Особенности понимания эксперимента 1006

Престон Уиллард хороший человек. По крайней мере, последние годы он старается хотя бы внушить себе это. Его жизнь изменилась после Часа Радости и не сказать, что десять лет он страдал, но в последние несколько лет с приходом одного конкретного человека стало разительно лучше. Теперь он спокойно выбирался на фабрику, разговаривал с Ангелом время от времени, проводил часы, болтая с Харли о новых опытах и экспериментах. И самое главное: Прототип... Нет, Олли наконец-то перестал его скрывать и прятать в своем логове. Да, то место всё ещё оставалось его домом, но теперь он мог хотя бы быть со всеми, а не проводить недели, месяцы, годы в одиночестве. Никто не обещал, однако, что будет совсем легко. Оливер изменился, это было заметно, но вместе с переходом характера из стадии «я злой опасный монстр фабрики, бойтесь меня» к итогу «хороший Олли, что в душе остаётся ребёнком», случился переход спокойных будней в состояние извечных приключений. Спокойных дней почти не осталось, и порой Престон думал, что может написать огромную автобиографию, которая точно станет бестселлером в области фантастики. Поначалу всё было более, чем хорошо. Чудовище фабрики поначалу находилось на стадии отрицания и его отношения к человеку были из области: принеси, почини, не возникай, не мешай, уйди. И казалось бы, всё прекрасно. Нападки на игрушки более менее прекратились, хрупкий мир был восстановлен, а Прототип начал меняться, пусть и совсем немного, в лучшую, более понимающую сторону. Но потом начались странности. Тогда, ещё в самом начале, Престон не особо на этом акцентировал внимание, но со временем понял, что звоночки были уже тогда. Оливер начал спрашивать некоторые вещи. Абсолютно нормальные, казалось бы, но всё так или иначе касалось их нового жителя. — Прототип... — называть Олли по имени было все ещё слегка непривычно, но Престон старался, потому что Прототип в какой-то момент сказал, что не возражает против этого. — Олли, к чему ты вообще все это спрашиваешь? Оливер на секунду завис, обдумывая что можно ответить на вопрос Престона. Ему было просто интересно узнать что-то новое, раз уж человек все равно остался жить на фабрике, но в душе, которой уже давно не было, пульсировало странное чувство. Прототип умеет имитировать голоса, он хитрый и умный, но идентифицировать свое отношение к человеку не мог, а потому шёл давно проторенным путем: расспрашивал. — О чем это ты, Престон? Я задал вопрос, ответь на него. — доброжелательно отозвался Оливер. — Люди живые, а потому болеют. Это... Физиология. — Пчелокис подбирал слова осторожно, переминаясь с лапы на лапу и слегка покачиваясь, — Видимо, он где-то простыл и его организм отреагировал определенным образом. Это нормальное явление, в конце концов тут... Не курорт, местами бывает холодно, думаю, проблема может быть в этом. Прототип задумался. Он посмотрел на свои руки, потом на Престона, поблагодарил голосом какого-то ученого и довольно быстро ушёл. Его непонимание было связано со временем. Проведя столько лет как не человек, он подзабыл о том, что люди действительно склонны болеть. Больно им было, это он помнил, ведь убивал их, но вот болезни... С этим вопросом возникли проблемы, он знал, как вылечить, но не знал, почему это его так заботило. Престон подумал, что это просто единичный случай. В конце концов, мало ли почему Прототипу захотелось с этим разобраться. Может терять ценного работника не хотел. — Ты хочешь что?.. Чем больше таких единичных случаев происходило, тем больше Престон убеждался, что все не так просто. Прототип особенный, его сотворили как нечто идеальное для жизни, но в исследованиях Людвига и остальной команды учёных не было ни единого слова об эмоциях, которые доступны Оливеру. Считалось, что Прототип не способен испытывать ничего, кроме базовых чувств, без которых никакое существо не способно существовать как социальный вид, но теперь Престон в этом сомневался... — Ну просто ответь, как можно порадовать кого-то? — Прототип, последним, кого ты радовал, был Харли в час Радости. Всё, после этого ты не радовал никого. — Не правда, Престон! Я радовал своих подчинённых неоднократно в эти десять лет... — возразил Прототип, свесив голову к лицу Пчелокиса. Нет, тут спорить