Агуете: дом на берегу залива

Вечером они сидели на веранде своего домика, пили чай и смотрели, как залив окрашивается в розовый и золотой. Солнце садилось за холмы, вода становилась тёмной, гладкой, как зеркало, и только чайки нарушали тишину, крича где-то далеко-далеко. — Красиво. — Ракель обхватила кружку обеими руками, прижалась к ней щекой. Серхио не ответил. Он просто смотрел на неё — так, что слова стали не нужны. Она улыбнулась, отставила кружку. Он поставил свою рядом. Поднялся, протянул ей ладонь. — Потанцуем? — Она вскинула бровь, глядя на него с лёгким недоверием. — Музыки нет. — Не нужна. — Он чуть повёл плечом. — Я поведу. Слушай моё дыхание. Девушка встала. Медленно, будто пробуя воздух перед шагом. Положила руки ему на плечи. Он обнял её за талию — легко, без давления, оставляя ей пространство для отказа. Она не отступила. Они начали двигаться. Без музыки, без счёта. Только под звук их дыхания — вдох, выдох — под плеск воды внизу, под шёпот ветра в яблонях. Он вёл. Она закрыла глаза и отдалась. Когда она открыла глаза снова, закат уже почти погас, но в них всё ещё горело золото. Он смотрел на неё так, как смотрят на свет в конце тоннеля — с надеждой, с болью, с желанием никогда не отпускать. Мурильо смотрела на него, он на неё. Её глаза блестели в закатном свете, губы были чуть приоткрыты. Серхио наклонился и поцеловал. Этот поцелуй был не таким, как утром — не нежным, не медленным. Он был жадным, глубоким, с языком, с тихими стонами, которые срывались с её губ и таяли в его рту. В нём была страсть, которая копилась весь день — пока она смеялась на смотровой площадке, пока он поправлял очки, пока их руки искали друг друга под столом, пока они смотрели, как Лола и Игнасио празднуют семь лет, и думали о том, сколько будет у них. Её пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе, сжимая у корней, не давая отстраниться. Её язык встречался с его, отступал, снова дразнил. Её дыхание стало частым, прерывистым, и он чувствовал, как её сердце колотится, прижавшись грудью к его груди. Мужчина прижал её к себе, чувствуя, как её тело горит, как она дрожит, как она хочет его — здесь, сейчас, не дожидаясь ночи, не уходя в спальню. Их руки двигались в унисон. Её пальцы скользнули по его груди, вцепились в край его футболки, потянули вверх — торопливо, почти срывая, оголяя его пресс, грудь, тёмную дорожку волос, уходящую вниз. Маркина поднял руки, помогая, и через секунду ткань упала на пол, открывая его грудь, живот, плечи, всю ту смуглую кожу, которую она так любила. Её ладони легли на его грудь — сначала робко, потом увереннее, скользнули по соскам, провели по ним большими пальцами, заставив его выдохнуть сквозь зубы. Девушка провела пальцами по его плечам, по груди, по животу, задержалась на ремне. Он подхватил её за бёдра, одним движением усадил на деревянный стол, покрытый скатертью. Она охнула, рассмеялась, но смех замер, когда он встал между её ног, придвинулся ближе, и она почувствовала его член через ткань его брюк и тонкое кружево её трусиков — горячий, твёрдый, пульсирующий. Она смотрела на него, закат светил в её глаза, волосы горели, как пламя, и он видел в них желание, и доверие, и любовь, которую она ещё не сказала словами, но которую он чувствовал каждой клеткой своего тела. Её зрачки расширились, губы приоткрылись, и она провела языком по нижней губе, дразня, обещая. Её руки потянулись к его ремню, расстегнули пряжку, стянули шорты вместе с боксерами. Он помог, освободился, и его член выпрямился, твёрдый, пульсирующий, с каплей предэякулята на головке. Ракель не отвела взгляда — смотрела на него с голодом, с восхищением, с той особенной жадностью, которая бывает только у женщин, которые точно знают, чего хотят. Её руки легли на его член: одна обхватила основание, вторая накрыла его ладонь, когда он потянулся к краю её платья. Серхио поднял платье вверх, медленно, дразняще, открывая