Агуете: дом на берегу залива

Серхио проснулся от того, что кто-то дышал ему в шею. Тёплое, ровное дыхание касалось кожи, и он не сразу понял, где он, кто рядом. А когда понял, улыбнулся, не открывая глаз. Она спала на его плече, её рука — на его груди, её ноги — в переплетении с его ногами. Так же, как они заснули. Никто не отодвинулся ночью. Никто не убежал. Он открыл глаза. Солнце только начинало золотить щели в ставнях, в комнате было ещё полутемно. Она спала, её лицо было спокойным, беззащитным, губы чуть приоткрыты. Он смотрел на неё, на её ресницы, на родинку у виска, на волосы, рассыпанные по подушке, и думал, что она красивая. Он думал это каждое утро. Но сегодня — особенно. Он наклонился и поцеловал её. Легко, едва касаясь губами её губ. Она не проснулась. Он поцеловал снова — чуть дольше, чуть настойчивее. Девушка шевельнулась, вздохнула, но глаза не открыла. Он улыбнулся, провёл пальцами по её щеке, по шее, по плечу. — Ракель, — прошептал он. Она открыла глаза. Сонные, тёплые, с золотыми искрами в утреннем свете. Увидела его лицо так близко, улыбнулась. — Ты меня разбудил, — сказала она. — Разбудил. — Как? — Поцелуем. — Она улыбнулась шире, потянулась, прижимаясь к нему. — Тогда повторим. Маркина поцеловал её снова. Сначала медленно, нежно, как вчера вечером. Но утро было другим — в нём была энергия, жар, желание. Ракель ответила, и поцелуй стал глубже, её рука скользнула по его спине, прижимая ближе. Он почувствовал, как её тело прижимается к нему, как её нога скользит по его ноге, как она становится ближе, теплее, роднее. Он прижал её крепче, и она выдохнула ему в губы, и этот выдох был как первый глоток воздуха после долгого ныряния. Её бедро коснулось его бёдер, и в тот же миг она почувствовала его — твёрдого, настойчивого, прижавшегося к её бедру через тонкую ткань белья. Мужчина замер, боясь, что она испугается, отодвинется, скажет «нет». Она замерла. Её глаза открылись, в них не было страха, не было отвращения. Было желание, которое она еле сдерживала. И вопрос, который она не решалась задать. Мурильо отстранилась. Легко, почти невесомо. Положила руку ему на грудь, туда, где его сердце колотилось как бешеное. — Серхио, — тихо произнесла она. — Да? — Я хочу… — она замолчала, провела пальцами по его ключице, по шее, по губам. — Я хочу. Но… — Он ждал. — То кольцо, — сказала она. — В тот день, в ювелирном… ты собирался сделать Марисоль предложение. Он смотрел на неё. Её глаза были близко-близко, и в них был страх — не тот, который она показывала раньше. Другой. Страх, что он всё ещё принадлежит другой. Страх, что она занимает чужое место. — Нет, — парировал он. — Не собирался, я не был готов. Я вообще не знал, буду ли готов когда-нибудь. Но мама давила, Марисоль ждала, все вокруг говорили, что пора. И я подумал… куплю кольцо. Просто куплю. Не значит, что сделаю предложение завтра. Или вообще когда-нибудь. Просто… пусть будет. Она смотрела на него, не отрываясь. — И что потом? — Потом вошли грабители. — Он усмехнулся. — Кольцо я так и не купил. — Ты жалеешь? — О чём? — О том, что не купил. — Писатель провёл пальцами по её щеке, убрал прядь волос, упавшую на лицо. — Нет, — сказал он. — Не жалею. Она молчала. В её глазах было что-то, что он не умел читать, но что заставило его сердце биться чаще. Ракель взяла его руку, прижала к своей щеке. — Я тоже не хотела выходить замуж, — она опустила глаза. — За Альберто. Я думала, что со мной что-то не так. Что я сломана. — А теперь? — спросил он, приподнимая её голову за подбородок. Она посмотрела на него. Долго. Потом улыбнулась — той улыбкой, которая начиналась в уголках губ и поднималась к глазам, делая её лицо светлее, моложе, ближе. — Теперь я знаю, что это было не со мной. Просто не с ним. Она не сказала «я люблю тебя». Она сказала «это было не со мной». Но он слышал то, что она не