметил. Сначала убрать ноги. Потом приподнять голову. Потом руку — последнее, самое трудное. Её пальцы скользнули по его груди, уже почти освободились, когда его ладонь накрыла их сверху. Не резко, не грубо. Просто — легла, удерживая. Ракель замерла. Он не сказал ни слова. Ждал. Она подняла голову. Их взгляды встретились. В его глазах не было утренней нежности, к которой она привыкла. Там было что-то другое — твёрдое, решительное, отчаянное. — Серхио… — Не надо. Не надо вставать. — Она попыталась высвободить руку, но мужчина не отпустил. — Что происходит? — Он смотрел на неё в упор. — Что случилось? — Ничего. — Не говори «ничего». — Его голос дрогнул. — Два дня ты от меня бегаешь. Не смотришь на меня. Не смеёшься. Не трогаешь. Что я сделал? — Ты ничего не сделал. — Её голос был глухим. — Это не ты. Это я. — Тогда скажи мне. Что бы это ни было — скажи. Телеведущая молчала. Он ждал. Его пальцы сжимали её руку. Она смотрела на их переплетённые руки. — Это не правильно. — Что не правильно? — Всё. — Она выдохнула. — Это не мы. Это не настоящая жизнь. Это Марта и Хосе. Не Ракель и Серхио. Ты понимаешь? Он смотрел на неё, не отпуская её руки. Молчал так долго, что она уже решила — он согласен, он понял. Но Маркина не отпустил. — Ты считаешь, что это игра? — Его голос был ровным, но она слышала, как он сдерживается. — Что я играю? — Я не знаю. — Она покачала головой. — Я не знаю, что ты делаешь. — А я знаю. — Он приподнялся на локте, нависая над ней. — Я не Хосе, Ракель. Я Серхио. И я хочу быть с тобой. С тобой настоящей. Не с Мартой. А если ты не хочешь — скажи. Но не прячься за эти имена. Она смотрела на него. В его глазах не было гнева. Было что-то, что заставило её сердце пропустить удар. Отчаяние. И нежность. И терпение, которое вот-вот лопнет. — Я не играю. — Его голос стал тише. — Никогда не играл. Ракель хотела что-то сказать, но не успела. Он наклонился и поцеловал её. Это не был нежный, робкий поцелуй, которого она ждала. Он был требовательным, почти отчаянным, как будто он хотел вложить в него всё, что не мог сказать словами. Его губы прижались к её губам, и она почувствовала, как его рука скользнула с её пальцев на затылок, придерживая, не давая отстраниться. Она замерла. Внутри всё оборвалось, а потом забилось с новой силой. Её мысли, её страхи, её «нельзя» — всё это исчезло, оставив только его губы, его дыхание, его руку, которая держала её так, будто она была самым важным в его жизни. Она не отвечала. Сначала — просто не могла. Слишком неожиданно, слишком долго она этого ждала, слишком много барьеров выстроила за эти два дня, чтобы рухнуть от одного прикосновения. Но Серхио не отстранялся. Не торопил. Просто ждал, когда она ответит. И она ответила. Её рука, всё ещё лежавшая на его груди, сжалась, пальцы впились в его плечо. Она потянула его к себе, приподнимаясь навстречу. Её губы раскрылись под его губами, и она почувствовала, как он выдохнул — облегчённо, отчаянно, счастливо. Его рука скользнула с её затылка на спину, прижимая ближе, и она позволила. Она хотела этого. Она хотела быть ближе. Он приподнялся, подминая её под себя, и она почувствовала вес его тела — тёплый, живой, настоящий. Его губы всё ещё были на её губах, медленные, глубокие, и она чувствовала, как его пальцы перебирают её волосы, как его дыхание смешивается с её дыханием. Мурильо обняла его за шею, притягивая ближе, и он замер на секунду, уткнувшись лбом в её лоб. — Ракель, — прошептал он. Голос его был хриплым, сбитым. — Ракель… Он отстранился. На секунду — просто чтобы перевести дыхание, чтобы посмотреть на неё, чтобы убедиться, что