её бёдра, кружево трусиков, уже влажное, тёмное пятно на светлой ткани. Провёл пальцами по бедру, по кружеву, надавил, чувствуя, как она выгибается навстречу. — Ты уже готова, — прошептал он, и его голос был хриплым, сорванным. — Для тебя — всегда, — ответила она. Она приподнялась на столе, помогая ему стянуть трусики — медленно, не сводя с него глаз, и когда кружево упало на пол, она осталась перед ним совсем открытой. Писатель замер, глядя на неё. На её гладкий лобок, блестящий от смазки. На её грудь всё еще в платье, тяжело вздымавшуюся от дыхания. На её глаза, полные желания, любви, нетерпения. Она выдохнула, прикрыв глаза, но он сказал: — Смотри на меня. Она открыла глаза. Он взял член в руку, провёл головкой по её влажным складкам — раз, другой, третий, чувствуя, как она пульсирует, как её бёдра приподнимаются навстречу. Она хотела застонать, но он накрыл её губы своими, заглушая звук, который мог бы разбудить весь залив. — Я хочу слышать тебя, — прошептал Маркина ей в губы. — Можешь не сдерживаться, здесь только я. Он вошёл. Медленно. Глубоко. До самого конца, чувствуя, как она раскрывается ему навстречу, как её тело принимает его, сжимается вокруг него. Девушка вцепилась в его плечи, зарылась ногтями в кожу, выдохнула его имя — и он начал двигаться. Сначала медленно, почти лениво, растягивая удовольствие, целуя её шею, покусывая мочку уха, шепча в самое ухо то, чего она не могла разобрать, но что заставляло её дрожать. Его руки скользили по её телу — по спине, по груди, по бёдрам, сжимая, лаская, дразня. Её ноги обвили его талию, притягивая ближе, глубже, не давая выйти. Ритм ускорился. Толчки стали глубже, сильнее, жёстче. Стол под ними скрипел в такт, скатерть сбилась, кружка опрокинулась — чай пролился на дерево, но им было плевать. Закат догорал за их спинами, вода в заливе стала почти чёрной, а они двигались в этом ритме, теряя счёт времени, теряя себя, находя друг друга. Её стоны становились всё громче, всё отчаяннее, и он ловил их губами, мешая с поцелуями, с шёпотом, с её именем, которое повторял как молитву. — Я сейчас, — выдохнула она, её тело выгнулось дугой, голова запрокинулась. — Со мной, — приказал он. Ракель вскрикнула — тихо, отчаянно, — и он почувствовал, как её тело сжимается вокруг него, как она выгибается, как её пальцы впиваются в его кожу, и она кончила с тихим, почти беззвучным криком — содрогаясь, вцепившись в его плечи, сжимаясь вокруг него пульсирующими, долгими спазмами. Он не сдержался. Он кончил следом — в неё, с рыком, уткнувшись лицом в её шею, чувствуя, как её тело дрожит, как затихает, как она обмякает в его руках. Её имя сорвалось с его губ, и он отдался волне, которая накрыла их обоих, унося куда-то далеко, где не было ничего, кроме них. Она упала на него, тяжело дыша. Её лоб прижался к его лбу, их дыхание смешалось, горячее, сбитое. Он обнял её, прижал к себе. Её лицо было у его шеи, её дыхание — горячим, влажным. — Серхио, — прошептала она. — Мм? — Это было… — она не нашла слов. — Я знаю, — сказал он, целуя её в висок, в уголок глаз, в губы. Телеведущая подняла голову, посмотрела на него. В её глазах блестели слёзы — не грусти, не боли. Счастья. — Я люблю тебя, — вдруг произнесла она. Он замер. Смотрел на неё, и сердце его колотилось где-то в горле. Она сказала это. Сказала. Не «это было не со мной». Не «я тоже». А прямо, ясно, без страха. — Я люблю тебя, — повторила она, проведя пальцами по его щеке, по губам, по ресницам. — Не надо говорить, что ты меня тоже, если не готов. Я просто хотела, чтобы ты знал. Он взял её лицо в ладони, поцеловал — медленно, нежно, как будто у них была вечность. — Я люблю тебя, — сказал он. — С первого дня, наверное. С того момента, как ты стояла на пороге и боялась войти. Я люблю тебя, Ракель, так, что не могу дышать, когда ты не рядом. Я люблю тебя, я люблю тебя… Она улыбнулась. Они сидели на веранде, обнявшись, глядя на звёзды, которые