сказала. И ему этого было достаточно. Более чем достаточно. Она придвинулась ближе, поцеловала его — легко, быстро, и снова отодвинулась, глядя ему в глаза. — Серхио… — Мм? — Теперь я готова. Он смотрел на неё, и сердце его колотилось где-то в горле. Она не отвела взгляд. Её рука лежала на его груди, и он чувствовал, как её пальцы чуть дрожат. Не от страха. От того, что она хотела. От того, что она решила. Он наклонился и поцеловал её. Нежно, медленно, как будто они пробовали друг друга на вкус в первый раз. Телеведущая ответила, её руки обняли его за шею, и он прижал её к себе, чувствуя, как её тело расслабляется, доверяясь ему. И он знал, что это будет правильно. Что это будет хорошо. Что это будет начало. Мужчина смотрел на неё с обожание, и она не отвела взгляд. — Ракель, — прошептал он. — Ты уверена? Вместо ответа она взяла его руку и положила себе на грудь. Он чувствовал тепло её тела, биение её сердца — такое же частое, как у него. Она смотрела на него, и в её глазах не было сомнений. — Я уверена, — сказала она. Он провёл пальцами по её ключице, по плечу, спустился к краю футболки. Она не отстранилась. Маркина потянул ткань вверх, медленно, давая ей время остановить его, если она передумает. Она приподнялась, помогая снять, и футболка упала на пол. Она осталась в одних трусах — тонких, кружевных, тех самых, которые она, наверное, взяла с собой случайно, не думая, что они понадобятся здесь, в этом доме на краю света. Он смотрел на неё жадно, не скрывая, скользя взглядом по изгибу талии, по ложбинке между грудью, по тому, как кружево едва прикрывает гладкий треугольник внизу. Дыхание его перехватило. — Ты красивая, — выдохнул он хрипло, почти испуганно, будто открывал её впервые. — Не смотри так, — смутилась она, но в её голосе не было стеснения — только желание, чтобы он смотрел ещё. — Как? — Как будто я — всё. — Ты и есть всё, — прошептал он, проведя большим пальцем по её нижней губе, влажной, чуть припухшей. Он провёл пальцами по её животу, по рёбрам, поднялся к груди. Обхватил ладонями её грудь — мягкую, тяжёлую, идеально ложащуюся в его руки. Пальцы нашли соски, уже затвердевшие, и он сжал их, слегка потянул, услышал, как она выдохнула — долго, со стоном. Она прикрыла глаза, и он почувствовал, как её соски напряглись под его пальцами ещё сильнее. Серхио наклонился и поцеловал её шею — сначала легонько, потом сильнее, с языком, с прикусами, чувствуя, как она выгибается ему навстречу, как её пульс бьётся под его губами. Её пальцы запутались в его волосах, натянули, притягивая ближе. — Серхио, — проскулила она от удовольствия, и в этом звуке было столько потребности, что у него потемнело в глазах. — Я здесь, — выдохнул он ей в шею, и его горячее дыхание обожгло кожу. Он целовал её плечи, ключицы, спускаясь к груди — медленно, нежно, но с каждым поцелуем всё настойчивее, каждый раз задерживаясь губами на её коже чуть дольше, чувствуя, как она вздрагивает, как её пальцы сжимаются на его плечах, как она выдыхает его имя срывающимся шёпотом. Она пахла морем и чем-то сладким, и этот запах кружил голову сильнее любого вина. Он потянул её за собой, ложась на спину, и теперь Мурильо была сверху, её волосы падали на его лицо, щекотали щёки, её грудь касалась его груди, и он чувствовал её дыхание, горячее, прерывистое. Она смотрела на него, улыбаясь, и в этой улыбке было всё — и нежность, и желание, и обещание, и что-то дьявольское, от чего он готов был сгореть заживо. — Теперь моя очередь, — выдохнула она, проведя языком по его нижней губе. Серхио лежал перед ней в одних боксерах, и его член уже стоял, натягивая ткань, пульсируя в такт бешено колотящемуся сердцу. Она провела пальцами по его груди — медленно, кончиками пальцев, водя по контурам мышц, по тёмным волоскам, по шраму на ребре, который она знала наизусть. Спустилась к животу, к твёрдым