было бесполезно, ведь частично правда в этом была. Но в большинстве своем... Уиллард вздохнул. Он не будет давить на больную мозоль, не будет. — Ладно. А что именно ты хочешь сделать? Ну, знаешь, мне бы понимать контекст твоего желания порадовать... Этого кого-то. — Ну, я хочу сделать что-то, что понравится живому существу. И, чтобы этот кто-то выжил. Намёки были ясны как день, но Престон не зря так долго числился в штате сотрудников — распознавать даже самые тонкие предпосылки и чужие желания он умел. — Ты хочешь порадовать Мясника? — прямо спросил он, сев на мягкой подушке. — Да. — Оливер отвернулся к огромному окну, из которого открывался вид на «Лучшее Место». — Игрушкам он нравится. Он выходил многих. Я вернул ему голос и вроде как этого достаточно, но... Мне кажется, стоит как-то отблагодарить его за оказанную помощь. Простого спасибо тут явно не будет достаточно. Престон посмотрел на него удивлённо. Раньше Прототип делал что-то исключительно ради выгоды и какую-то благодарность получали игрушки исключительно за что-то действительно выдающееся. То есть это была редкость такого высокого уровня, что Уиллард даже растерялся. Говорить Оливеру о том, что он уже лет пять никого не хвалил по настоящему было глупо. Он явно не считал других достойными частой похвалы. Ему проще было убить, чем похвалить. Поэтому этот вопрос действительно заставил задуматься. — Мне кажется, что возврат голоса — это равноценная услуга за помощь. В конце концов ты сделал то, что обычно неподвластно людям. Ну, по крайней мере, раньше было неподвластно. Редко кто брался за операции по возвращению голоса, пока я ещё работал. Подобное не то чтобы было распространено. На самом деле у Престона были идеи, как отблагодарить человека хотя бы за то, что Прототип перестал убивать всех неугодных из-за того, что зачесалась левая клешня, но сейчас ему, как исследователю, было интересно увидеть реакцию. — Ты так считаешь? — спросил Прототип, наклоняясь ближе к Престону. Шестое чувство подсказывало, что Олли не был доволен ответом, но для чистоты эксперимента необходимо закрепить результат. — Да. К тому же, ты же не хочешь ставить его в неловкое положение. Ты же считаешь его просто полезным сотрудником? Или нет? Шут замер над ним. Вопрос практически ставил его перед выбором: признать, что он просто пользуется чужими руками, либо дать понять, что Ангел всё же имеет какие-то особенные права. — Он полезен. А полезных сотрудников всё же необходимо иногда поощрять, чтобы их уровень заинтересованности в нынешней рабочей ситуации не упал. — произнёс разноголосо Прототип. — Значит, он всё же очень полезный, раз ты хочешь показать ему, что его навыки тут необходимы ещё какое-то время? — осторожно уточнил Престон. — Мясник пока достаточно полезен, чтобы не убивать его сейчас и сделать так, чтобы он захотел остаться по дольше... Тогда всё звучало более чем логично. Пока Ангел не пришел к нему сам и Престон не узнал, что отношения у них теперь мало похожи на просто рабочие... — Так что получается... Ты почти открыто с ним флиртуешь? — Пчелокис сидел с отвисшей пастью, не в силах переварить услышанное. За столько лет никто и никогда не позволял себе, ну кроме совсем отбитых, флиртовать с чудовищем фабрики, а Ангел просто взял и... — Ну в целом да. А что такого? — спросил Ангел, словно вообще не видел в этом проблемы. Возможно, это был сон. Возможно сейчас Престон проснётся в своей комнате и поймёт, что никакого Ангела никогда и не было, а это все плод больной фантазии. — Последний, кто с ним рискнул пофлиртовать, уже давно лежит сгнившей тряпочкой на нижних уровнях, — ответил Престон, ощущая как дёргается глаз. — А так, в целом, ничего особенного. Действительно, каждый день такое происходит... — Да брось. Вы так его демонизируете, а он оказывается не так уж и плох. Нет, разумеется, я в курсе, что он был тираном, чудовищем фабрики и всё такое, но сейчас он довольно хорошо относится ко мне. Я ведь перечил ему, поступал как хотел и при этом он всё ещё не убил меня. Мне кажется, он понимает, что для него в данный момент это не выгодно. А флирт... Это просто довольно забавно, я впервые видел, как он пытается уйти от ответа, в буквальном смысле сбегая, ха-ха-ха. Престон слушал это и у него бежали мурашки по