Один в поле не воин

Хюррем спала, а Сулейман так и остался сидеть рядом, охраняя её сон, как самое драгоценное сокровище во всей его огромной империи. Он смотрел, как мерно вздымается её грудь, как расслабились черты её измученного лица, и чувствовал, как его собственное сердце, казалось, бившееся в паническом ритме весь последний месяц, наконец-то замедляет свой бег. Она спала. По-настоящему спала. И это было его первой, пусть и маленькой, победой. Утро пришло тихо, прокравшись в покои сквозь плотные шторы. Сулейман не спал всю ночь. Он лишь изредка опускал голову на край кровати, прислушиваясь к её дыханию, но не позволял себе погрузиться в сон. Он боялся, что если закроет глаза, то боль вернётся и снова поглотит её, а его не будет рядом, чтобы помочь. Когда Хюррем открыла глаза, первым, что она увидела, было его лицо. Он сидел в той же позе, его рука по-прежнему покоилась на её животе, а в глазах читалась бесконечная усталость и нежность. — Ты не спал, — это был не вопрос, а утверждение. Её голос был слаб и хрипел от долгого молчания и слёз. — Я охранял твой сон, моя госпожа, — тихо ответил он, и уголки его губ тронула слабая улыбка. — Как ты себя чувствуешь? Она прислушалась к себе. Тупая, ноющая боль всё ещё была там, внизу живота, но той острой, разрывающей пытки, что сводила её с ума вчера, не было. — Лучше, — прошептала она. — Не так сильно болит. — Слава Всевышнему, — выдохнул он с искренним облегчением. Он осторожно убрал руку и помог ей немного приподняться на подушках. — Эсма принесёт бульон. Ты должна поесть. Хоть немного. Хюррем хотела возразить, аппетита не было совсем, но, увидев умоляющий взгляд Сулеймана, лишь молча кивнула. Она больше не хотела причинять ему боль своим сопротивлением. Она видела, как он измучен, как осунулся и похудел за этот месяц. Он страдал вместе с ней, и это осознание пронзило её сердце острой жалостью. Когда Эсма принесла поднос с дымящейся пиалой, Сулейман взял его сам. — Можешь идти, Эсма. Я сам покормлю госпожу. Служанка, удивлённо округлив глаза, поклонилась и бесшумно вышла. Сулейман сел на край кровати, зачерпнул ложкой немного бульона, подул на него и осторожно поднёс к губам Хюррем. — Давай, моя любовь. Ради нашего ребёнка. Она послушно открыла рот. Бульон был тёплым и почти безвкусным, но она сделала глоток. Потом ещё один. И ещё. Она съела почти половину пиалы, прежде чем слабо покачала головой. — Больше не могу. — Хорошо, — не стал настаивать он. — Это уже больше, чем за всю прошлую неделю. Он поставил поднос на столик и снова сел рядом, взяв её за руку. Они сидели в тишине. Но это была уже не та гнетущая, тяжёлая тишина отчаяния, что царила в этих покоях месяц. Это была тишина понимания, тишина, в которой они заново учились быть вместе. — Сулейман, — начала она, и её голос дрогнул. Он тут же сжал её руку крепче, давая понять, что слушает. — Я… я хочу тебе рассказать. Он молча кивнул, весь обратившись в слух. — Я так устала, Сулейман… так устала… — всхлипывала она. — Каждый день… каждый день просыпаться и готовиться к битве… Ждать удара… от твоей матери, от сестер, от Махидевран, от Ибрагима… Ждать, что ты снова мне не поверишь… Снова выберешь их, а не меня… — Он крепче прижал ее к себе, давая ей опору. — Я всегда была одна… — продолжала она, ее голос был полон невыразимой горечи. — Когда меня избила Махидевран в коридоре, я была одна… Когда меня пытались зарезать, я была одна… Когда мое лицо горело, я была одна… Я кричала тебе, звала на помощь, но ты был так далеко… Ты всегда был так далеко… Ты приходил потом, когда все уже случилось, обещал наказать… и ничего не делал! И я снова оставалась одна, с этой болью, с этим унижением, и знала, что завтра они придумают что-то новое… Я так боялась за детей. Сулейман, ты даже представить себе не можешь, как сильно я боюсь за наших сыновей и мою луноликую Михримах. Если я умру, их уничтожат. Мне никогда не нужна была эта власть, мне было достаточно твоей любви. Но я слишком быстро поняла правила игры и приняла их. Да, я была жестокой, шла по головам и я не горжусь этим. Но если бы мне пришлось пережить всё с самого начала, я