мышцам, которые он прятал под одеждой. Очертила край боксеров, провела пальцем по резинке, и он замер. Её руки были тёплыми, мягкими, и он закрыл глаза, чувствуя, как её пальцы скользят по его коже, как каждое её прикосновение заставляет его внутренности сжиматься. — Ты тоже красивый, — прошептала она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в грудь, прямо туда, где билось сердце. — Не ври, — выдохнул он, хотя внутри всё кричало, что она права, что она всегда была права. — Я не умею врать. Ракель наклонилась и поцеловала его, и поцелуй этот был не нежным — глубоким, влажным, с языком, с прикусами, требовательный, отчаянный. Он забыл, как дышать. Её руки спустились ниже, к краю его боксеров, пальцы скользнули под резинку. Она замерла, снова глядя на него. — Можно? — спросила она тихо, но в её глазах было столько желания, что это «можно» звучало как мольба. Он кивнул, не в силах выдавить ни слова. Она стянула с него бельё — медленно, почти священнодействуя, обнажая его член, твёрдый, пульсирующий, влажный на головке. Он почувствовал, как её пальцы коснулись его — невесомо сначала, одним пальцем, проведя по всей длине, собирая каплю предэякулята, и она поднесла палец к губам, облизала, глядя на него. Он застонал, прикрыв глаза, а она наклонилась и поцеловала его в шею, в ключицу, в грудь, живот, языком, влажными дорожками, спускаясь всё ниже, к члену, который уже истекал смазкой. Он чувствовал её дыхание на головке, горячее, прерывистое, и его тело выгнулось, руки вцепились в простыни. Она почти коснулась его губами, замерла на секунду, дразня, и тогда писатель резко поймал её руки. — Ракель, — остановил он, голос его был хриплым, сбитым, почти чужим. — Не сейчас, иначе я долго не выдержу. Я хочу быть в тебе, когда это случится. — Она улыбнулась, и в этой улыбке была и покорность, и власть. — А я и не хочу, чтобы ты выдерживал. Но он перевернул её, оказавшись сверху, их тела соприкоснулись, член упёрся в её живот, горячий, пульсирующий, и она выдохнула, чувствуя его жар. Он посмотрел в её глаза — влажные, расширенные, с зрачками, заполнившими почти всю радужку. — Я хочу быть в тебе, — сказал он. — Потом всё остальное. Сейчас — ты. Можно? Вместо ответа девушка приподняла бёдра, помогая ему избавиться от последней преграды. Он потянул кружево вниз — медленно, почти грубо, чувствуя, как ткань скользит по её коже, открывая гладкий лобок, влажные складки, блестящие в тусклом свете. Кружево упало на пол, и она осталась перед ним совсем обнажённой. Вся открытая, вся его. Он смотрел на неё, на её тело, на тени от ресниц на щеках, на родинку над губой, на грудь, тяжело вздымавшуюся от дыхания, на бёдра, которые она чуть раздвинула, приглашая. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Ты прекрасна, — выдохнул он, и в его голосе не было ничего, кроме правды. Она обняла его за шею, притягивая к себе. — Я слишком долго ждала этого, — прошептала она. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу почувствовать, как ты заполняешь меня. Как мы — одно. Пожалуйста, не томи. Он не стал мучать ни её, ни себя. Взял член в руку, провёл головкой по её влажным складкам — раз, другой, третий, чувствуя, как она пульсирует, как её бёдра приподнимаются навстречу. И вошёл. Медленно. Глубоко. До самого конца. Она вся раскрылась ему навстречу — её руки сжались на его спине, ногти впились в кожу, она выгнулась, выдохнула его имя, и этот звук разорвал тишину, как выстрел. Серхио замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её тело пульсирует вокруг него, как она сжимается, обхватывает, не даёт уйти. Но она сама придвинулась ближе, обхватила его бёдрами, притягивая ещё глубже, и простонала: — Продолжай, прошу. Продолжай. Он начал двигаться — сначала медленно, почти лениво, растягивая удовольствие, целуя её шею, покусывая мочку уха, шепча