спине. То, что описывал Ангел не вписывалось в стандарт поведения Прототипа. Вообще не вписывалось. Раньше за такое он бы уже давно убил. Что изменилось?... — Будь на твоём месте кто-то другой, кто угодно, он бы не вёл себя так. Ты просто особенный, тебя не коснулись старые порядки Прототипа. Просто повезло, — ответил Престон и мысленно усмехнулся картине смущенного Оливера. — Но хорошее отношение к тебе не означает хорошее отношение к нам, поэтому мы не демонизируем его, мы просто обозначаем факты. Честно говоря, Престон ещё все преуменьшил. Оливер был и остаётся хищником в своей среде обитания, у которого порой проскакивали занятные, несколько детские замашки, а значит его настроение менялось как погода, и в любой момент он мог уничтожить игрушку просто потому что она не вовремя попалась под руку. Потом, если захочет, перешьет её обратно, но каждый такой раз приносил с собой психологическую травму для бедных пушистых обитателей фабрики. Думая о последствиях, Престон очень хочет думать, что это помешательство на человеке временное, что оно не принесет им новых проблем. С того момента время тянулось медленно. Престон выступал в роли свободного слушателя и замечал, что с каждым пройденным днём отношение Прототипа всё больше походило на своеобразную, особенную по понятным причинам заботу. Прототип рассказывал о нём так, словно нашёл нечто особо занимательное, что ему хотелось изучать, впервые не применяя к этому скальпели и ножи. Престон думал, что в целом это нормально, внутренний ребёнок Олли познает хорошее отношение и учится любить или хотя бы заботиться в ответ. До пубертатных приколов оставалось всего несколько месяцев...

***

Для Престона не было секретом, что Ангел человек со стальной волей. Он не ругал детей, твердо, но без фанатизма отстаивал своё мнение с Прототипом, но был на фабрике тот, с кем Ангел казалось ведет постоянную войну. Доктор Харли Сойер при жизни был невыносимым, хотя сам Престон и поддерживал с ним более менее нормальные отношения, но вот другие страдали от скверного характера Харли так, что Пьер выслушивал целый поток жалоб не раз и не два, а практически постоянно. Харли был ходячей проблемой, но не смотря на все огрехи, он был умён и все в компании это понимали. Поэтому руководство и сделало с ним такое. Живая система, которую можно контролировать, в которой можно копаться, чтобы изъять данные. Унизительно для того, кто привык быть всегда правым. Но даже в этом ушлый Доктор высмотрел возможность сделать подлость. Час Радости позволил ему наконец-то обрести свободу. Да, свобода эта была своеобразной, Прототип не спешил доверять ему даже на сотую долю процента, но признанный, Харли продолжал работать. Спорить с Прототипом так же, как он спорил в свое время с Лейтом было невозможно. Прототип решал вопросы быстро и если бы Доктор оставался таким же наглым, свои десять лет он бы точно не прожил. Казалось бы, отлаженная система, так было бы и дальше, не приди на фабрику Ангел. Престон знает, что отношения у Ангела и Харли метались от дружеского «иди нахуй» до почти реального желания друг друга убить. Сойер признавал, что Ангел не совсем пропащий и что зачатки ума у него всё-таки есть. Ангел в ответ признавал, что порой засунутый язык в жопу спасает Харли жизнь вот уже десять лет. Наблюдать за их спорами можно было бесконечно, ведь затихали они лишь когда приступали к работе или обучению. Прототип этих отношений не понимал. Неоднократно даже предлагал Ангелу вмешаться, ведь создавалось впечатление, что Харли постоянно только и делает, что прессует Ангела, а тот огрызается в ответ. Престон предположил, что это крайне своеобразная дружба, ведь при необходимости именно Харли, как правило, первым помогал Ангелу с данными, новыми опытами и во времена, пусть и редкие, когда они не ругались, они общались как хорошие знакомые. Прототип всё ещё достаточно скептически относился к этому, а в какой-то момент Престон заметил, что отношение паучьего шута к этим перепалкам становится чересчур личным. Раньше он просто беспокоился, что хорошему работнику доставляют хлопоты, это могло сказаться на работоспособности, а потому он старался вмешаться. А теперь всё вылилось в странную, несколько нетипичную проблему: Ангел проводил много времени с Харли, пока