зажигались над заливом. И Серхио думал о том, что этот день был самым длинным в его жизни. И самым коротким. И самым счастливым. --- Они сидели на веранде, обнявшись, глядя на звёзды, которые зажигались над заливом. И она думала о том, как странно — прожить тридцать четыре года, построить карьеру, добиться успеха, узнать тысячи людей, а любовь найти в ювелирном магазине, куда зашла купить серьги для подруги. Под дулом пистолета. На полу, среди осколков стекла, когда человек со шрамом на лбу целился ей между глаз, а другой человек закрыл ей рот рукой, чтобы она не закричала, и спас ей жизнь. Она думала о том, что если бы в тот день она не рассталась с Альберто, если бы не решила купить серьги для Моники, если бы вошла в магазин на минуту раньше или позже, если бы он не вошёл в тот же магазин в тот же час, если бы грабители выбрали другой день — они бы никогда не встретились. Или встретились бы на перекрёстке, разошлись, не заметив друг друга, и прожили бы свои жизни, не зная, что где-то рядом есть тот, кто мог бы стать всем. Мурильо думала о том, что её любовь родилась не в нежности, не в спокойствии, не в долгих прогулках под луной. Она родилась в страхе, в крови, в тишине, когда он закрыл ей рот ладонью, и она почувствовала, что не одна. Что есть кто-то, кто защитит. Кто не дрогнет. Кто будет рядом. Мужчина думал о том, что никогда не говорил этих слов. Никому. Даже Марисоль. Он думал, что это не для него. Что он не умеет, не создан, не хочет. А оказалось, что умеет. Просто не с кем было. И эти слова, которые он произнёс сегодня, были самыми честными в его жизни. Честнее, чем все его книги, все интервью, все разговоры с матерью, которая ждала от него признания, которое он не мог дать. Потому что не было того, кому можно было бы сказать. Он думал о том, что если бы в тот день он не зашёл в ювелирный, если бы передумал, если бы не решил купить кольцо, которое так и не купил, — он бы никогда её не встретил. Или встретил бы на улице, в кафе, в метро, и не узнал. Прошёл бы мимо. И прожил бы свою жизнь, не зная, что это она. Та, ради которой стоило пройти через выстрелы, через страх, через бегство, через этот дом на краю света, через эти недели, которые изменили всё. Она подумала о том, что теперь всё изменится. Не внешне — они всё так же будут жить в этом доме, пить кофе по утрам, спорить, чей лучше, ходить в магазин к Конче, купаться на закате. Но внутри — всё. Потому что теперь у них есть эти слова. Теперь они знают. И это знание делает их уязвимыми — потому что теперь есть что терять. И сильными — потому что теперь есть за что держаться. Он подумал о том, что она — первая женщина, которой он сказал «я люблю тебя». И последняя. Серхио знал это так же точно, как знал, что будет писать всю жизнь. И если раньше он писал, чтобы понять мир, то теперь он будет писать, чтобы рассказать ей о нём. Или о ней. Или о них. Он не знал. Знал только, что слова теперь будут другими. Потому что он стал другим. Она подумала о том, что в Мадриде, когда всё закончится, она вернётся к своей жизни. К новостям, к красным дорожкам, к Монике с её ребёнком, к маме, которая будет ждать внуков. Но теперь в этой жизни будет он. И это было страшно и радостно одновременно. Страшно, потому что она никогда никого не впускала в свою жизнь по-настоящему. Радостно, потому что он был тем, кого стоило впустить. Он подумал о том, что его мать будет рада. Что она наконец сможет перестать давить на него, перестать ждать, что он остепенится, перестанет бояться. Потому что он больше не боялся. Или боялся, но уже не так. Или боялся, но это не имело значения, потому что страх не мешал ему хотеть быть с ней. Ракель подумала о том, что не знает, сколько это продлится. Неделю, месяц, год, всю жизнь. Что никто не знает. Но сейчас, в этот момент, когда он держал её в своих руках, когда его сердце билось в такт её сердцу, когда залив дышал у их ног, а