что-то бессвязное, бессмысленное, нежное. Чувствовал каждое её движение, каждый вздох, каждый стон. Она была тёплой, мягкой, живой, и он тонул в ней, терял себя, находил заново. Ритм ускорился, толчки стали глубже, сильнее, жёстче. Её руки гладили его плечи, её губы искали его губы, её бёдра двигались в такт его движениям, всё быстрее, быстрее, сбивая дыхание. — Серхио, — прошептала она. — Серхио… Он смотрел на неё, на её закрытые глаза, на её губы, приоткрытые, на то, как её волосы разметались по подушке, на капли пота на её груди, на ключицах, на шее. И чувствовал, что никогда не был так близко ни к кому. Никогда не был так… дома. Она кончила первой — с выкриком, содрогаясь всем телом, вцепившись в его плечи, её ногти оставили красные полосы. Он почувствовал, как она сжимается вокруг него, пульсирует, как её мышцы ловят его, задерживают, не отпускают. Её дыхание оборвалось, и она звала его по имени — громко, отчаянно, счастливо, и этот звук смешался с его хриплым, низким стоном. Он не сдержался. Её имя сорвалось с его губ, и он отдался волне, которая накрыла их обоих, кончил в неё с рыком, уткнувшись лицом в её шею, сжимая её в объятиях так, словно боялся, что она исчезнет, растворится в этом запахе моря и счастья. Он упал рядом, тяжело дыша. Его сердце колотилось, как бешеное, и она повернулась к нему, прижалась, положила голову ему на плечо. Её рука лежала на его груди, и он чувствовал, как её сердце постепенно успокаивается, входя в его ритм. — Серхио… — Мм? — Я рада, что мы встретились в том магазине. — Он повернулся, поцеловал её в лоб. — Я тоже. --- Они завтракали позже обычного. Солнце уже стояло высоко, когда Ракель наконец оторвалась от его плеча и потянулась, кошачья, счастливая. — Кофе, — сказала она. — Я обещала. — Я помогу. — Нет. Ты остаёшься. Она накинула его футболку — ту самую, в которой спала последние дни, — и ушла на кухню. Маркина лежал, слушая, как звенят кружки, как шумит вода в турке, как она напевает что-то себе под нос. И улыбался. Он не мог перестать улыбаться. Ракель вернулась с подносом — кофе, хлеб, сыр, масло. Поставила на кровать, села рядом, поджав ноги. Они пили кофе в постели, как будто делали это всегда. Она снова попробовала его чёрный кофе и скривилась. Он попробовал её сладкий — и тоже скривился. — Мы никогда не сойдёмся во вкусах кофе. — Это и хорошо, — ответил он. — Меньше будем спорить, чей кофе лучше. — Мой лучше. — Мой. — Она засмеялась, а писатель поцеловал её, и кофе чуть не пролился. Потом он сел за ноутбук. Вчера он не написал ни строчки — впервые за всё время. Сегодня слова пришли сами. Он открыл файл, посмотрел на последнюю фразу, которую написал перед тем, как она пришла в сад, и продолжил. Он писал о доме на берегу залива, о женщине, которая полола грядки и пахла землёй и базиликом, о мужчине, который смотрел на неё и не мог оторваться. Это не было детективом. Не было преступления, сыщика, убийцы. Это было что-то другое. Это была его жизнь. И ему нравилось. Девушка была в саду. Он видел её в окно — она поливала грядки, наклонялась, поправляла что-то, разгибалась, вытирая лоб. Она улыбалась. Всё утро она улыбалась, и он тоже. Они пообедали вместе на веранде. Рыба, картофель, салат из помидоров и зелени, которую она сорвала утром. Она кормила его с вилки, он делал вид, что не хочет, но ел. Вода в заливе блестела, чайки кружили над скалами, и они сидели, держась за руки, и не хотели, чтобы этот день заканчивался. Потом они пошли купаться. Вода была тёплой, прозрачной, зелёной у берега и синей на глубине. Они плавали, ныряли, брызгались, как дети. Она заплыла далеко, он за ней. Она повернулась, обняла его за шею, и они целовались в воде, медленно, не торопясь, пока солнце не начало клониться к закату. Вместо ужина они пили чай с печеньем, которое купили у Кончи в один из первых день. Сидели