бы сделала все точно так же. Потому что это единственный шанс защитить моих детей. Их никто не любит, Сулейман. Никто не любит. Даже слуги раньше не называли моих сыновей шехзаде. Для всех здесь мои дети были, как кость в горле. И мне пришлось защищать своих львят собственными силами. Тебя никогда не было рядом, Сулейман. Никогда... Он слушал, и каждое её слово было подобно удару кинжала в его сердце. Он был правителем мира, но был так слеп. Он видел её борьбу за власть, её интриги, её ярость, но он никогда не видел того, что стояло за всем этим — первобытный, животный страх матери за своих детёнышей. Она не боролась за троны и титулы. Она боролась за их жизни. — Я должна была быть сильной, — продолжала она, захлёбываясь слезами. — Я не имела права плакать. Не имела права болеть. Если бы они увидели мою слабость, они бы разорвали меня на части. И моих детей вместе со мной. Я улыбалась, когда мне хотелось выть от боли. Я смеялась, когда мою душу рвали на куски. Я притворялась… я так долго притворялась, что уже забыла, какая я на самом деле. Он гладил её по волосам, по спине, качал её в своих объятиях, как маленького ребёнка, и шептал: — Прости меня. Прости, моя Хюррем. Я был слеп. Я был глух. Я видел только то, что хотел видеть. Я заставлял тебя бороться в одиночку. Прости меня. Он гладил ее по спутанным волосам, по дрожащей спине, и шептал, шептал без конца. — Я здесь, Хюррем. Теперь я здесь. Я больше никогда не оставлю тебя одну. Прости меня. Прости, что меня никогда не было рядом. За то, что я был слеп к твоим страданиям. И глух к твоим крикам о помощи. Прости, моя душа, прости. Она плакала долго, выплёскивая всю ту боль, всю ту горечь и страх, что копились в ней годами. Она рассказывала ему обо всём: о каждом косом взгляде, о каждом ядовитом слове, о каждой бессонной ночи, проведённой в страхе за детей. Она говорила, а он слушал, и с каждым её словом он всё яснее понимал, какой невыносимый груз она несла на своих хрупких плечах. Он понял, что её депрессия — это не просто последствие яда. Это была усталость. Смертельная усталость души, которая слишком долго была сильной. Когда поток слёз иссяк, она обессиленно откинулась на подушки. Она была бледна и измучена, но в её глазах появилось что-то новое. Облегчение. Словно с души сняли камень, который давил на неё много лет. — Теперь ты не одна, — твёрдо сказал Сулейман, глядя ей прямо в глаза. — Слышишь меня, Хюррем? Ты больше никогда не будешь одна. Я не позволю. Я буду твоей силой. Я буду твоей стеной. Я буду сражаться за тебя и за наших детей. Тебе больше не нужно притворяться. Он говорил это с такой уверенностью, с такой непоколебимой решимостью, что она поверила. Впервые за долгие годы она почувствовала, что может опереться на кого-то, что ей не нужно держать оборону против всего мира в одиночку. Она слабо кивнула, и он нежно поцеловал её в лоб, потом в осунувшиеся щёки, в уголки губ. — Отдыхай, моя душа. Тебе нужны силы. Он помог ей улечься удобнее, укрыл одеялом. Её эмоциональное истощение было так велико, что она почти сразу провалилась в сон, но на этот раз это был не тревожный, полный кошмаров сон, а глубокий, исцеляющий. Сулейман вышел на балкон, чтобы глотнуть свежего утреннего воздуха. Стамбул просыпался, но Повелитель не видел его красоты. Перед его глазами стояло заплаканное, измученное лицо жены. Её слова эхом отдавались в его голове, каждое из них — обвинение в его слепоте, в его эгоизме, в его неспособности защитить самое дорогое, что у него было. Он думал, что даровал ей свою любовь, свой статус, своё сердце, и этого было достаточно. Каким же он был глупцом. Он поместил её в клетку с хищниками и удивлялся, почему она выпускает когти. Он требовал от неё покорности и мягкости, не понимая, что эти качества были бы для неё смертным приговором. Но теперь всё изменится. Он больше никогда не будет слеп к страданиям жены. Он бесконечно говорил, что она сильная и справится сама. Но она была одина в своей войне. А один в поле не воин. Поэтому теперь настала его очередь бороться. Он будет бороться за неё. За её жизнь, за её смех, за её спокойствие и любовь.