звёзды зажигались одна за другой, — сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что они здесь. Что они выжили. Что они нашли друг друга. Что они сказали. Что они знают. Он подумал о том, что впервые в жизни ему не нужно ничего придумывать. Не нужно сочинять сюжет, подбирать слова, искать правильную интонацию. Всё было просто. И эта простота была важнее всех написанных им страниц. Потому что их история, которая началась под дулом пистолета, на полу ювелирного магазина, оказалась не детективом, а самой настоящей любовью. И он, писатель, который всю жизнь выдумывал преступления, наконец-то жил в той истории, которую не надо было выдумывать. Она была настоящей. Она была его. --- Прошло два дня с того вечера, когда они впервые сказали друг другу «я люблю тебя» на веранде, глядя на закат. Два дня, которые пролетели как один — утро, кофе, сад, ноутбук, купание, смех, ночи, когда они засыпали в обнимку и просыпались, переплетённые, не желая отпускать друг друга. Фуэнтес заезжал накануне — привёз свежую рыбу, сказал, что новостей нет, полиция всё ещё работает. Посидел на веранде, выпил чаю, уехал. Ничего не изменилось. Или изменилось всё, но только для них. Вечером они решили приготовить ужин. Запечь рыбу с овощами в духовке — давно не делали, захотелось чего-то праздничного. Ракель открыла духовку, заглянула внутрь, потом в шкафы, потом снова в духовку. — У нас нет формы, — сказала она. — Совсем нет. Ни для рыбы, ни для овощей. — Может, запечём на противне? — Серхио подошёл, заглянул ей через плечо. — На противне? Всё потечёт. Нужна глубокая. — Она выпрямилась, вытерла руки о полотенце. — Сходи к Лоле. У них наверняка есть. Спроси, может, дадут на вечер. — Только рубашку надену. — А я пойду за зеленью, — сообщила она. — В саду петрушка уже переросла, надо срезать. А ты сходи к соседям. И попроси глубокую. — Писатель убрал со стола противень, поцеловал её в щёку. — Хорошо. Я быстро. — Не быстро, — улыбнулась она. — Спроси, как у них дела. Лола обидится, если ты просто возьмёшь форму и убежишь. — Хорошо, — пообещал он. — Поговорю. Серхио вышел через парадную дверь, насвистывая что-то себе под нос. Ракель сняла с вешалки садовые перчатки, вышла через веранду в сад. Солнце уже садилось, залив был спокойным, гладким, розовым. Она наклонилась над грядкой с петрушкой, срезала несколько пучков, потом перешла к базилику, к укропу. Зелень пахла свежо, остро, по-летнему. Она улыбалась, думая о том, как они будут сидеть на веранде, есть рыбу, пить вино, смеяться. Она не видела, как к калитке подъехала машина. Не слышала, как открылась дверь. Как кто-то вошёл в дом через ту же дверь, из которой только что вышел Серхио. Когда она вернулась, с пучком зелени в одной руке и садовыми перчатками в другой, дома было тихо. Слишком тихо. Она шагнула через порог веранды, вошла в гостиную. Он стоял у окна. Тот самый. Со шрамом над левой бровью — белым, выпуклым, который она запомнила на всю жизнь. В руке — пистолет с глушителем. Чёрный, длинный, направленный на неё. Девушка замерла. Зелень выпала из рук, перчатки упали на пол. В голове за секунду пронеслось всё — выстрелы в ювелирном, кровь на кафеле, его лицо, когда он снял балаклаву. И голос Серхио: «Если будешь молчать, нас не тронут». Она молчала. Он шагнул к ней. Быстро, бесшумно. Пистолет смотрел ей в живот, в грудь, в лицо. Он был ниже, чем она запомнила, или просто сейчас она смотрела на него сверху вниз, не в силах пошевелиться. — Молчи, — предупредил он. Голос был низкий, хриплый, тот самый, который она слышала в магазине, когда он сказал: «Они видели моё лицо». — Крикнешь — будешь умирать долго. Мучительно. Поняла? Она кивнула. Он схватил её за руку, рывком развернул, прижал к себе. Холодный металл коснулся шеи. Она закрыла глаза. В голове пульсировало одно: «Серхио. Не приходи. Не возвращайся. Пожалуйста.» Грабитель толкнул её к стулу у письменного стола — того самого, за