на веранде, смотрели на звёзды, и она смеялась, рассказывая, как Лола сегодня утром встретила её у калитки и сказала: «Ты сегодня светишься, Марта». А Серхио подтвердил: «Ты светишься». И Ракель ответила: «Это из-за тебя». А потом была ночь. Они не говорили о том, что было утром. Они не говорили о том, что будет. Они просто были. Мурильо вела его за руку в спальню, снимала с него футболку, целовала его в темноте, медленно, как будто пробуя на вкус каждый сантиметр его кожи. Она была сверху, её волосы падали на его лицо, её руки скользили по его груди, её бёдра сжимали его бёдра. Она вела, он следовал. И это было правильно. Это было как первый раз, но лучше. Потому что теперь они знали друг друга. Потому что теперь не было страха. Потому что теперь они были — они. Она заснула на его плече, её рука на его груди, её дыхание ровное, спокойное. Мужчина смотрел в потолок, чувствуя, как её сердце бьётся в такт его сердцу, и думал о том, что этот день был самым длинным в его жизни. И самым коротким. И самым счастливым. --- Через два дня они лежали в темноте, голые, уставшие после небольшого секс-марафона, но счастливые. Её голова — на его плече, его рука — на её спине, их ноги переплетены. За окном плескался залив, в комнату втекал лунный свет, и было так тихо, что казалось, весь мир замер, чтобы не мешать им. — Серхио, — прошептала телеведущая. — Мм? — Что будет, когда мы вернёмся? Он не ответил сразу. Провёл пальцами по её спине, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками. — В смысле? — В смысле — мы. — Она приподнялась на локте, посмотрела на него. В темноте её глаза казались чёрными, но он знал, что на свету они карие, с золотыми искрами, которые появляются, когда она улыбается. Сейчас она не улыбалась. — Твоя жизнь станет прежней? Утро за машинкой, встречи с читателями, поездки к маме? Маркина смотрел на неё, и в её голосе он слышал то, что она не говорила вслух. Страх. Не тот, который был раньше — от выстрелов, от крови, от пистолета, направленного ей в лицо. Другой. Страх, что всё, что было здесь, исчезнет. Что они исчезнут. — А твоя? — спросил он. — Утренние новости, обед с подругой, красные дорожки? Она отвела взгляд. Посмотрела на его руку, лежащую на её талии, провела пальцами по его пальцам. — Я не знаю, — сказала она. — Я думала, что хочу вернуться. Что скучаю. По работе, по Монике, по маме. А теперь… Она замолчала. Серхио ждал. — А теперь я боюсь, — продолжила она. — Боюсь, что мы вернёмся, и всё станет как раньше. Ты сядешь за свою машинку, я — за новости. И мы будем проходить мимо друг друга на перекрёстке, как раньше, и даже не заметим. Он выдохнул и взял её лицо в ладони. — Ракель. Посмотри на меня. — Она подняла глаза. — Это не может стать как раньше, — сказал он. — Я не хочу, чтобы это стало как раньше. — А что ты хочешь? — Писатель провёл большим пальцем по её губе. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Хочу просыпаться с тобой каждое утро. Хочу, чтобы ты варила мне кофе, а я жаловался, что он слишком сладкий. Хочу спорить с тобой о том, чей кофе лучше. Хочу, чтобы ты смеялась над моими плавками. Хочу писать и знать, что ты где-то рядом. Хочу… — он запнулся, потому что слова были слишком большими, а он никогда не умел говорить о таком. — Хочешь что? — с опаской спросила она. — Хочу, чтобы ты была моей жизнью. Она смотрела на него, и он видел, как её глаза наполняются слезами. Но она не плакала. Ракель улыбнулась — той улыбкой, которая начиналась в уголках губ и поднималась к глазам, делая её лицо светлее, моложе, ближе. — А ты не боишься, что мы вернёмся, и всё это… — она обвела рукой комнату, дом, залив, — исчезнет? — Боюсь, — признался он. — Но я боюсь больше, что мы не попробуем. Она придвинулась ближе, поцеловала его — легко, быстро, и снова отодвинулась, глядя в глаза. — Тогда давай