собирал документы по всей фабрике, что бесило Прототипа. Он раздражался, всё более бурно реагировал на резкие слова в свой адрес, а потом и вовсе пришёл в крайне раздражённом настроении. Престон попытался указать, что виноват в гневе Ангела отнюдь не он, а то, что никто за столько лет не озаботился о том, чтобы сохранить документы. На что получил неожиданный ответ. — Да при чем здесь это! — недоуменно взвился Прототип. — А что тебя тогда волнует? Разве не то, что Ангел накричал на тебя? — Нет! Что за чушь! — Тогда я не очень понимаю суть претензии... — Он проводит всё время с этой Соечкой! А про меня совершенно забыл! — голос Олли сделался почти по детски обиженным и тут до Престона дошло. Конечно, столько лет он привык списывать многое в характере Прототипа на то, что он контролирующий и манипулирующий, что некоторые вещи просто пропустил мимо себя. Его озарило так сильно, что всё встало на свои места. И эти всплески неожиданных решений, и эта почти одержимость чужим комфортом, и это желание помогать практически всегда. И даже то, как сейчас Олли злился на то, что Ангел не с ним и «забыл» о нём. Всё стало так очевидно... Можно выгнать взросление, лишив человека тела. Но нельзя выгнать из вечного ребёнка пубертат. А ведь на момент своего превращения Оливер был как раз в самом цвету этого периода. Престону захотелось смеяться, от безумной иронии, но он приберег это до прихода Ангела. Харли был вечно недовольным дедом, даже когда ему было слегка за тридцать, потому он ворчал, гнал всех в шею, орал и вел себя так, словно все ему обязаны. А Оливер ребёнок, пусть и чрезвычайно умный, но сейчас он впервые чувствует то, что чувствуют обычные подростки, когда влюбляются. Ревность, непонимание, злость. Он проходит через это сейчас, потому что после того, как он стал игрушкой, было слишком много того, о чем нужно было думать. У мальчика заиграл очень поздний пубертат, почти с тридцатилетней заминкой. И Кэтби понимает, с пробирающим ужасом, чем это грозит. Ведь обычные подростки творят импульсивную хрень, вроде побега из дома, драки за гаражами, плачут в плечо друзей о том, какой объект любви дурак и так далее и тому подобное... Но Олли умный паучий шут, ему по обычным меркам уже едва ли не сорок лет, он десять лет держал своё собственное маленькое государство и был тираном, богом этого места. Он очень умный ребёнок в теле смертоносной машины и Престону совсем немного страшно, к чему приведёт наличие такого большого интеллекта в момент, когда пробудились пубертатные корни. Он надеялся, очень сильно надеялся, что крайности такого периода обойдут его стороной, но... — Престон, а как заниматься сексом? — однажды вечером, без каких-либо предисловий или хотя бы вопроса издалека, спросил Оливер и Кэтби чуть не захлебнулся глотком чая, который он решил сделать именно в этот роковой момент. — Что, прости? — сложно описать, сколько усилий потребовалось Пчелокису, чтобы не издать звуков, которые могут быть интерпретированы неверно. Он откашлялся, отставил кружку в сторону и посмотрел на Прототипа в ожидании, надеясь всеми фибрами души, что ему просто послышалось и спросить Шут хочет что-нибудь другое. — Как заниматься сексом? — А зачем тебе знать, как заниматься сексом? — если бы у Престона оставались волосы, то они сейчас встали бы дыбом. Ему казалось, что его маленькое пчелокиссово сердце к такому максимально не готово. Уиллард надеялся, что Прототип просто что-то перепутал. Около тридцати лет это существо не интересовало ничего, кроме создания лучшего места для себя и игрушек и тут вдруг... Секс. С чего бы вообще его заинтересовало что-то настолько приземлённое и человеческое... — Ну интересно мне. В теории я знаю, что это приятно. Но как на практике не понимаю. Расскажешь или у тебя тоже нет опыта? Престон не знал, смеяться или рыдать. За одно предложение Прототип умудрился поставить в тупик человека, который работал на фабрике хрен знает, сколько лет и видел уже все. Видимо, не все. Престон на своей разнообразной шкуре оценил, что такое объяснять взрослому существу, что такое секс. Он запинался, глотал слова, пытался как можно деликатнее подойти к вопросу. И отнюдь не потому что видел в Прототипе ребёнка. Нет, он давно уже вырос, но вот объяснять подобные вещи... Было