которым Серхио писал каждое утро. Ткнул в плечо, заставляя сесть. Достал из кармана верёвку, быстро, умело стянул ей руки за спиной, примотал к спинке. Потом ноги — к ножкам. Она не сопротивлялась. Не могла. В горле стоял комок, но она держала рот закрытым. Он вытащил из другого кармана тряпку — грязную, серую — и заткнул ей рот. Пахло бензином и потом. Её затошнило, но она не двинулась. Он отошёл, осмотрел её, как вещь. Потом подошёл к окну, выглянул на улицу. — Твой мужик скоро вернётся, — сказал он, не оборачиваясь. — Подождём. Мурильо сидела, глядя на его спину, на пистолет, который он держал опущенным, на закат за окном, который догорал, окрашивая залив в багровый. И думала о том, что Серхио идёт к дому. Что он сейчас увидит чужую машину. Что он войдёт. Что он всё сделает правильно. Что он спасёт её. Как в тот раз. Только бы он не пострадал. Только бы он был жив. Только бы… За окном послышались шаги. Грабитель повернулся, вскинул пистолет, направив на дверь. Она зажмурилась. Серхио шёл к дому, в руках — форма, которую дал Начо. Он смеялся, спрашивал, что они готовят. Мужчина шёл, улыбаясь, думая о том, что скажет Ракель, когда увидит форму — красивая, керамическая, с голубой каймой. Она обрадуется. Он подошёл к калитке и замер. У дома стояла машина. Серая, незнакомая, с тонированными стёклами. Никогда он не видел её здесь. Никогда. Сердце ухнуло вниз. Маркина бросил противень у калитки, рванул к двери. Она была открыта. Он влетел в дом. Телеведущая сидела на стуле у его письменного стола. Руки связаны за спиной, ноги примотаны к ножкам, во рту — тряпка. Рядом с ней стоял он. Тот самый. Со шрамом над левой бровью. Пистолет с глушителем смотрел ему в лицо. — Закрой дверь, — произнёс грабитель. — И не шуми. --- Только Игнасио закрыл дверь за Серхио, в кармане завибрировал телефон. Он вытащил его, посмотрел на экран — четыре пропущенных от Маркеса. Пятый звонок шёл сейчас. Он нажал ответить, отходя от двери, и прижал трубку к уху, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. — Слушаю. — Четырнадцать минут назад в Агуете въехал серый седан, тонированные стёкла, номера не наши. Движется в сторону вашего объекта. Я не смог дозвониться раньше, ты не отвечали. Голос Маркеса был ровным, но Лео Гонсалес — для соседей просто Начо, весёлый столяр, который вечно возится в мастерской и подшучивает над женой, — услышал в нём то, что скрывалось под спокойствием. Тревогу. Он знал это чувство. Когда ты на посту, видишь что-то, а тебе не отвечают, секунды тянутся как часы. Когда ты знаешь, что где-то там, в нескольких минутах езды, находятся люди, за которыми ты должен следить, а их жизнь может зависеть от того, насколько быстро ты передашь информацию, — это чувство въедается в кожу. — Диана в душе, — зачем-то сказал он, отходя от двери, голос его был спокойным, но рука, сжимавшая телефон, слегка дрожала. — Я отвлёкся, один из объектов заходил. Машина где сейчас? — В городе. — Маркес сделал паузу, и Гонсалес услышал, как он переводит дыхание. — Судя по времени, она уже проехала мимо вас. Наверняка уже на месте. Я остаюсь на въезде, если выедет — увижу. Мужчина уже шёл к стене гостиной, которая для постороннего глаза выглядела как самый обычный книжный шкаф. Старые книги в потрёпанных переплётах, которые он и напарница привезли с собой, чтобы придать дому жилой вид. Фотография в рамке, которую они купили на рынке, — чужие люди, чужие улыбки. Всё для того, чтобы никто, ни один случайный гость, ни один любопытный сосед не заподозрил, что за этой стеной скрывается нечто большее. Он отодвинул боковую панель, и его пальцы, знавшие каждую деталь этого тайника, набрали код. Шесть цифр. Дата, которая ничего не значила для этого места, но была их с «Лолой» — день, когда они впервые вышли на задание вместе, три года назад. Металлическая дверь бесшумно открылась, и на него пахнуло холодом и