попробуем, — заключила она. — Когда вернёмся. — Попробуем, — согласился мужчина. Она положила голову ему на плечо, устроилась удобнее. Он обнял её, чувствуя, как её дыхание становится ровным, спокойным. — Серхио, — сказала она. — Мм? — Я хочу, чтобы ты познакомился с Моникой. — Хорошо. — И с моей мамой. Она замечательная. — Хорошо. — А я хочу познакомиться с твоей мамой. И чтобы она перестала давить на тебя с женитьбой. — Он усмехнулся. — Только если ты сам этого не захочешь. — Договорились. — И я хочу, чтобы ты продолжал писать. То, что ты хочешь. Детективы, романы, про нас — что захочешь. Просто чтобы ты был счастлив. — Он поцеловал её в макушку. — Я счастлив, — сказал он. — Прямо сейчас. — Она прижалась ближе. — Спокойной ночи, Серхио. — Спокойной ночи, Ракель. Он закрыл глаза, чувствуя её дыхание, её тепло, её присутствие. И думал о том, что этот разговор был страшнее, чем тот пистолет, направленный ему в лицо. Но он не убежал. И она не убежала. Они остались. И это, наверное, и есть то самое чувство, о котором он никогда не писал. Потому что это нельзя придумать. Это можно только прожить. С ней. --- На третий день они проснулись от стука в дверь. Настойчивого, уверенного, такого, который не терпит возражений. Серхио открыл глаза, посмотрел на часы — половина десятого. Рядом заворочалась Ракель, сонно прижимаясь к нему. — Кто это? — прошептала она. — Не знаю. Но это точно не Мора и не Фуэнтес. Стук повторился. Маркина выскользнул из постели, натянул трусы. Ракель села, огляделась, схватила первое, что попалось под руку — его гавайскую рубашку с попугаями, — и накинула на голое тело. Застегнула пару пуговиц, поправила волосы. — Иди открывай, — сказала она, пряча улыбку. — Я за тобой. Серхио пошёл к двери, чувствуя себя мальчишкой, которого застали за чем-то запретным. Открыл. На пороге стояла Лола — в ярком летнем платье, с соломенной шляпой в руке, с улыбкой, которая уже начинала расплываться по лицу, когда она перевела взгляд с его лица на его трусы, на его растрёпанные волосы, на рубашку, которая была на телеведущей. — Ого, — произнесла она, и её улыбка стала такой широкой, что заняла всё лицо. — Я, кажется, опять не вовремя. — Доброе утро, Лола, — смущенно прошептала Ракель, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Доброе утро, Марта, — соседка перевела взгляд с неё на Серхио, потом на рубашку, потом снова на неё. — Хорошо, что Хосе теперь есть в чём ходить. А то эти плавки… — она многозначительно замолчала. Серхио почувствовал, как краснеет. Девушка рядом с ним, кажется, перестала дышать. — Мы… — начал он. — Да ладно, — Долорес махнула рукой. — Вы же муж и жена. Что тут такого? — она подмигнула. — Я своего Начо тоже по утрам в трусах ловлю. Только он не такой красивый, как ты, Хосе. И рубашки у него скучные. Писатель открыл рот, чтобы что-то сказать, но Лола уже продолжила: — Я, собственно, зачем пришла. Мы с моис сегодня едем в Могор. Там есть смотровая площадка, Мирадойро-де-Портосело, вид на весь залив — дух захватывает. Потом в ресторан, Pacita называется, лучшие морепродукты в округе. У нас сегодня семь лет брака, и мы решили отметить с друзьями. Будут Марина и Давид, они из соседнего города, хорошие люди. Вы как? Поехали с нами? Серхио и Ракель переглянулись. В её глазах он увидел удивление, растерянность, но что-то ещё — желание. Вырваться из дома, увидеть что-то новое, побыть среди людей. — Мы… — начал он. — Да, — сказала Мурильо не думая. — Мы поедем. Спасибо. — Отлично! — Женщина хлопнула в ладоши. — Через час выезжаем. Я за вами заеду. И не торопитесь, — она снова подмигнула, — час — это много. Успеете. Она развернулась и пошла к калитке, оставив их стоять на пороге — с пылающими лицами, растрёпанными волосами и гавайской рубашкой на голом теле, которая, казалось, светилась на солнце. Мужчина закрыл дверь. Повернулся к