странно, неловко, он никогда не говорил о чем-то подобном при жизни, просто потому что у него на первом месте была работа, поэтому объясняя Оливеру основы и общую концепцию, он думал, что сгорит со стыда раньше. Но... — Ага. А размеры имеют значение? — все также невинно спросил Прототип. Престон в этот момент уже желал избавиться от оков неловкости в этой бренной жизни и присоединиться к тем игрушкам, которые не угодили Оливеру и были уничтожены. Да, жить хотелось, но отвечать на подобные вопросы было слишком сложно, особенно, когда, что греха таить, Престона больше ебала жизнь, чем партнёры. — В каком смысле?.. — Соечка как-то обмолвился... — Нет. — Что нет? — шут склонил голову на бок. — Не слушай советы Доктора. Просто... Не слушай. Он тебе особо ничем не поможет. А про размеры тебе лучше пока не думать, тебе такое ни к чему, поверь мне. — Ну от этого же что-то зависит, разве нет? Теперь Пчелокису было очень интересно знать, что именно Харли успел рассказать почти невинному в сексуальном плане почти «ребёнку». Мысли были разные, но преимущественно... разные. И очень пошлые, как бы Престон не старался смягчать картинку, сделав в первую очередь скидку на то, что Олли может не все понять. — Ну, в целом... Влияет... — А на что? — Олли заинтересованно склонил голову набок. — Соечка начал рассказывать, но потом его закоротило, и он начал смеяться. — Ну как сказать... Престон пытался придерживаться почти невинной интерпретации. Вроде даже Оливер остался доволен, словно не замечая в каком кризисе оставил своего личного психотерапевта... Ангел, навестивший Престона позже, даже удивился, что Пчелокиса в таком разбитом состоянии. — Что-то происходит... Что-то происходит, Ангел... — тихо шептал Престон. — Он просто узнал о том, через что должен был пройти лет тридцать или сорок назад. Чего теперь возмущаться. — развел руками Ангел. — Хотя его неожиданный интерес к этой теме сам по себе странный, но может быть это одна из тех вещей, которые лишь временно увлекают его. — Он допытывался обо всем... — Опять же, не удивительно, он всегда стремится узнать всё, но опять же, будем надеяться, что эта тема увлекла его лишь временно. Теперь Кэтби приходилось слушать ещё и чужие мысли, которые с каждым новым днём становились всё более откровенными и желающими. Сомнений в том, что Прототип действительно влюбился не осталось уже ни у кого. Уиллард старается думать об этом как о чем-то неотвратимом. Любовь дала им больше возможностей и теперь он сам был более свободен и проводил время так, как хотел. Казалось бы, живи да радуйся. Три дня всё было спокойно, Престон даже успел восстановить ментальное здоровье и подумать, что все не так уж и плохо. Но, увы, жизнь очень не любит котика, а потому под вечер четвёртого дня в комнату завалился очень дерганный Соечка. — Что-то случилось? — буркнул Престон, стараясь вспомнить, когда успел стать бесплатным психологом для всех личностей завода? Ответа не было, возможности избежать выматывающих разговоров тоже, оставалось только смириться. — Где можно купить плейбой, сборник с порнографией и учебник по биологии за девятый класс? — А зачем здесь плейбой? — Это все, что тебя смутило?! — возмутился доктор. — В данном случае да. У нас есть учебники, нужно только спуститься в Плейкер и найти их в школе. Сборник самых разных... Порно записей... Думаю, найдется в раздевалках. Иногда совсем не хочется знать, кого и куда брали бы наши бравые работники. Ну а... Ладно, ещё один вопрос: записи нужны конкретно тебе, чтобы вспомнить какой была твоя жизнь на далёких жарких курортах лет двадцать назад? — последнее Кэтби спросил с неприкрытой издёвкой. — Понимаешь, наш ребёночек очень резко вырос, — также саркастично ответил Харли. — И он так долго допытывался, что такое жаркий секс, что я испугался, что придётся все показывать на себе с каким-нибудь болванчиком. А мне оно не надо, я с возрастом пристрастий не потерял и с кем попало снимать такое не буду. — А ты прям на своем главном мониторе ему покажи. Авось от отвращения он передумает, что ему такое надо. — хмыкнул Престон. Но потом устало вздохнул, — Ему ведь это не надо. Харли. Уведи его пристрастие в другое русло. — В какое? Как будто сам не знаешь, что если 1-0-0-6 что-то придумает, спокойствия не