металлом. Бронежилеты, пистолеты, обоймы, рации, аптечка. Всё, что нужно для работы, о которой их соседи не должны были знать. Работы, ради которой они оставили свои настоящие имена, свои настоящие лица, свои настоящие жизни. Они с напарницей были в паре уже три года. За это время их кидало из Мадрида в Барселону, из Барселоны в Валенсию, с одного задания на другое. Везде — новые лица, новые имена, новые легенды. Он был бизнесменом, она — дизайнером интерьеров. Он был профессором университета, она — художницей. Он был столяром, она — учительницей рисования. Каждый раз они становились кем-то новым, и каждый раз это «кто-то» начинал чувствовать себя настоящим. Они даже сами иногда путали, где заканчивается легенда и начинается их собственная жизнь. Сюда, в Агуете, их прислали за день до того, как должны были привезти свидетелей. Сняли дом в нескольких кварталах от объекта — достаточно близко, чтобы контролировать ситуацию, достаточно далеко, чтобы не вызывать подозрений. Соседям сказали, что устали от шумного города, что ищут тишины, что хотят начать новую жизнь у моря. Соседи поверили. Они всегда верили. — Понял. Жди. Он сбросил звонок, сунул телефон в карман. Руки двигались быстро, точно, без лишних движений. Бронежилет — он натянул его через голову, затянул липучки, чувствуя, как привычный вес ложится на плечи. Пистолет — проверил обойму, передёрнул затвор, поставил на предохранитель. Вторая обойма — в карман джинсов. Он даже не снял ту одежду, в которой ходил по дому. Не было времени. Из ванной вышла девушка. На голове — полотенце, лицо свежее, без макияжа, который она носила здесь, в этой деревне, чтобы никто не узнал в ней агента Диану Рохас. Она остановилась на пороге, увидела его, бронежилет, оружие на кровати. Не спросила, что случилось. За три года работы в паре слова стали почти не нужны. Она смотрела на него, и в её глазах было то же, что и в его — спокойствие, которое держалось на привычке, и где-то глубоко внутри — холодная решимость. — Машина. Серая. Въехала четырнадцать минут назад, — сообщил он, и его голос был ровным, как будто он сообщал, что на обед будет рыба. — У нас мало времени, Рохас. Она кивнула. Развернулась, ушла в спальню. Через минуту вышла — бронежилет, чёрная футболка, пистолет в руке. Полотенце упало на пол, мокрые волосы прилипли к шее, но она даже не заметила. Сейчас было не до этого. Подошла к нему, взяла вторую обойму, проверила, легко ли входит. Их пальцы встретились на холодном металле, и она на секунду задержала его руку в своей. — Мы пойдём по пляжу, Гонсалес, — прошептала она, снимая пистолет с предохранителя. Голос её был тихим, но в нём не было сомнений. — Если преступник не один, второй может быть в машине. Нужно подойти незамеченными. Ты готов? Он проверил свой пистолет в последний раз. Посмотрел на неё. На мокрые волосы, на тёмные круги под глазами, которые она не успела скрыть. На её руку, которая лежала на его руке. — Готов. Агент кивнула. Они вышли через заднюю дверь, спустились к воде. Пляж был пуст, залив темнел, чайки уже стихли. Вдалеке, за яблонями, виднелся дом. Белые стены, красная крыша. И у калитки — серый силуэт машины, которого там не должно было быть. Они шли быстро, держась у самой воды, где камни и набегающие волны скрывали звук их шагов. Галька хрустела под ногами, но море заглушало всё. Влажный воздух обжигал лёгкие, и где-то внутри, под бронежилетом, сердце колотилось ровно, привычно. — Вижу движение, — сказала Рохас, кивнув в сторону дома. — Есть, — ответил Гонсалес. Они ускорили шаг. Дом приближался, и в его окнах горел свет, а за стеклянной дверью веранды двигались тени. Они шли, и каждый шаг отдавался в висках, и каждый звук казался слишком громким. Но они не останавливались. Потому что там, в доме, были люди, которых они должны были защитить. Не по приказу. Не потому, что так надо. А потому, что за эти три недели они стали не просто объектами. Они стали своими. --- Серхио