Три слова.

Гарсеса разбудил грохот сапог по лестнице. Кто-то бежал, кричал, стучал в двери. Он вскочил раньше, чем открыл глаза — тело помнило войну лучше, чем разум. Через минуту он уже был во дворе, где капитан, полностью одетый и при оружии, разговаривал с посыльным из штаба. — Партизаны, — сказал Видаль, когда Гарсес подошёл. — Замечены в соседней деревне. Жгли склады с продовольствием. Ушли в горы. — Сколько их? — Неизвестно. Но мы их найдём. В голосе капитана не было злости. Была спокойная, холодная решимость хищника, который вышел на охоту. Гарсес знал это выражение лица. И знал, что за ним последует. Видаль поднял отряд за десять минут. Сам повёл людей в горы, даже не взглянув на карту. Гарсес шёл рядом, как тень, не отставая ни на шаг. Он чувствовал напряжение, которое исходило от капитана — невидимое, но почти осязаемое, как жар от раскалённого железа. Они прочёсывали лес несколько часов. Утро было холодным, сырым, туман висел между соснами, как призрачная паутина. Каждая ветка, каждый камень казались подозрительными. Гарсес слышал, как позади тяжело дышат солдаты, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то спотыкался. Видаль шёл впереди, не оглядываясь. Он двигался так, словно знал, куда идёт, хотя Гарсес понимал: капитан просто чует след. Как волк. Как зверь, для которого лес — дом. Они наткнулись на следы около полудня. Свежие — примятая трава, сломанные ветки, отпечатки подошв на влажной земле. Небольшой отряд, человек пять-шесть, уходил вверх, к скалам. Видаль поднял руку, приказывая остановиться. — Они здесь, — сказал он тихо. — Гарсес, вы со мной. Остальные — замыкание. Они двинулись дальше вдвоём. Лес становился гуще, ветви цеплялись за одежду, корни норовили сбить с ног. Гарсес шёл за капитаном, чувствуя, как колотится сердце. Не от страха — от близости. Партизаны заметили их первыми. Выстрел грянул неожиданно, эхо раскатилось по ущелью, распугивая птиц. Пуля пробила кору сосны в трёх метрах от них, выбив фонтанчик щепы. — Ложись! — крикнул Гарсес, хватая капитана за рукав. Но Видаль не лёг. Он шагнул вперёд, спокойно, будто шёл на прогулку, и выстрелил в ответ. Один раз. Коротко. Там, за деревьями, кто-то вскрикнул. — За мной! — приказал капитан и побежал. Гарсес бросился следом, не думая, не соображая, просто повинуясь приказу, который стал инстинктом. Пули свистели вокруг, одна прожужжала у самого уха, обжигая кожу. Он упал, но тут же вскочил, не чувствуя боли, не чувствуя страха — только одну мысль: не отстать, быть рядом, защитить. Видаль уже был у скалы, за которой прятался партизан. Короткая схватка — капитан выбил винтовку, ударил прикладом, и партизан рухнул на землю, обезоруженный, с разбитым лицом. — Живой? — спросил капитан, даже не запыхавшись. Гарсес подошёл, придерживаясь за ствол дерева. Только сейчас он заметил, что ухо горит огнём, и, когда опустил руку, пальцы стали красными. Кровь текла по шее, заливая воротник. — Так точно. Живой. Видаль посмотрел на его ухо, на кровь, на то, как Гарсес пытается скрыть боль. Взгляд его стал другим — не командирским, не холодным. В нём появилось что-то, от чего у Гарсеса перехватило дыхание. — Царапина, — сказал капитан. — Повезло. Но голос его дрогнул. Совсем чуть-чуть. Настолько, что Гарсес мог бы подумать, что ему показалось. Если бы не смотрел в эти серебряные глаза, в которых на мгновение промелькнуло что-то, похожее на страх. — Мой капитан, я... — Потом, Гарсес. Сначала — пленный. Гарсес кивнул, взял партизана за шиворот, потащил к остальным. Кровь всё ещё текла, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только взгляд капитана, который провожал его всю дорогу. --- Вечером, когда вернулись на мельницу, Видаль подозвал его: — Зайдите в лазарет. Пусть обработают. — Есть. Гарсес пошёл, но задержался у двери. Оглянулся. Капитан стоял у окна, смотрел на закат. Спина прямая, руки за спиной. Один. Но теперь Гарсес знал то, чего не знал раньше. Он развернулся и пошёл обратно. — Мой капитан. Видаль обернулся. В его глазах мелькнуло удивление. — Я хотел сказать... — Гарсес запнулся, чувствуя, как горят щёки. — Сегодня, когда вы пошли вперёд, под пули... Я испугался. — Вы боялись за себя? — Нет, — Гарсес посмотрел капитану прямо в глаза. — За вас. Тишина повисла в комнате, тяжёлая, звенящая. Капитан смотрел на него долго, очень долго. Гарсес чувствовал, как этот взгляд проникает в него, переворачивает что-то внутри, оставляет след, который не смыть. — Гарсес, — сказал наконец Видаль. Голос его был тихим, почти шёпотом. — Вы хороший солдат. Не портите свою карьеру глупостями. — Я не о карьере, мой капитан. Видаль отвернулся к окну. Закат догорал, окрашивая его силуэт в алый цвет. — Идите в лазарет, сержант. Это приказ. Гарсес вышел. В коридоре он прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышит весь гарнизон. На губах остался привкус крови — своей или чужой, он не разбирал. Он знал теперь точно. То, что он чувствовал к капитану, не имело названия. Не имело права на существование. Но оно было. Оно росло в груди, пускало корни, прорастало сквозь рёбра, сквозь уставы, сквозь страх и войну. И он ничего не мог с этим сделать.