будет ни у кого. Кроме его дорогого Ангела, разве что... — Он просто не понимает, что хочет... — тихо ответил Престон. — Что? — Он не понимает, чего хочет, — повторил Престон. — Его лишили огромного пласта жизни и развития, Олли не умеет вести себя как человек с другими людьми, он привык к учёным и игрушкам, которые его боятся. Секс — это попытка облачить желание близости в понятный процесс, понимаешь? Когда человеку отрубают конечность, его долго мучают фантомные боли и ощущения, это может не пройти никогда. Олли — самый удачный прототип, — на этом слове Престон сделал акцент, — на пути к воскрешению Поппи. Ты думаешь, что Людвиг вспомнил о душе и психике? Нет! Он заботился только о том, чтобы приблизиться к своей мечте, вот и все. И мы не знаем очень многих подводных камней, ведь Эллиот всегда был очень скрытым. Сложно понять, что было у него на уме... Харли несколько раз хотел перебить, но чем больше Престон говорил, тем внимательнее доктор слушал и уже не пытался вставить слово. — Наша жизнь напоминает мне игру или книгу, в которой все ждут продолжения и интриг, в то время, как мы сами хотим просто жить полноценно. Это уже невозможно, потому что судьба захотела сделать нас игрушками — символом радости для других, но проклятием для нас самих, — но что ещё хуже мы не можем выйти наружу, не можем ничего исправить, не можем даже банально осознать себя. А кто-то ждёт новую главу и не думает о нас. Вот только, увы, мы не в книге, и этот кошмар происходит наяву. Харли помолчал какое-то время. Он опёрся механическими руками болванки о стол, где сидел Престон. — Но даже в этом кошмаре бывают просветы, ведь в конце концов мы живы, хотя кто-то уже умирал. Многие пережили ужас этих лет, кто-то нет. Но разве нам стоит думать о них, пока мы сами живы? — Разумеется стоит. Они наши ошибки, Харли. Все эти трупы... Убитые... По сути на наших руках. А обучение... Прототипа человеческим навыкам тоже входит в искупление наших грехов. Но... Он же не... Не человек больше. Харли согласно хмыкнул. Вопрос как-то сам собой сошел на нет. Харли взял вопрос на себя и как-то всё же увел Оливера с темы физической близости. Живи да радуйся, казалось бы. Жить да радоваться им пришлось недолго. Случайность разрушила мирный порядок, а самый добрый человек на фабрике оказался на волосок от смерти. Ровно в тот день всё пошло наперекосяк. Эти дни, недели, месяцы превратились в одну сплошную стагнацию. Прототип почти перестал говорить. А если и говорил, то словно бы не с ними, словно был ещё кто-то, кто поддерживал его. Это пугало больше всего. Прототип мог избавиться от воспоминаний и жить дальше, но не захотел. Как не захотел обращать еле живого Ангела в игрушку. Невиданное ранее желание сохранить жизнь в первозданном теле. Сам Престон пытался поддерживать Прототипа, но тот закрылся в себе, как и много лет назад. Их так резко откатило назад в отношении, что Уиллард опасался, что в своем состоянии Оливер попробует его убить, чего, к счастью, так и не случилось. Однако, худшими днями для него стали две недели перед концом этого кошмара. Он плохо помнит, в какой именно момент всё началось. Помнит только, как Оливер вернулся в логово, закрылся в своем гнезде и потом провал длиной в полторы недели. Кажется, он пытался уйти, но закрытая дверь не позволила. Он видел множество образов. Кошмаров. Трупов. Бывших коллег. Он думал, что умирает, разлагается и был готов действительно отдать богу душу. Возвращение Ангела было ничем иным, как чудом. Мужчина выхаживал его почти неделю, пока паучий шут был наказан и подходить к Престону ему запретили. Но когда все наладилось и состояние Оливера полностью восстановилось, Ангел всё же разрешил ему навестить старого друга. — Прости меня, Престон... — Олли, уже совсем оправившийся, впервые действительно искреннее извиняется, пока Ангел наблюдает со стороны. Пчелокиса поднимает лапку и похлопывает по острым когтям. — Заставил же ты нас переживать. Не делай так больше. Прошу тебя. Что моя смерть... Если тебя не станет, фабрика... Мы ведь совсем не справимся без тебя и... Без Ангела. Так что не твори такого больше, Оливер. Паук медленно кивнул, признавая чужую правоту. Без Ангела фабрика может жить, не идеально, но возможно, но без Прототипа всё может рухнуть...