Ракель. Она стояла, прислонившись к стене, в его гавайской рубашке, которая была ей велика, сползала с плеча, открывая ключицу. Волосы растрёпаны, щёки розовые, глаза блестят. — Ну, Лола, кажется, сделала свои выводы. — Заключила она. — Кажется, да. — И мы теперь не можем их опровергнуть. — А мы хотим их опровергать? Она посмотрела на него. В её глазах плясали смешинки, но в них было и что-то другое — тёплое, спокойное, уверенное. — Нет, — сказала она. — Не хотим. Он подошёл к ней, обнял за талию, притянул к себе. Она положила руки ему на плечи. — У нас час, — напомнила она. — Многовато. Успеем. — Он перекинул её через плечо и потащил обратно в спальню, легонько шлёпнув по попе. — Мне нужно принять душ, одеться, привести себя в порядок! — Кричала она. — Успеешь! — Серхио кинул её на кровать и навис сверху, расстегивая пуговицы рубашки. Когда он довёл их обоих до оргазма, Ракель поцеловала его — быстро, легко, и ускользнула в ванную. Он остался на кровати — голый, улыбаясь, чувствуя, как внутри него разливается что-то тёплое, огромное, настоящее. И думал о том, что этот день, только начавшийся, уже стал одним из тех, которые запоминаются навсегда. --- Серхио надел шорты цвета хаки и простую белую футболку, которую нашёл в сумке — мятая, но чистая. На ноги — сандалии. В зеркале он поправил очки привычным жестом — указательным и средним пальцами правой руки, — взъерошил волосы, решив, что так и надо. Ракель вышла из спальни в лёгком платье, том самом, в котором они ездили на пляж в первый раз. Волосы распущены, на ногах — кеды. — Удобно, — сказала она, заметив его взгляд. — Если захотим прогуляться. — Красиво, — добавил он. — Я знаю, — улыбнулась она, взяла его за руку. — Идём, Лола уже, наверное, заждалась. Она вышли за калитку. Пикап Игнасио стоял у дороги, мотор работал. Долорес сидела на переднем сиденье, высунувшись в окно. — Опаздываете! — крикнула она. — Я так и знала. — Мы не опаздываем, — сказал Серхио, открывая заднюю дверцу. — У нас было время. — Было, было, — она подмигнула. — Садитесь, расскажете, как вы там время проводили. Ракель залезла в машину, Серхио — следом. Сосед тронулся с места, и они поехали по узкой дороге, уходящей от деревни к побережью. Лола всю дорогу рассказывала про Могор, про смотровую площадку, про ресторан, где они будут обедать. Про Марину и Давида, с которыми им предстояло познакомиться. Серхио почти не слушал. Он смотрел на руку телеведущей, лежащую на сиденье, на её пальцы, на колечко на мизинце, которое она так и не сняла. Он накрыл её руку своей. Она переплела пальцы. — Вы там, на заднем сиденье, не слишком тесно? — спросила Долорес, не оборачиваясь. — Нормально, — ответил мужчина — Мы не жалуемся, — добавила Ракель. Лола хмыкнула, Игнасио улыбнулся в зеркало заднего вида. Они ехали дальше, держась за руки, и Серхио чувствовал, как её пальцы иногда сжимают его ладонь, как она смотрит в окно, но улыбается — той улыбкой, которая была только для него. Машина остановилась на небольшой парковке в конце крутой дороги. Лола выскочила первой, Игнасио заглушил мотор. Она сразу подбежала к краю смотровой площадки, раскинув руки. — Семь лет! — крикнула она. — Семь лет, любимый! Игнасио подошёл, обнял её за талию. — Семь лет, — повторил он. — И не надоело? — Ни капли, — Долорес развернулась в его руках и поцеловала его. Серхио и Ракель стояли в стороне, глядя на них. Она взяла его за руку. — Семь лет, — сказала она тихо. — Это много. — Много. И мало. — Мурильо посмотрела на него, улыбнулась. Залив лежал перед ними — огромный, синий, уходящий к горизонту, где вода сливалась с небом. Скалы обрывались вниз, чайки кружили над водой, и ветер, солёный, свежий, трепал волосы, одежду, мысли. — Ну как? — спросила Долорес, стоя на краю смотровой площадки, раскинув руки. — Невероятно, — восхитилась Ракель. Она подошла к краю, Серхио — за ней. Он встал рядом, их плечи касались. Она смотрела на залив, он — на неё. Ветер трепал её волосы, платье, и она улыбалась. — Ты смотришь не туда, — сказала она, не поворачиваясь. — Я смотрю туда куда надо. - Возразил мужчина. - На самую прекрасную девушку. Она повернулась к нему. Их лица были близко. Он поправил очки — привычный жест, который она уже знала, — и она улыбнулась. — Иди сюда, — она потянула его за руку. Они отошли в сторону, к скамейке под старым эвкалиптом. Лола и Игнасио остались у края, фотографировались, смеялись. Ракель села на скамейку, Серхио — рядом. Она взяла его за руку, положила голову ему на плечо. — Красиво, — констатировала она. — Очень. — Я рада, что мы поехали. — Я тоже. Она подняла голову, посмотрела на него. Он смотрел на неё. И она поцеловала его — легко, быстро, как будто проверяла, не снится ли ей это. Он ответил. Поцелуй длился дольше, чем планировалось, и когда они оторвались друг от друга, Лола уже стояла рядом, сложив руки на груди. — Ну, ну, — сказала она. — Ай-яй-яй. Прямо при всех. — Вы не смотрели, — парировал Серхио. — Мы всегда смотрим. Начо, ты смотришь? — Смотрю, — подтвердил он, подходя. — Но я ничего не говорю. — А я говорю, — сказала девушка. — Хосе, ты у нас сегодня счастливый. А Марта — красивая. Вы хорошая пара. Ракель покраснела, но улыбнулась. Серхио обнял её за плечи, притянул к себе. — Спасибо, — сказал он. Они ещё гуляли по смотровой площадке, фотографировались — Лола заставила их обняться, потом поцеловаться, потом «ещё раз, но натуральнее». Серхио поправлял очки, Ракель смеялась, и они целовались украдкой, когда соседка отворачивалась, и Игнасио делал вид, что смотрит на чаек, а на самом деле смотрел на них и улыбался. Потом, когда они уже шли к ресторану, Маркина подошёл к Начо, хлопнул его по плечу. — С годовщиной. Мы так и не поздравили. — Да ладно, — буркнул он. — Мы не только из-за этого тут. — Всё равно, — сказала Ракель, подходя с другой стороны. — Счастья вам. Ещё семь раз по семь. Долорес обернулась, услышав её слова, и улыбнулась. — Спасибо, Марта. Вы первые, кто нас поздравил сегодня. Марина с Давидом, наверное, забудут. — Не забудут. - Возразил её муж. - Просто они всегда опаздывают. Все засмеялись, и Серхио почувствовал, как Ракель сжала его руку. Потом приехали их друзья — молодая пара, он — рыжий, веснушчатый, в очках, она — высокая, с короткой стрижкой, в джинсах и кедах. Долорес представила всех, и они пошли в ресторан. Ресторан Pacita оказался маленьким, белым, с синими ставнями, с террасой, нависающей над водой. Столики стояли под виноградными лозами, пахло морем и чесноком. Они сели за большой стол — Лола и Игнасио рядом, Марина и Давид напротив, Серхио и Ракель — в конце. Лола заказала вино, Марина — воду с лимоном, Давид — пиво. Серхио смотрел на Ракель, она смотрела на него. Под столом их руки встретились, переплелись. Писатель первым поднял бокал. — За Лолу и Начо. Семь лет. Пусть будет ещё много. — И пусть они всегда смотрят друг на друга так, как сейчас, — добавила Ракель. Женщина растрогалась, прижалась к мужу. — Слышишь? — сказала она. — Они хотят, чтобы я на тебя так смотрела всю жизнь. — Смотри, — согласился Игнасио. — Я не против. — За любовь! — крикнула Марина. — За любовь! — повторили все. — А вы давно вместе? — спросила Марина, глядя на Серхио и Ракель? — Они переглянулись, Мурильо улыбнулась. — Пять лет, — быстро ответила она. — И до сих пор держитесь за руки под столом, — заметил Давид. — Это редкость. — Это потому, что мы живём в деревне, — сказал Серхио. — Там быстро понимаешь, что важно, а что нет. — Или просто любите друг друга, — подсказала Лола, вновь поднимая бокал. — За любовь! — За любовь! — повторили все. Серхио поднял бокал, посмотрел на Ракель. Она смотрела на него. Они чокнулись, и он подумал, что никогда не был так счастлив.