это правда. Но она не дала ему времени. Она скользнула рукой по его шее, притянула к себе, накрыла его губы своими. Теперь она целовала его — медленно, глубоко, отдавая всё, что сдерживала эти два дня, всё, что боялась признать, всё, что поняла ещё тогда, в воде, когда он нёс её на руках. Писатель выдохнул ей в губы, и его руки обхватили её, прижимая так крепко, будто он боялся, что она исчезнет. Они лежали так, сплетясь, и она знала, что он не пойдёт дальше. Что этот поцелуй — не обещание, не начало чего-то, что может её испугать. Это был ответ. На её отчаяние, на её страх, на её «это не мы». Он отстранился первым. Опустился рядом, не убирая руку с её талии. Девушка лежала, глядя в потолок, чувствуя, как её губы горят, как сердце всё ещё колотится где-то в горле. Он повернул голову, посмотрел на неё. — Это мы, — сказал он тихо. — Ракель. Это мы. Она не ответила. Только взяла его руку, лежащую на её талии, и переплела свои пальцы с его. И они лежали так, глядя, как солнечный свет пробивается сквозь шторы, как пылинки танцуют в воздухе, и тишина была не тяжёлой, не чужой — она была той, которую они потеряли два дня назад и наконец вернули. --- Солнце поднялось выше, свет заливал комнату. Телеведущая чувствовала, как его грудь поднимается и опускается, как его сердце постепенно успокаивается. — Ты знаешь. — Она не поднимала головы. — В очках ты похож на Супермена. А без — на Кларка Кента. — Серхио повернул голову, посмотрел на неё. — А Кларк Кент и Супермен — это один человек. — Я знаю. — И который тебе больше нравится? Она приподнялась на локте, посмотрела на него сверху вниз. Волосы упали на лицо. Он убрал их. — Оба. — Оба? — Оба. — Она улыбнулась. — Супермен — сильный, уверенный, знает, что делать. А Кларк Кент — простой, неуклюжий, в дурацких плавках и гавайской рубашке. Который не умеет жарить рыбу и путает розмарин с тимьяном. — Я не путал. — Он приподнял бровь. — Я просто спросил, розмарин ли это? — Ты спросил, это розмарин или укроп? — Укроп растёт на грядках. Розмарин — в горшке. — Ты это уже знаешь. — Она коснулась его щеки. — Теперь. Она улыбнулась. Мужчина провёл пальцами по её щеке, по губам, по подбородку. Она не отстранилась. — А ты? — спросил он. — Ты кто? Марта или Ракель? Она задумалась. Провела пальцем по его бороде, по губам. — Ракель. — Её голос был тихим. — Ракель, которая не умеет варить кофе, сжигает яйца и путает сорняки с рассадой. — Ты не путаешь. — В первый день перепутала. — Она прикусила губу. — Выполола половину петрушки, пока не поняла. Он рассмеялся — тихо, счастливо, прижимая её к себе. — Ты мне не говорила. — Я стеснялась. — Ты? Стеснялась? — Я была Мартой. — Она посмотрела ему в глаза. — Марта не должна путать петрушку с сорняком. А Ракель может. Ракель может всё. — Она замолчала. — Серхио. — Мм? — Я не хочу быть Мартой. — Её голос стал чуть громче. — Я хочу быть Ракель. С тобой. Он смотрел на неё. Хотел сказать что-то, но она прижала палец к его губам. — Не надо. — Она покачала головой. — Не сейчас. — Он кивнул. Она убрала палец. Лежала, глядя на него. — Ты сегодня будешь писать? — Не знаю. — Он пожал плечами. — А ты? Будешь в саду? — Нет. — Она опустила голову ему на плечо. — Сегодня я хочу быть с тобой. Она устроилась удобнее. Он обнял её. Они лежали так, глядя, как солнечный свет пробивается сквозь шторы. — Серхио, — сказала она через несколько минут. — Мм? — Твои плавки всё равно дурацкие. Он рассмеялся. Она рассмеялась. И их смех смешался в одно — лёгкий, свободный, счастливый. --- Они вышли из дома ближе к полудню. Ракель держала в руках пакет с купальниками — жёлтым в цветах для неё, ярко-синим для него. Лола и Игнасио жили в том доме из светлого камня, что стоял в стороне от церкви, с зелёными ставнями и садом, где цвели гортензии. Дорога заняла не больше пяти минут, но Серхио успел спросить трижды: «Ты уверена, что они не против?» — и трижды она ответила: «Лола будет в восторге». Долорес открыла дверь до того, как они успели постучать. Увидела их, пакет в руках Ракель, их лица — посвежевшие, спокойные, без той тени, которая лежала на них последние два дня, — и улыбнулась. — Оо. — Она отступила на шаг, разглядывая их. — Вы живые. А мы думали, вы в доме заперлись. — Не заперлись. — Серхио пожал плечами. — Просто… были заняты. Лола перевела взгляд с него на девушку, потом обратно. Её улыбка стала шире. — Вижу. — Она взяла пакет, заглянула внутрь. — А, наши купальники. Что, надоели? — Мы хотим свои. — Ракель поправила лямку платья. — И… мы подумали, может, у Начо найдётся лишняя машина? Хотим съездить в город. — Лишняя машина? — Лола обернулась в глубь дома. — Дорогой! К тебе пришли! Игнасио появился из мастерской, вытирая руки ветошью. Увидел их, кивнул. — Машина нужна? — Он встал у двери. — Берите пикап, он у ворот. Ключи в бардачке. — Спасибо. — Кивнул писатель. — Мы быстро. — Не торопитесь. — Сосед махнул рукой. — Лола всё равно заставит меня красить ставни. Машина сегодня не понадобится. — А ты не жалуйся. — Долорес упёрла руки в бока. — Они уже три года ждут, чтобы их обновили. Она смотрела на Серхио и Ракель, стоящих рядом, не касаясь, но так близко. Улыбнулась. Махнула рукой, когда они пошли к калитке. — Езжайте! И пусть Хосе купит себе нормальные плавки, а то стыдно на него смотреть. — Мне нравились плавки Начо. — Маркина обернулся. — Никому они не нравились. — Ракель взяла его за руку. — Игнасио хмыкнул, Лола засмеялась. Они пошли к пикапу, стоящему у ворот. Маркина открыл дверцу со стороны пассажира, но Ракель остановила его. — Садись. — Она кивнула на водительское сиденье. — А я за штурмана. Она протянула ему ключи. Он посмотрел на ключи в своей руке, потом на неё. — Ты чего? — спросила она. Он почесал затылок. — Я… — Он вздохнул. — Вообще-то… я не умею водить. Она замерла, уже приготовившись сесть на пассажирское сиденье. Посмотрела на него. — Ты не умеешь водить? — Она говорила медленно, как будто проверяла, правильно ли поняла. — Не умею. — Совсем? — Совсем. — У тебя есть права? — Нет. Я же не умею водить. — Она открыла рот, закрыла. Посмотрела на пикап, потом на него. — Серхио. — Она выдохнула. — Ты писатель детективов. Твои герои постоянно куда-то ездят, преследуют преступников, уходят от погони… — Мои герои делают это в моей голове. — Он развёл руками. — Там не нужны права. — А в жизни? — В жизни я хожу пешком. Или беру такси. Она смотрела на него. В её глазах смешивались шок, недоверие и смех, который она пыталась сдержать. — Ты хочешь сказать, что я должна вести эту махину? — Она указала на пикап. — Ты же умеешь водить. — Он смотрел на неё с надеждой. — Я умею водить свою машину. Маленькую, юркую. — Она обошла пикап, открыла дверь со стороны водителя, забралась на высокое сиденье. — А это… это монстр. Она потянулась к рулю, отрегулировала зеркала, придвинула сиденье. — Готова? — спросил он, садясь рядом. — Нет. — Она завела мотор. — Но поехали. Она вырулила на дорогу. Пикап слушался её рук, но был огромным, неповоротливым. Она смеялась, когда не вписалась в поворот и пришлось сдавать назад. — Ты смеёшься. — Он держался за ручку двери. — А я волнуюсь. — Не волнуйся. — Она посмотрела на него. — Я хороший водитель. — Я знаю. Она выехала на