смотрел на пистолет, направленный ему в грудь. Чёрный, длинный, с глушителем, который делал его ещё более страшным — будто смерть здесь была делом тихим, будничным, привычным. Он думал о том, что в его книгах герой в такой ситуации всегда знал, что сказать. Находил нужные слова, чтобы отвлечь убийцу, выиграть время, переиграть его. В жизни слова не шли. В горле пересохло, мысли путались, и единственное, что он видел, — это Ракель. Её лицо, бледное, мокрое от слёз, её глаза, которые смотрели на него, и в них не было страха за себя — только за него. — У меня есть деньги. — Голос прозвучал хрипло, чужим. — Много денег. Счета в банках, гонорары. Я отдам всё. Всё, что хочешь. Только не трогай её. Грабитель усмехнулся. Криво, одними уголком губ, и Серхио увидел, что зубы у него жёлтые, неровные, что на лбу, над левой бровью, белеет старый выпуклый шрам — тот самый, который он запомнил в ювелирном, когда грабитель сорвал балаклаву и посмотрел на них. — Деньги? — переспросил он. Голос был низкий, спокойный, даже ленивый, но в нём чувствовалась сталь. — Из-за вас я в международном розыске. Моя рожа во всех участках. Мои фотки у каждого полицейского в телефоне. Деньги не сделают меня невидимкой. Единственный выход — месть, чтобы вы забыли моё лицо. Навсегда. Серхио почувствовал, как холод пробежал по спине. Он слышал эти слова. В том магазине, когда грабитель снял балаклаву и посмотрел на них, он сказал то же самое: «Они видели моё лицо». Тогда прозвучал выстрел, и охранник упал. Тогда выстрела избежали только благодаря сирене, которая завыла за окном. Сейчас сирены не будет. Ракель сидела на стуле, привязанная к спинке, к ножкам. Её руки онемели, верёвка впивалась в запястья, но она не чувствовала боли. Она смотрела на того, кого поюбила. На его руки, поднятые в жесте сдачи. На его лицо, бледное, но спокойное — она знала эту маску, он надевал её, когда было страшно, когда нужно было держаться. В ювелирном он был таким же. Спокойным. Сосредоточенным. Живым. Она верила, что он спасёт их. Как в тот раз. Только бы он не пострадал. Только бы он был жив. Маркина перевёл дыхание. Нужно было говорить. Нужно было тянуть время. Может быть, Фуэнтес приедет. Может быть, Лола с Игнасио что-то заподозрят. Может быть, кто-то заметит чужую машину. Он не знал. Знал только, что если замолчит, грабитель выстрелит. — Ты прав, — согласился он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Деньги не решат твою проблему. Но если ты нас убьёшь, ты станешь убийцей известных людей. Мои книги читают миллионы. Её новости смотрят миллионы. Это совсем другое, чем ограбление. Тебя будут искать совсем по-другому. С утроенной силой. Ты это понимаешь? Грабитель чуть склонил голову, разглядывая его. В его глазах не было сомнения — только холодная, просчитывающая оценка. Он думал. Или делал вид, что думает. Или просто наслаждался моментом власти. — Ты умный, писатель, — сказал он наконец. — Но я тоже умею думать. И я решил. Вы оба сегодня умрёте. А я уйду. И меня никто не найдёт. Уже четыре недели ищут — и не нашли. И не найдут. Зато я вас нашел. Он перевёл пистолет с Серхио на Ракель. Потом обратно. Проверял, кто больше боится. Кто быстрее сломается. Серхио не двинулся. Только сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Ты смелый, — заключил грабитель. — Я уважаю смелых. Поэтому убью тебя первым. А она посмотрит. Потом я убью её. Он медленно поднял пистолет, наводя на лицо Серхио. Тот смотрел в чёрный кружок дула и чувствовал, как время замедляется. Каждая секунда растягивалась в вечность. Он думал о том, что не успел сказать ей главного. Что она уже знает, но он не успел сказать ещё раз. Что он не успел прожить с ней ту жизнь, которую они обещали друг другу на веранде, глядя на звёзды. Ракель смотрела на пистолет, направленный на мужчину, и чувствовала, как внутри неё всё обрывается. Она дёрнулась, пытаясь освободить руки, но верёвка