трассу, прибавила скорость. Ветер дул в открытые окна, её волосы трепало, и он смотрел на неё, на её руки на руле, на её профиль, на улыбку, которая не сходила с лица. И думал о том, что она красивая. Он думал это каждую минуту. В городе они нашли магазин на главной улице — витрины, манекены в купальниках, яркие ткани. Ракель остановила пикап, выключила мотор. Они вошли внутрь. Продавщица, молодая девушка с длинными волосами, сразу подошла к ним. — Что ищете? — Купальники. — Телеведущая оглядела витрины. — Мне — бикини, ему — шорты. Она пошла в сторону женских витрин. Серхио остался у мужских. Он взял тёмно-синие шорты, длиной чуть выше колена, и уже хотел идти к кассе, когда её голос остановил его. — Нет. — Она стояла за его спиной, держа в руках бирюзовый бикини. — Что? — Он обернулся. — Слишком серьёзные. — Она покачала головой. — Я хочу серьёзные. — Ты хочешь серьёзные, потому что боишься, что я буду смеяться. — Она подошла ближе. — Я буду смеяться в любом случае. Она прошла мимо него, выбрала шорты такого же тёмно-синего цвета, но с тонкой белой полосой по боку, чуть короче. Протянула ему. — Эти. — Они короткие. — Они нормальные. — Мурильо посмотрела на него. — И будут тебе идти. — Он взял. Посмотрел на них, потом на неё. — Ты уверена? — Уверена. — Она кивнула. — Это будет красиво. Не так смешно, как те плавки, что дал Начо, но всё равно будет заметно, что ты не умеешь плавать. — Я умею плавать. — Ты умеешь барахтаться. — Она улыбнулась. — Это не одно и то же. Она взяла его за руку, повела к кассе. Продавщица упаковала покупки, и они вышли на улицу. — Я хочу есть. — Ракель посмотрела вдоль улицы. — Там, кажется, есть место. Она кивнула в сторону маленького кафе с белыми столиками на тротуаре. Они сели. Девушка взяла салат с тунцом и тосты с помидорами. Серхио пролистал меню, отложил. — Что будешь? — спросила она. — Не знаю. — Маркина пожал плечами. — Выбирай сама. — Она подняла бровь. — Ты доверяешь мне свой выбор? — Я тебе доверяю жизнь. — Он смотрел на неё. — Еду — тем более. Она улыбнулась, подозвала официанта и заказала креветки в чесночном масле, дораду на гриле и салат из свежих овощей. — Для человека, который не умеет готовить, ты хорошо разбираешься в еде. — Я не умею готовить. — Она вздохнула. — Но я умею есть. Умела… В ресторанах. Раньше. — Она замолчала, глядя на набережную. — Скучаешь по этому? — спросил писатель. Она помолчала. — Немного. — Её голос стал тише. — Не по работе. Не по тому, что нужно всё время быть на виду. По… ощущению. Что ты в центре. Что всё вертится вокруг тебя. Что ты можешь зайти в любой ресторан, сесть за любой столик, и тебя узнают, спросят автограф, скажут, что ты лучшая ведущая. — Она усмехнулась. — Это глупо, да? — Нет. — Он покачал головой. — Не глупо. — А ты? — Она повернулась к нему. — Скучаешь по своей жизни? По книгам, по презентациям, по тому, что твоё лицо на плакатах? - Он подумал. — Не знаю. — Мужчина взял её руку, лежащую на столе. — Я думал, что буду. А сейчас… не знаю. - Она сжала его пальцы. Улыбнулась. Но когда ей принесли еду, она вдруг замерла. — Что? — спросил он. — Ничего. — Она смотрела на тарелку. — Просто… это пахнет как в том кафе. В Мадриде. Рядом с работой. Я там завтракала каждое утро. - Она поднесла тост к лицу, вдохнула запах. — Томаты, оливковое масло, хлеб, поджаренный до хруста. — Её голос стал тихим. — Так же пахло. Я приходила, садилась у окна, пила кофе, ела тосты и думала о том, какой у меня будет день. Какие новости, какие интервью, какие красные дорожки. — Она помолчала. — Это было всего три недели назад. А кажется, что в другой жизни. — Это была другая жизнь. — Да. — Она кивнула. — Другая. Она откусила, прожевала. Посмотрела на него. Взяла креветку, очистила её, положила ему на тарелку. — Ешь. — Она улыбнулась. — Тебе надо набираться сил для плавания. — Я умею плавать. — Ты умеешь барахтаться. — Повторила она свои же слова, сказанные в магазине ранее. - Он съел креветку. Она смотрела на него, улыбаясь. Они доели, расплатились, пошли к пикапу. Она снова села за руль, он рядом. — Серхио... — Мм? — Спасибо. — За что? — За то, что купил нормальные шорты. - Он рассмеялся. Она рассмеялась. И они ехали дальше, держась за руки, с пакетом на заднем сиденье. --- Они вернули пикап Игнасио, когда солнце уже начало золотить верхушки яблонь. Лола вышла на крыльцо, сняла наушники. — Ну что, Хосе, купил нормальные шорты? — Купил. — Серхио показал пакет. — Покажешь? — Покажу. — Он улыбнулся. — В воде. - Лола рассмеялась. Начо вышел из мастерской, кивнул, принимая ключи. — Машина цела? — спросил он. — Цела. — Ракель поправила сумку на плече. — Хотя я чуть не вписалась в поворот. — Это она так говорит. — Писатель посмотрел на неё. — На самом деле вела как гонщица. Игнасио тоже посмотрел на Ракель с уважением. — В следующий раз дам вам свой старый «Ленд Крузер». Там коробка автомат, не надо будет сцепление ловить. — В следующий раз я сяду за руль. — Серхио встал прямее. — Ты же не умеешь. — Ракель прищурилась. — Научусь. — В «Ленд Крузере»? — Лола изобразила ужас. — Милый, ключи спрячь. Они засмеялись, попрощались, пошли к себе. Мурильо держала пакет с покупками, Серхио шёл рядом. Их руки почти касались. Дома она прошла в спальню, он остался в гостиной. Через минуту вышла — в бирюзовом бикини, волосы распущены, на плечах — лёгкая рубашка, которую она носила на пляж. В руках — его новые шорты. — Переодевайся, — сказала она, протягивая пакет. — Я жду у воды. Он зашёл в спальню, надел шорты. Посмотрел на себя в зеркало. Тёмно-синие, с белой полосой по боку, чуть короче, чем он носил обычно. Она выбрала их. Она сказала, что они будут красиво смотреться. Ему нравилось, что Ракель выбрала. Ему нравилось, что она сказала «красиво». Он вышел из дома, спустился к воде. Она стояла на камнях, сняв рубашку, и смотрела на залив. Её плечи были загорелыми, волосы распущены, ветер трепал их, бросая пряди на лицо. Она услышала его шаги, обернулась. Увидела его в новых шортах, улыбнулась. — Идут. — Ты говорила, что будут. — Я говорила, что будут красиво. — Телеведущая покачала головой. — Это другое. Он подошёл ближе. Она не отступила. Они стояли на камнях, глядя друг на друга. — Идём? — спросила она. — Идём. Она первая шагнула в воду. Он за ней. Вода была тёплой, прозрачной. Она плыла легко, свободно, её тело скользило в воде. Он смотрел на неё, забывая грести. Ракель оглянулась, засмеялась. — Ты так и будешь стоять? — Я смотрю на тебя. — Смотреть можно и на ходу. Она нырнула, вынырнула рядом, брызнув ему в лицо. Маркина рассмеялся, ответил тем же. Они плавали, ныряли, брызгались. Она заплыла дальше, туда, где вода была глубже, и остановилась, повернувшись к нему. Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в розовое и золотое. — Серхио. — Мм? — Иди сюда. Он подплыл. Она подплыла ближе, обняла его за шею. Её руки были тёплыми, мокрыми, и он чувствовал, как её пальцы скользят по его затылку, как она притягивает его к себе. Вода качалась вокруг них, их ноги не касались дна, и он обнял её за талию, прижимая к себе. — Ракель. — Его голос дрогнул. — Ракель… Она не дала ему договорить. Она поцеловала его. Это не был поцелуй утра — требовательный, отчаянный, ломающий стены. Это было что-то другое. Медленное, нежное, как вода вокруг них. Её губы скользили по его губам, и он чувствовал соль на её коже, тепло её дыхания, её пальцы, которые перебирали его волосы. Он прижал её крепче, и она выдохнула ему в губы, и этот выдох был как первый вздох после долгого сна. Они целовались в воде, и солнце садилось за холмы, окрашивая залив в розовый, лиловый, тёмно-синий. Вода качалась вокруг них, удерживая, не давая утонуть, и время остановилось. Не было ни Мадрида, ни грабителей, ни страха, ни прошлого, ни будущего. Была только она. Только он. Только этот залив, который стал их домом, и этот поцелуй, который был началом всего, что будет. Мурильо отстранилась первая. Посмотрела на него. Её глаза блестели, губы были чуть припухшими, и она улыбалась — той улыбкой, которая начиналась в уголках губ и поднималась к глазам, делая её лицо светлее, моложе, ближе. — Это мы, — сказала она. — Это мы, — повторил он. И поцеловала его снова — легко, быстро, и отодвинулась, нырнула, вынырнула рядом. — Плывём. А то Лола увидит, опять будет шутить. Он поплыл за ней, и она была рядом, и вода была тёплой, и залив светился в закате. И писатель думал, что это, наверное, и есть то самое чувство, о котором он никогда не писал. Потому что в его книгах были только преступления, сыщики, убийцы, ложные следы и неожиданные развязки. А этого — этого в его книгах никогда не было. Этого нельзя было придумать, выстроить, разложить по главам. Это можно было только почувствовать. Только прожить. С ней. Они вышли на берег, когда солнце почти село. Она накинула рубашку на плечи, он стоял рядом, и их руки встретились сами собой, переплелись, как будто всегда были так. Они пошли к дому, и тени их сливались в одну, и залив темнел за спиной, и в окнах зажигался свет. — Серхио, — тихо произнесла она, когда они поднялись на веранду. — Мм? — Завтра я снова буду варить кофе. — Я помогу. — Нет, — отрезала она. — Я сама. Я уже умею. Она улыбнулась, открыла дверь, вошла в дом. Мужчина пошёл за ней, и дверь закрылась, и в доме стало тепло, и пахло морем, и она была рядом, и он не хотел, чтобы этот день заканчивался. Но знал, что завтра будет новый. И они встретят его вместе. --- В доме было тихо, только часы на кухне тикали, да где-то за стеной шумела вода — Ракель приняла душ первой, он после. Потом она сидела на краю кровати, расчёсывая волосы, а он стоял в дверях, смотрел на неё и не мог поверить, что это его жизнь. Что она здесь. Что она выбрала его. — Иди сюда. — Она отложила расчёску, похлопала по кровати рядом с собой. Маркина подошёл, сел рядом. Она взяла его за руку, переплела пальцы. — Я устала. — Ложись. - Она легла, потянула его за собой. Он обнял её, Ракель прижалась к нему, положила голову ему на плечо. — Серхио. — Мм? — Поцелуй меня. Он повернулся к ней, провёл пальцами по её щеке, по губам. Она закрыла глаза. И он поцеловал её — медленно, нежно, как будто у них была вечность. Она ответила, её рука скользнула по его шее, пальцы запутались в волосах. Потом девушка улыбнулась, уткнулась носом ему в шею. — Спокойной ночи. — Её голос был тихим, сонным. — Спокойной ночи. Она закрыла глаза, и Серхио чувствовал, как её дыхание становится ровным, спокойным. Она засыпала. Он не шевелился, боясь разбудить. Смотрел в потолок, слушал, как она дышит, чувствовал, как её рука лежит на его груди, как её ноги переплелись с его ногами. Впервые они засыпали в обнимку. Не случайно, не во сне, не потому, что она придвинулась, а он побоялся отодвинуться. А потому, что хотели. Потому что это было правильно. Он закрыл глаза. И заснул.