впилась в запястья, не пуская. Она пыталась крикнуть, но кляп во рту превращал крик в мычание, которое никто не слышал. Она смотрела на его лицо — спокойное, даже сейчас спокойное — и чувствовала, как слёзы текут по щекам, как сердце разрывается на части. Она не могла потерять его. Не сейчас. Не после всего. Не после того, как они нашли друг друга. --- Диана Рохас и Лео Гонсалес шли по пляжу. Вода плескалась о камни у самых их ног, луна только начинала подниматься, и её свет скользил по воде, делая её серебряной, холодной. Они шли быстро, но беззвучно — привычка, въевшаяся в кровь за годы работы. Диана — впереди, Лео — на шаг позади, прикрывая тыл. В руках — пистолеты, направленные вниз, но готовые взметнуться в любую секунду. Диана смотрела на дом. Белые стены, красная крыша, стеклянная дверь веранды, за которой горел свет. И тени. Три тени. Одна — на стуле, связанная. Вторая — стоящая у окна. Третья — с поднятыми руками. Её сердце ёкнуло, но она не сбавила шага. Нельзя. Не сейчас. Они свернули с пляжа, поднялись к калитке сада. Яблони стояли чёрными силуэтами, верёвка для белья белела в сумерках, грядки темнели влажной землёй. Лео двинулся вперёд, пригнувшись, держась за стволы яблонь. Диана прикрывала его, держа пистолет наготове. Они подошли к веранде. Стеклянная дверь была закрыта, но за ней, в свете комнаты, они видели всё. Грабитель стоял спиной к веранде. Пистолет направлен на Серхио. Ракель сидела на стуле у письменного стола, связанная, с тряпкой во рту. Лео поднялся на первую ступеньку. Бесшумно. Диана осталась внизу, прижавшись к стене, её пистолет смотрел в стекло. Она видела лицо Ракель — бледное, мокрое от слёз, глаза широко открыты. Она видела Серхио — руки подняты, лицо спокойно, но она знала эту маску. Она видела её много раз. На лицах заложников, которые пытаются выиграть время. --- Маркина всё ещё стоял, глядя в дуло пистолета. И вдруг краем глаза, через стеклянную дверь веранды, за спиной грабителя, он увидел движение. Два силуэта. Они были уже близко — у самой веранды. Пистолеты в руках. Он не различал лиц — было уже темно, очки сползли. Но он понял: это не сообщник. Это — помощь. Он не подал виду. Не изменил выражения лица. Не сделал ни одного движения, которое могло бы насторожить грабителя. Только смотрел в чёрный кружок дула и ждал. Ракель сидела вполоборота к веранде. Она не видела, что происходит снаружи. Она смотрела на Серхио, на пистолет, на шрам над бровью грабителя, который она запомнила на всю жизнь. И вдруг она заметила, как взгляд писатель осторожно скользнул в сторону. К веранде. К стеклянной двери. Она проследила за его взглядом и увидела. Там, за стеклом, стояла Лола. Мокрые волосы прилипли к щекам, чёрная футболка, пистолет в руке, направленный в спину грабителя. Мурильо почувствовала, как сердце пропустило удар. Лола. С пистолетом. Это — спасение. Это не соседка. Это не та, за кого она себя выдавала. Это — спасение. Агент встретилась с ней взглядом. Прижала палец к губам. «Молчи». Ракель сжала челюсть, чувствуя, как кляп впивается в уголки губ. Отвела глаза. Посмотрела на Серхио. Он продолжал говорить, продолжал отвлекать грабителя. Не давал ему обернуться. За его спиной, за стеклянной дверью, Лео взялся за ручку. Потянул. Дверь открылась бесшумно — он сам смазывал петли перед заездом свидетелей, чтобы не скрипели. Шаг. Ещё шаг. Пистолет упёрся в поясницу грабителя. — Не двигаться, — голос тихий, спокойный, без паники. — Опусти оружие. Грабитель замер. Его рука с пистолетом задрожала. Ракель выдохнула — сквозь кляп, сквозь слёзы, сквозь страх, который душил её всё это время. Всё. Всё кончено. Она смотрела на Серхио, на его лицо, на его глаза, которые смотрели на неё, и чувствовала, как из глаз текут слёзы облегчения. Он жив. Он будет жив. Грабитель медленно, очень медленно начал опускать руку. И в этот миг он рванул в сторону, вскидывая пистолет. Прозвучал выстрел.